Бану
Наргиз не ответила.
Бану первой завершила звонок.
Несколько секунд Бану неподвижно смотрела на погасший экран, словно ждала, что телефон снова оживёт и кто-нибудь сообщит: произошла ошибка, Севиль жива, а всё это было нелепым недоразумением.
Но телефон оставался безмолвным.
Бану медленно опустилась на край кровати.
Какой ужасный день! Ещё утром всё казалось обычным, почти беззаботным, а теперь произошло нечто, о чём Бану не могла даже спокойно думать.
За окном сгущались сумерки. В комнате темнело, и лишь узкая полоска света из коридора проникала сквозь неплотно прикрытую дверь.
Из гостиной доносились голоса родителей. Севда что-то рассказывала мужу, он смеялся, затем ответил ей, и вскоре оба снова засмеялись.
Их жизнь продолжалась, словно ничего не произошло.
Обычная, спокойная, тёплая жизнь — домашние разговоры, запах ужина и маминых духов, тихие шутки и уверенность в том, что завтра наступит ещё один день, похожий на сегодняшний.
А Бану сидела в темноте, прижимая телефон к ладони.
Бану не могла объяснить, что именно изменилось, но прежнее спокойствие исчезло. Ей казалось, что стены комнаты медленно сдвигаются, отгораживая её от остального мира, а воздух становится всё тяжелее.
Ещё час назад это была её комната — место, где она могла мечтать, смеяться, строить планы и чувствовать себя в безопасности.
Теперь комната казалась ей тюрьмой.
Утром Бану совсем не хотелось вставать. Ночью она долго ворочалась, пытаясь уснуть, но тревожные мысли снова и снова возвращали её к разговору с Наргиз. Даже короткий сон не принёс облегчения: неприятное ощущение не исчезло, а словно перешло вместе с ней в новый день.
Впервые за долгое время ей приходилось заставлять себя идти туда, куда она совсем не хотела возвращаться.
Что ждёт её в школе? Будут ли расспрашивать учеников? Узнают ли, кто спрятал туфли? И что случится, если кто-нибудь догадается о её причастности?
Вопросы возникали один за другим, не оставляя места для привычных утренних мыслей о внешности, одежде и предстоящих занятиях.
Бану могла бы остаться дома на день или два, сославшись на плохое самочувствие, но это только привлекло бы лишнее внимание. К тому же пришлось бы объясняться с родителями, а она совершенно не представляла, что им сказать.
Собравшись с силами, девушка всё-таки вышла из дома и постаралась сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри её по-прежнему терзали страх и сомнения.
Школа в тот день выглядела иначе. Небо затянули тяжёлые серые облака, и время от времени на землю опускался мелкий дождь. Бану невольно подумала, что даже природа словно скорбит о случившемся.
Учащиеся один за другим проходили через высокие чёрные ворота. Обычно с самого утра здесь звучали смех, приветствия и оживлённые разговоры, но теперь ребята собирались небольшими группами и переговаривались вполголоса. Казалось, каждый боялся нарушить тяжёлую тишину, опустившуюся на школьный двор.
Бану невольно замедлила шаг.
И тут она увидела дерево.
Территорию вокруг дерева огородили лентой. Ещё вчера оно было всего лишь частью школьного двора, ничем не отличавшейся от других деревьев, а теперь казалось чужим и зловещим. Неподалёку стоял работник школы, следивший, чтобы ученики не приближались к ограждению.
Бану подняла глаза на крону.
Туфель на ветвях больше не было.
Ветви пустовали и раскачивались под порывами ветра. Ничто не напоминало о том, что накануне здесь висела обувь, с которой началась эта страшная история.
Девушка отвернулась и направилась к входу.
Но, оказавшись в фойе, она резко остановилась.
Прямо перед ней стояла фотография Севиль.
Не сама Севиль — лишь её изображение в рамке, обрамлённой чёрной траурной лентой.
С фотографии на Бану смотрели большие каштановые глаза. Лицо Севиль сохраняло знакомое выражение — спокойное, немного наивное, словно она вот-вот улыбнётся и заговорит о чём-то обыкновенном, не подозревая, что этот снимок станет одним из последних воспоминаний о ней для школьных товарищей.
Бану почувствовала, как внутри всё сжалось.
Она поспешно отвела взгляд и направилась в класс, стараясь не задерживаться возле фотографии ни на секунду дольше, чем требовалось.
В классе уже собрались почти все ученики. Лейла и Наргиз стояли у окна, тесно прижавшись друг к другу. Они тихо переговаривались, но, едва заметив Бану, замолчали.
Их глаза покраснели от слёз.
