Вечно не вовремя

Я нашла её там, когда пришла просить дополнительную порцию похлёбки для Шмыга. Не то чтобы я собиралась признаваться в существовании третьего ужина. Просто зверёк рос на глазах и уже успел прогрызть карман моего единственного приличного платья.

— Что случилось?

Мара сложила лист вчетверо. Слишком аккуратно для человека, у которого дрожат руки.

— Младший брат пишет. У нас в селе замёрзла мельница. Не от холода. Магический жернов остановился, и никто не может заставить его вращаться. Потом умерли огоньки у дороги. А вчера сломался родник: вода перестала подниматься.

— Можно починить?

— Местный мастер пытался. У него перестала зажигаться даже свечка. Он говорит, будто сила утекает в землю. Отец собирается переезжать, только куда? Землю не продать. Кто купит поле, которое не может напоить себя?

Я вспомнила сухой колодец в Липовом Броде. Там женщина носила воду шесть часов из другого селения, а городской сборщик, проезжая мимо, назвал её жалобы преувеличением.

— В столице всё светится даже в уборных, — сказала я. — Может, здесь знают, как помочь.

Мара невесело усмехнулась.

— Здесь знают. Здесь не хотят слышать.

Я пообещала выяснить, кому можно показать письмо. Давать обещания было одной из дурнейших моих привычек. Как правило, после них приходилось делать нечто, для чего у меня не было ни денег, ни положения, ни достаточного количества здравого смысла.

В архиве находились карты магических источников. Я отыскала Лиственскую долину — край, где родилась Мара. На старой карте через её деревню проходили семь тонких синих линий, похожих на корни дерева. На новой — четыре. Остальные были аккуратно соскоблены. Бумага в этих местах истончилась, но под ней виднелись прежние чернила.

— Вы изучаете гидрологию? — раздалось над плечом.

Я подскочила и почти прищемила палец линейкой. Рядом стоял молодой придворный маг в тёмно-синем жилете. У него были медные волосы, тонкие очки и выражение человека, который не привык встречать в архиве ничего неожиданного, кроме опечаток.

— Я изучаю способы испортить вам день, — сообщила я. — Судя по лицу, наука перспективная.

— Лоран Тесс, младший инспектор магических сооружений. А вы, должно быть, пресловутая госпожа Лирен.

— Пресловутая? Мне нравится, как быстро растёт моя известность.

Он приложил к карте латунный круглый прибор, напоминавший испорченные карманные часы. Стрелка нервно заскользила по делениям, затем встала против севера.

— В некоторых провинциях идут плановые перенастройки каналов, — произнёс он.

— Плановые? Люди в деревнях перестали получать воду.

— Техническое обслуживание причиняет временные неудобства.

— Надеюсь, когда у вас выкачают кровь, лекарь тоже назовёт это временным неудобством.

Он вздрогнул.

— Вы делаете выводы без подготовки.

— А вы — без совести?

Я пожалела о словах немедленно. Лоран побледнел, но не ушёл. Он снова положил прибор на карту и произнёс уже тише:

— Я сам составлял расчёты для северных ветвей. По моим цифрам потеря должна была составить не более одной двадцатой. Если ваш случай действителен, кто-то менял данные после проверки.

Это прозвучало не как оправдание, а как начало страха.

Мы договорились проверить старые ведомости. Он взял мои записки, велел никому не говорить об источнике сведений и обещал вернуться через два дня.

Не вернулся.

На следующий день после разговора с Лораном я не смогла удержаться и явилась к магической палате с самым невинным выражением лица. Оно у меня получилось таким неубедительным, что караульный без лишних вопросов записал моё имя в журнал нарушителей.

Магическая палата находилась в башне с зелёными окнами. Даже воздух там пах дорогой магией: острым озоном, раскалённой медью и чем-то сладким, как перезревшие яблоки. Через приоткрытую дверь я увидела Лорана, склонившегося над прибором. Между двумя кристаллами текла тонкая полоска света, а на стене проецировалась карта северных деревень.

— Я сказала себе, что не стану вмешиваться, — начала я из-за косяка. — Но моё слово, к сожалению, не обладает юридической силой.

Он едва не уронил линейку.

— Как вы сюда попали?

— Сначала по лестнице. Потом вопреки здравому смыслу.