На мгновение Бану показалось, что подруги сейчас подойдут к ней, однако обе остались у окна. Между ними словно возникла невидимая преграда, которую никто не решался преодолеть.
В этот момент в класс вошла классный руководитель, Наида Ризвановна.
Она попросила учеников занять свои места и некоторое время молча смотрела на собравшихся. Её лицо, обычно строгое и собранное, сегодня казалось особенно усталым. Учительница подбирала слова, понимая, что ничто из сказанного не объяснит случившегося и не облегчит горе тех, кто знал Севиль.
Наконец она заговорила:
— Вчера произошла страшная трагедия. Мы потеряли вашу одноклассницу Севиль — девочку, которая каждый день сидела с вами за партами, училась вместе с вами, разговаривала, делилась своими мыслями. Ещё вчера она была среди нас, а сегодня её место осталось пустым.
Голос Наиды Ризвановны дрогнул.
Она ненадолго опустила глаза, стараясь справиться с волнением, и продолжила:
— Севиль была прилежной ученицей, воспитанной, доброй и отзывчивой девочкой. Она заслуживала уважения и бережного отношения, как и любой человек. Мне тяжело говорить об этом: мы надеялись, что впереди у неё долгая жизнь, что она окончит школу, выберет свой путь и осуществит мечты. Теперь нам остаётся только помнить её.
«Доброй? Отзывчивой?» — невольно подумала Бану.
Перед глазами вновь возникли старые туфли, зацепленные за ветку дерева.
«И зачем было лезть так высоко ради какой-то обуви?»
На мгновение Бану стало легче. Привычное раздражение заслонило тревогу, позволив ей ухватиться за удобную мысль: Севиль сама совершила необдуманный поступок, сама подвергла себя опасности, а значит, Бану не должна чувствовать себя виноватой.
«Из-за неё теперь все должны страдать», — подумала Бану, сердясь на Севиль за то, что та даже после смерти продолжала нарушать её спокойствие.
Бану не сразу осознала, насколько страшной была эта мысль.
Страх в ней был. Тревога — тоже. Ей хотелось поскорее забыть о случившемся, вернуться к привычной жизни и больше никогда не слышать имени Севиль.
Но признать собственную вину она пока не могла.
По крайней мере, сейчас.
Наида Ризвановна замолчала. Бану подняла глаза и увидела, как по щеке учительницы медленно скатилась слеза. Та поспешно отвернулась к окну, словно не хотела показывать ученикам своё горе, но сдержать волнение уже не смогла.
В классе воцарилась тишина.
Это была не привычная тишина перед контрольной, когда каждый боялся привлечь внимание учителя, и не короткая пауза после чьей-нибудь неудачной шутки. Тишина была тяжёлой и непривычной; казалось, каждый остался наедине со своими мыслями.
Бану неожиданно поймала себя на том, что ей хочется рассмеяться.
Не потому, что происходящее казалось ей смешным: она сама не понимала, откуда взялось это нелепое желание. Возможно, напряжение стало настолько сильным, что она уже не знала, как на него реагировать. Ей вдруг вспомнилось, что никогда прежде весь класс не умел молчать так дружно.
Уголки её губ едва заметно дрогнули.
Бану тут же опустила глаза, опасаясь, что кто-нибудь заметит эту непрошеную улыбку.
— Давайте почтим память Севиль минутой молчания, — тихо произнесла Наида Ризвановна. — Пусть её душа покоится с миром.
Ученики склонили головы.
Бану тоже склонила голову, стараясь выглядеть такой же скорбящей, как остальные. Она сидела неподвижно, сцепив пальцы под партой, и прислушивалась к тишине, которая с каждой секундой становилась всё невыносимее.
«Осталось совсем немного», — убеждала она себя.
Скоро минута молчания закончится, начнётся урок, а затем один за другим пройдут остальные. Нужно лишь вести себя осторожно, не говорить лишнего и не позволять страху взять верх.
Рано или поздно, убеждала себя Бану, всё вернётся на круги своя.
По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.
Глава 5
Уроки тянулись один за другим. Восемь уроков — именно сегодня, как назло! Не семь и даже не шесть, а целых восемь.
Бану с трудом сдерживала раздражение. Она переводила взгляд с учителя на окно, затем на потолок, стараясь хотя бы ненадолго отвлечься от происходящего. Слова преподавателей сливались в однообразный шум; почти ничего из объяснений не задерживалось в её памяти. Время от времени она поглядывала на часы, надеясь, что стрелки наконец ускорят ход.