Лоран поспешно закрыл прибор тканью. Я успела заметить цифры: ноль, пять, девять — и красную черту, уходившую за пределы шкалы.

— В моих расчётах нет этой черты, — прошептал он. — По официальной таблице потери в Лиственской долине не превышают допустимого уровня. А прибор показывает, что изъято почти всё.

— Значит, таблица врёт.

— Таблица сама ничего не делает. Кто-то заменил исходные измерения, и под ними стоит моя подпись.

Я впервые увидела, как мужчина, привыкший спорить обо всём, по-настоящему испугался. Он снял очки и сжал переносицу.

— Если я заявлю об этом сейчас, меня обвинят в подлоге. А если промолчу, значит, буду соучастником.

— Поздравляю. Вы наконец приблизились к обычному положению вещей: правильный поступок оказался самым неудобным.

Он не улыбнулся.

— Вы не понимаете. Здесь не просто ошибка. Кто-то излучает обратную волну, которая гасит дар тех, кто рядом с источниками. Я был уверен, что такой способ невозможен.

Под тканью кристалл коротко вспыхнул. Шмыг прижался ко мне и затрясся. Лоран посыпал прибор солью, и свет погас.

— Уходите, — сказал он. — Если они узнают, что вы видели…

Я хотела спросить «кто», но в этот момент по лестнице поднялись шаги. Лоран сунул мне скомканный чертёж, на котором возле семи линий стояла пометка «обратный зажим», и вытолкал за боковую дверь. Я провела в тесной кладовой добрых десять минут, стоя среди вёдер с медными обручами и размышляя, почему все мои знакомства так быстро перерастают в вопрос о сохранении жизни.

Выбравшись наружу, я обнаружила, что чертёж пах тем же чёрным стеклянным песком, который остался после исчезновения жалоб. Это было первое вещественное доказательство, которое мне удалось не уронить и не потерять. Я даже поздравила себя. Несколько часов спустя оно промокло под дождём, но я предусмотрительно успела перерисовать схему на обратной стороне собственного списка жалоб.

Вечером третьего дня я увидела его в коридоре, где он беседовал с советником Варраном. Лоран стоял бледный, без очков, а советник держал ладонь у него на плече с почти отеческой нежностью. На руке Варрана сверкнул перстень с семью корнями.

Когда они ушли, Шмыг, прятавшийся у меня в воротнике, протяжно заскулил. Я посмотрела на место, где стоял Лоран. Снизу, сквозь пол, тянуло знакомым ледяным звоном.

Я ещё не знала, что страшнее: когда дворец скрывает тайны или когда он начинает понимать, что ты их ищешь.

Было во дворце одно место, которое я сразу невзлюбила: зимняя оранжерея. Не из-за цветов — цветы ни в чём не виноваты. Но под её стеклянным куполом среди ноябрьского холода цвели огромные розы, и каждый бутон сиял внутренним светом. Они напоминали мне улыбки людей, которым никогда не приходилось считать медяки.

В оранжерею меня отправили за старым реестром закупок. Хранитель растений, маленький господин с тонкими усиками, велел ничего не трогать. Я кивнула и почти сразу задела локтем корзину с пустыми горшками. Обычное начало хорошего дня.

Пока я собирала землю, Шмыг спрыгнул с плеча и умчался между рядами белых роз. Я бросилась за ним и наткнулась на тонкую трубку, уходившую в грунт. По трубке медленно текла золотистая жидкость, похожая на расплавленный свет.

— Это полив? — спросила я садовника, когда тот обнаружил меня стоящей на коленях среди кустов.

— Питание, — ответил он раздражённо. — Его присылают из королевской магической палаты. Идите прочь, здесь всё дорого стоит.

Я вспомнила о сухом роднике Мары и невольно коснулась трубки. Меня охватил холод; на мгновение я ощутила, как далеко-далеко, за городскими стенами, пересохшая земля тянется к тому самому свету, который здесь тратят на розы.

— У вас всё хорошо? — спросил садовник.

— Прекрасно. Я просто впервые увидела, как поливают деньги.

Он прогнал меня. Но, возвращаясь с реестром, я заметила у стеклянной двери королеву Альвину. Она стояла одна, без фрейлин, и смотрела на расцветший сад без малейшего удовольствия.

— Красиво, не правда ли? — спросила она.

— Поразительно, — ответила я. — Особенно если не знать, откуда берётся вода.

Королева посмотрела на меня. Я приготовилась к немедленному увольнению, но она лишь сказала:

— Красота иногда оказывается самым удобным способом не видеть цену.

Этот разговор продлился всего несколько мгновений, но запомнился мне сильнее любого приказа.

После разговора с королевой я ещё некоторое время бродила между стеклянными стенами, не решаясь выйти. В этой части сада росли не розы, а крошечные деревца в глиняных горшках. На некоторых висели серебряные таблички с названиями городов. Лиственская долина была представлена сухим деревцем, по стволу которого шла глубокая трещина.

Рядом стояла пожилая садовница. В отличие от своего начальника, она не попыталась меня прогнать. Просто подала маленький совок.

— Если уж стоите, подсыпьте земли. Корням холодно.

Я подчинилась. Земля в горшке оказалась серой, как зола. Я осторожно насыпала её вокруг стволика и почувствовала под пальцами слабую пульсацию — будто далеко отсюда звонил колокол, до которого не долетал звук.

— Отчего его не поливают тем же светом, что розы? — спросила я.

— Он не принимает чужой силы. Королева когда-то велела собрать здесь живые отростки всех провинций, чтобы помнить, чем держится страна. Потом пришёл советник и приказал питать только парадную часть сада.

— А королева?

Садовница долго обрывала сухой лист.

— Королева помнит. Иногда память — единственное, что оставляют человеку при дворе.

За стеклом я увидела Альвину. Она беседовала с мужчиной в зелёной мантии, с тем самым изысканным холодом, который я прежде наблюдала только у госпожи Бренн перед выговором. До нас долетели обрывки слов: «список северных прошений», «не согласно печати», «до зимы». Мужчина быстро поклонился, но в его движении было больше угрозы, чем почтения.

— Кто это? — прошептала я.

— Казначейский поверенный. Слушает иногда лучше, чем следует. А говорит только то, за что ему платят.

Садовница окликнула меня уже у дверей.

— Девочка. Ваш серый спутник снова в корнях копается.

Шмыг стоял на краю клумбы, наклонив уши в разные стороны. Одно светилось мягким голубым, другое было тусклым, как промокшая бумага. Под его лапами проходила едва видная борозда, заполненная искусственной серебристой землёй.

— Уведите его, — попросила старуха. — Магическая служба не любит, когда кто-нибудь трогает подводящие трубы.

— А эти трубы что-нибудь подводят? — спросила я.

— Жизнь, так нам говорят. Только мои яблони от такой жизни перестали давать плоды.

Она отвела меня к дальней стене, где росло кривое деревце с узкими красными листьями. Оно было посажено сорок лет назад, ещё её отцом, и прежде цвело даже в скудные годы. Теперь его корни обнимали хрустальную трубку, словно верёвку на горле.

— Каждый месяц мне присылают удобрения и приказывают увеличивать сияние, — сказала садовница. — Цветы сияют, а земля мертвеет. У меня дед без всякой учёности знал: если землю всё время просить, а ничего не возвращать, она перестаёт слушать.

Шмыг осторожно соскользнул вниз, обнюхал трубку и замер. Из серебристой почвы поднялся тонкий запах дождя. Я увидела, как по одному его уху пробежал слабый огонёк и тут же погас.

— Ему больно? — спросила я.

— Путевым моховикам не положено жить рядом с переломанными магическими ручьями, — сказала садовница. — Их уши привыкли слышать течение. Когда течение запирают, они слышат только стену.

Я подняла зверька на руки. Он не пытался вырваться — это напугало меня сильнее обычных укусов.

Садовница дала мне горшочек с обычной землёй, не тронутой дворцовой алхимией. Велела поставить рядом с его спальным местом. Возможно, от земли будет пахнуть лесом, который он ещё помнит.

Когда я подняла глаза, садовница уже исчезла за пальмами. Зато на краю горшка лежала маленькая стеклянная бусина с семью тонкими бороздками. Я спрятала её в ладонь. Позже Эдран скажет мне, что такие бусины использовали для старых схем распределения потоков, ещё до появления накопителей.