Наргиз и Лейла сидели непривычно тихо, стараясь даже не смотреть в её сторону. Они не разговаривали ни с Бану, ни друг с другом, словно между ними внезапно выросла невидимая стена. На переменах все трое оставались на местах, пока остальные ученики выходили в коридор и возвращались, переговариваясь вполголоса. Эти приглушённые голоса лишь усиливали тяжёлое ощущение, поселившееся в классе после смерти Севиль.
Наконец день стал клониться к концу.
Последний урок — анатомия — подходил к завершению. Тиканье часов над доской казалось Бану непривычно громким. Она то и дело поглядывала на циферблат, словно одним взглядом могла заставить время идти быстрее.
Когда прозвучала музыка, возвещавшая об окончании урока, Бану едва заметно выдохнула.
В течение всего дня на переменах звучала одна и та же печальная увертюра. Её мелодия так глубоко засела в сознании, что теперь Бану чудилось, будто музыка продолжает звучать даже в наступившей тишине.
Уроки закончились.
Обрадовавшись, что мучительно долгий день наконец позади, Бану решила первой заговорить с девочками. Ей не хотелось уходить домой в таком напряжённом состоянии. Она была уверена: стоит им поговорить по-человечески, обменяться несколькими шутками, как прежде, — и всё постепенно вернётся на свои места. Они дружили не первый год, и Бану не желала верить, что одна страшная ошибка может разрушить их отношения.
С этой мыслью она подошла к Наргиз и Лейле.
— Девочки, ну хватит на меня злиться. Мне тоже нелегко, если вы думаете иначе. Никто ведь не знал, что всё так обернётся. Мы не могли предвидеть, что случится.
Наргиз посмотрела на неё так серьёзно, что Бану невольно замолчала. Девушка не спешила отвечать, словно подбирала слова, которые не причинят ещё большей боли.
— Мы не злимся на тебя, Бану, — наконец сказала Лейла усталым голосом. — По крайней мере, дело не только в злости. Мы все совершили ошибку. И теперь нам придётся с этим жить. Ты права в одном: мы действительно не могли представить, что Севиль…
Она осеклась, не сумев закончить фразу.
— Но ведь она сама виновата, — поспешно вставила Бану. — Не надо было лезть на дерево!
Наргиз и Лейла одновременно повернулись к ней. В их взглядах было столько потрясения, что Бану на мгновение растерялась. Однако почти сразу она упрямо вскинула подбородок, словно приготовилась отстаивать свою правоту.
— Как ты можешь так говорить? — тихо спросила Наргиз. — Она полезла туда из-за нас, Бану. Мы спрятали её обувь, мы заставили её искать. А теперь её больше нет.
Последние слова прозвучали громче, чем Наргиз хотела. Бану испуганно оглянулась, хотя класс уже опустел. Ей почудилось, что кто-то мог задержаться за дверью и услышать их разговор.
— Ладно, не надо, — поспешно сказала она, понизив голос. — Что случилось, то случилось. Мы уже ничего не изменим. Давайте хотя бы перестанем ссориться и попробуем снова нормально общаться. Мы ведь всегда были дружны.
Бану старалась говорить легко, почти шутливо, словно речь шла об обычной размолвке, которую можно забыть после нескольких примирительных слов. Ей хотелось вернуть прежнее чувство безопасности — то время, когда рядом были подруги и ничто не угрожало привычной жизни.
Но Наргиз не улыбнулась.
— Прежней дружбы я тебе обещать не могу, Бану.
Когда Бану попыталась коснуться её плеча, Наргиз мягко, но решительно отвела её руку.
— Мне нужно побыть одной и разобраться в собственных мыслях. Я больше не хочу делать вид, будто ничего не произошло. И, если честно, мне кажется, что рядом с тобой я слишком часто перестаю думать о последствиях.
Она сказала это без злости, и оттого её слова прозвучали ещё болезненнее.
Не дожидаясь ответа, Наргиз развернулась и направилась к выходу. Бану несколько секунд неподвижно смотрела ей вслед, не веря, что подруга действительно оставляет её одну.
— Наргиз! — окликнула она.
Но девушка даже не обернулась.
Лейла задержалась у двери. На её лице отразились растерянность и усталость, однако она так и не нашла слов, которые могла бы сказать Бану. Наконец она опустила глаза и поспешила следом за Наргиз.
Бану осталась одна в пустом классе.
— Ну и пожалуйста! — пробормотала она, чувствуя, как обида постепенно вытесняет растерянность. — Ещё посмотрим, как вы без меня справитесь.
Слова прозвучали увереннее, чем она себя чувствовала. Бану схватила сумку и выбежала в коридор, намереваясь догнать девочек. Ей хотелось заставить их остановиться, выслушать её и прекратить вести себя так, словно только она одна была виновата во всём случившемся.
Однако за дверью класса она остановилась.