Тогда я ничего этого не знала. Мне казалось только, что мёртвое деревце в горшке было не украшением, а предупреждением, которое кто-то старательно прятал среди цветов.

Вечером Шмыг долго спал, зарывшись в этот горшок по самые уши. Мои единственные чистые простыни стали похожи на поле после распутицы. Я не ругала его. Впервые мне пришло в голову, что у зверька тоже был дом и что исчезновение магии отняло его раньше, чем он встретил меня.

Глава седьмая. Клинок и осенний бал

Позднее за оранжереей меня остановил человек в сером плаще. Он хотел узнать, что именно я увидела возле розовых кустов. Я ответила, что если ему интересны садоводческие подробности, лучше обратиться к человеку с усиками. Незнакомец положил руку мне на плечо так сильно, что я поняла: шутка не удалась.

— Ты слишком много бродишь, девочка.

— Это моя старая привычка. Зато очень полезная для ног.

Он потащил меня в сторону боковой двери. Я попыталась вырваться, ударила его каблуком, потеряла один башмак и с грохотом влетела в стойку для лопат.

Северин появился в тот момент, когда неизвестный приставил мне нож к горлу.

— Руки убрал, — произнёс он тихо.

— По приказу…

— Скажешь мне имя того, кто приказал. Потом.

Мужчина отпустил меня и бросился бежать. Северин не стал преследовать: сначала поймал меня, когда ноги подкосились, и только затем подал знак дежурным стражам.

— Я ведь велел держаться подальше от подозрительных мест, — произнёс он.

— Оранжерея была официально признана подозрительной? Тогда у вас следует пересмотреть указатели.

Он опустился передо мной на одно колено и помог надеть потерянный башмак. Я смотрела на его тёмную макушку и не знала, куда девать руки. Вдруг эта суровая фигура показалась мне нелепо уязвимой: начальник Ночной стражи, который не умеет просить человека быть осторожным, но способен молча поправить ремешок на его старой обуви.

— Ты не виновата, что кто-то решил тебя запугать, — сказал он, не поднимая головы.

— А я уже собиралась обвинить собственный неудачный выбор обуви.

Он поднялся, придержал меня за локоть и проводил до архива. По дороге мы почти не говорили. Но там, где его рука касалась моей, мне впервые за много недель было спокойно.

Подготовка к балу началась за шесть дней, и всё это время дворец походил на муравейник, который кто-то осыпал драгоценными камнями. Слуги таскали тяжёлые ковры; маги репетировали сияние потолка; придворные обсуждали, на чью сторону улыбнётся принц. Мара рассказывала мне об обычаях так подробно, словно готовила к битве.

— Не смотри на графа Ниселя слишком долго. Он решит, что ты хочешь украсть его сердце или кошелёк.

— Оба предположения чрезвычайно смелые.

— Леди Селин не перечь. Она добрая, но её отец не добрый. А Северину Вальду вообще лучше не попадаться на глаза.

— Поздно. Мы с ним уже знакомы.

— Вот ведь несчастье, — искренне сказала Мара.

Ещё в начале приготовлений к осеннему балу госпожа Бренн немедленно велела мне держаться от гостей подальше.

— Даже если начнётся пожар? — уточнила я.

— Особенно если начнётся пожар.

В день бала одна из служанок заболела, и мне выдали поднос, двадцать четыре бокала и наставление «не создавать происшествий». Я решила, что две последние вещи невозможно совместить, но благоразумно промолчала.

Так вместо безопасной пыли архива мне досталось место в малой галерее, среди нарядных гостей и хрупких бокалов.

Я никогда прежде не видела столько драгоценностей на живых людях. Они сверкали в волосах, на шеях, на пальцах, даже на пряжках туфель. Магические огни плавали под расписным потолком, а огромные зеркала делали зал бесконечным.

Среди этого великолепия я чувствовала себя старой пуговицей, случайно закатившейся в шкатулку с алмазами.

У блестящих гостей было удивительное свойство: чем громче они рассказывали о чести своего рода, тем чаще норовили наступить кому-нибудь на ногу. За первый час я потеряла одну туфлю под юбкой герцогини и нашла её благодаря лакею, который пообещал молчать в обмен на лишнюю булочку. Я чувствовала себя участницей сложного тайного заговора, цель которого состояла в сохранении обуви.

На другом конце зала леди Селин стояла рядом с графом Ниселем. Он держал её за запястье без видимого усилия, но так крепко, что на белой коже выступали красные полосы. Я видела это, потому что несла мимо вино и имела редкое преимущество: меня можно было не замечать, даже когда я почти стояла на чьём-то подоле.

— Улыбнитесь, дорогая, — сказал граф. — Посол смотрит.

Она улыбнулась. Получилось красиво и совершенно безжизненно.

Позднее я нашла её у узкого окна за музыкальной галереей. На подоконнике стоял бокал, к которому она не притронулась.

— Вы замёрзнете, — заметила я.

— Что ж, это было бы убедительным поводом уйти домой.

— Боюсь, во дворце и мёртвому человеку сначала придётся получить разрешение у госпожи Бренн.

Селин неожиданно рассмеялась. Смех оборвался так быстро, будто она сама испугалась собственного голоса. Лента на её запястье съехала; я увидела синяк и поспешно перевела взгляд на стекло.

— Простите, — сказала она. — Вы всегда шутите, когда вам неловко?

— Нет. Иногда я падаю. Шутить дешевле.

За окном фонтаны выбрасывали светящиеся струи. Среди промозглой позднеосенней сырости розы на клумбах раскрывались так пышно, словно садовники заключили отдельное соглашение с летом. Я вспомнила детей из города, которые жаловались на холод в спальнях, и невольно нахмурилась.

— Вам не нравятся чудеса? — спросила Селин.

— Нравятся. Просто я не привыкла, что для одних людей они цветут, а для других их не хватает даже на кружку тёплой воды.

Она посмотрела на меня внимательно, без прежней придворной снисходительности. Возможно, ей впервые за долгое время позволили говорить о чём-то, кроме нарядов и будущего брака. Но признаться в этом она не успела: в коридоре послышались шаги Ниселя. Леди вздрогнула раньше, чем показался сам граф.

Я схватила стоявший у стены пустой поднос и громко произнесла:

— Госпожа, вам велено выбрать украшение для следующей перемены блюд. Изволите предпочесть серебряное или серебряное?

Селин растерянно моргнула.

— Полагаю, серебряное, — ответила она, с трудом удерживая улыбку.

Нисель остановился, окинул меня презрительным взглядом и предложил не задерживать даму разговорами. Я присела в том, что надеялась выдать за реверанс, и случайно стукнула подносом о дверь.

— Удивительное мастерство, — холодно произнёс граф.

— Практикуюсь ежедневно, ваша милость. Пока больше успехов в ударных инструментах.

Когда он увёл Селин, я осталась у окна, ощущая нелепую смесь стыда и ярости. Богатые люди часто позволяли себе вещи, за которые бедного выталкивали бы с улицы. Но если человек распоряжался чужим страхом так же легко, как музыкой на балу, его почему-то называли хорошей партией.

Мара нашла меня за занавеской.

— Ты снова говорила с графом? — спросила она почти шёпотом.

— У нас короткая и содержательная беседа. Он меня ненавидит, я отвечаю взаимностью.

— Он опасен, Ива.

— Мне уже начали выдавать это предупреждение вместе с завтраком. Удобно, что разнообразия не требуется.

Мара не улыбнулась. Она рассказала, что перед праздником камеристку леди Селин наказали за потерянную серьгу, хотя украшение позже обнаружилось в покоях самого графа. Девушка просидела ночь под замком и едва не потеряла место. На следующее утро Селин выпросила для неё прощение — и получила от жениха дорогой браслет, который почти не снимала.

— Видишь? — сказала Мара. — Иногда подарки означают совсем не то, что кажется.

Я опустила глаза на свою заштопанную манжету. До этой минуты я искренне считала, что самым неприятным подарком в жизни был плед, от которого у меня постоянно чесалась шея. Оказалось, я недооценивала человеческую изобретательность.

Вернувшись в зал, я заметила, что браслет Селин мерцал не в такт прочим украшениям. В маленьком камне то и дело возникала тёмная точка, словно кто-то заглядывал через него из другого помещения. Шмыг зашевелился у меня под воротником, недовольно засопел. Я прижала к груди поднос, пытаясь скрыть его движение.

— Что-то не так? — раздался знакомый голос.

Северин возник рядом совершенно бесшумно. Существовали люди, которым хватило бы этого таланта для карьеры привидения, но он, к моему глубокому сожалению, решил служить государству.

— Скажите, — спросила я, — бывают украшения, которые слушают чужие разговоры?

Его лицо изменилось совсем немного — исчезла усталость, появилось сосредоточенное спокойствие, от которого мне обычно хотелось немедленно проверить, где ближайший выход.

— Откуда у вас такой вопрос?

— Из наблюдений. И ещё из того, что мне крайне не нравится жених леди Селин.

— Второе — недостаточное основание для обыска.

— Но веское основание для неприятного знакомства.

Он взял с моего подноса нетронутый бокал и поставил обратно ровно на то место, где тот стоял прежде.

— Не приближайтесь к этому украшению. Если понадобится поговорить с леди Селин, выберите место без свидетелей и без зеркал.

— А вы, стало быть, будете наблюдать за нами из-за потолка?

— Не подавайте мне идей, Ива.

Когда он отошёл, я почувствовала не только облегчение, но и странное, почти досадное удовольствие от того, что он впервые воспринял мой вопрос всерьёз. Впрочем, в этот же миг я наступила на собственную юбку, и вся торжественность исчезла. Дворец настойчиво требовал, чтобы я оставалась собой.

Северин стоял у колонны. На нём был парадный чёрный камзол, совершенно неподходящий человеку, который, по моему убеждению, предпочёл бы собственным похоронам любой светский вечер. Тёмные волосы были аккуратно зачёсаны, но на лице осталось всё то же выражение плохой новости.

Он заметил меня и нахмурился.

— Вас сюда допустили?

— С трудом. Пришлось притвориться полезной.

— Опасный обман.

— Господин Вальд, мне кажется, ваши комплименты становятся всё тоньше.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

Потом я споткнулась о подол чужого платья. Поднос опасно накренился, бокалы зазвенели, а моя жизнь на миг пронеслась перед глазами. Северин успел схватить край подноса одной рукой, а меня — другой.

Мы оказались неприлично близко. От него пахло холодным воздухом, кожей и чем-то горьковатым, вроде полыни. Я увидела крошечную серебристую нить в его радужке.

— Вы это нарочно? — спросил он почти шёпотом.

— Да. Всю жизнь тренирую падения с подносом ради встречи с вами.

Он коротко усмехнулся. Это было настолько неожиданно, что я едва не уронила поднос повторно.

— Отойдите от центра зала, Ива. Здесь слишком много людей, которые никогда не прощают неловкости.

— А вы прощаете?

Он не сразу ответил.

— Вам — чаще, чем следовало бы.

После этих слов он ушёл, оставив меня краснеть, как последняя дурочка. Я сердито переставила бокалы и решила, что ненавижу людей, умеющих произносить двусмысленные фразы таким невозмутимым тоном.

В середине вечера в зал явились купцы из южных городов. Их провели не к королевскому столу, а к отдельной галерее за колоннами, где принимали людей, имеющих много денег и недостаточно старинных предков. Один из них — круглолицый господин с алмазной булавкой — громко жаловался, что цена очищенного кристалла выросла вдвое.

— Северные партии задерживаются, — оправдывался седовласый казначей. — Зато столичные изделия получат новый уровень насыщения.

— Покупателя не интересует, откуда берётся свет. Покупателя интересует, чтобы он горел.

Мне велели подать им горячее вино. Я не удержалась:

— А если бы покупателю рассказали, что ради его люстры не горит свет в детской комнате где-нибудь на севере?

Беседа оборвалась. Купец уставился на меня. Казначей сделал лицо человека, который распорядится испортить мне остаток существования.

— Девушка, — произнёс он, — кто позволил вам рассуждать о государственных поставках?

— Никто. Но вы говорили довольно громко, и у меня, к несчастью, имеются уши.

Купец расхохотался. Седовласый не улыбнулся. Мне приказали сменить поднос, а затем — никогда больше не приближаться к гостям этого рода. Я ушла, ощущая, что старая жизнь нищенки была гораздо безопаснее: там хотя бы не изображали убийство словами «нарушение регламента».

В тени колонны меня перехватила леди Селин. Она поправила ленту на моей шее, прикрыв несколько засохших пятен чернил.