Перед ней стояла незнакомая женщина. По её одежде и строгому выражению лица Бану сразу поняла, что та не принадлежит к школьному персоналу. Раньше девушка никогда не видела её в школе, но теперь незнакомка смотрела прямо на неё, словно заранее знала, кого ищет.
— Агаева Бану?
Бану замерла. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что женщина обращается именно к ней.
— Да, это я.
— Будьте добры, пройдёмте со мной в учительскую. Нам необходимо поговорить.
Бану нахмурилась и крепче сжала ремешок сумки.
— Зачем? Я ничего не сделала. Меня дома ждут, а уроки уже закончились.
— Не волнуйтесь, — ровно ответила женщина. — Разговор не займёт много времени.
Бану не поверила этому обещанию. Она ещё раз посмотрела в сторону лестницы, за которой скрылись Наргиз и Лейла, словно всё ещё надеялась догнать их, а затем повернулась к незнакомке.
— Простите, а вы кто?
— Следователь.
Одного этого слова оказалось достаточно, чтобы внутри у Бану всё неприятно сжалось.
До сих пор она пыталась убедить себя, что случившееся останется страшным происшествием, о котором какое-то время будут говорить в школе, а потом постепенно забудут. Она надеялась, что жизнь вернётся к привычному порядку и смерть Севиль перестанет стоять между ней и всем, чего ей хотелось.
Но эта женщина пришла не для того, чтобы выразить соболезнования или напомнить о школьных правилах. Само её появление означало, что случившееся не закончится вместе с последним уроком и что кому-то придётся отвечать на вопросы, от которых уже не удастся отмахнуться.
Женщина терпеливо ждала.
Бану медленно кивнула и последовала за ней.
Впервые за весь день ей стало по-настоящему страшно.
Глава 6
Перед дверью учительской Бану остановилась.
Она задержалась у двери всего на несколько секунд, но ожидание показалось мучительно долгим. Мысль о следовательнице заставляла живот неприятно сжиматься, а ладони — покрываться холодной влагой.
Бану глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться.
Просто поговорят. Я ведь не хотела, чтобы Севиль погибла. Я не желала ей зла.
Эти слова ненадолго придали ей уверенности, однако почти сразу в сознании возникло другое воспоминание, от которого стало ещё тяжелее.
Но туфли украли мы.
Она стиснула пальцы и медленно разжала их. Ещё вчера эта выходка казалась забавной, чем-то, над чем можно посмеяться вместе с друзьями. Теперь слово «шутка» звучало иначе — в нём больше не осталось ничего смешного.
Шутка закончилась смертью.
Бану толкнула дверь.
В учительской царила непривычная тишина. Несколько преподавателей занимались бумагами, не разговаривая друг с другом. Даже звуки из коридора казались приглушёнными, а напряжение в комнате — почти осязаемым.
За одним из столов сидела женщина лет сорока. Перед ней лежала раскрытая папка, рядом были аккуратно сложены листы бумаги, блокнот и ручка.
— Бану? — уточнила она, подняв голову.
— Да.
— Проходи, садись, пожалуйста.
Бану села напротив, стараясь держаться спокойно. Женщина посмотрела на неё без явной строгости или сочувствия и открыла папку.
— Я хочу задать тебе несколько вопросов о Севиль. Постарайся отвечать спокойно и рассказывать только то, что действительно помнишь. Если чего-то не знаешь или не можешь вспомнить, так и скажи. Хорошо?
— Хорошо, — тихо ответила Бану.
— Ты знала Севиль?
— Да. Мы учились в одном классе.
— Вы дружили?
— Нет.
— А как складывались ваши отношения? Вы хорошо общались?
Бану едва заметно покачала головой.
— Мы почти не общались.
— Часто разговаривали?
— Иногда, но не близко.
Следовательница сделала несколько записей.
— Какой ты её помнишь?
Бану пожала плечами, словно вопрос касался человека, которого она едва знала.
— Обычной. Спокойной. Я не знаю, что ещё сказать. Мы не дружили.
Женщина подняла глаза, но никак не прокомментировала ответ.
— Когда ты последний раз разговаривала с Севиль?
Бану на мгновение замешкалась.
— Вчера, наверное.
— О чём вы говорили?
— Не помню. Кажется, ни о чём особенном.
— После уроков ты её видела?
— Нет.
— Знаешь, куда она направилась?
— Нет.
— Кто из ваших одноклассников оставался в школе после занятий?
— Не знаю.
Следовательница перелистнула страницу блокнота и тем же спокойным тоном спросила:
— Ты знала, что туфли Севиль оказались на дереве и что она пыталась их достать?
Сердце Бану болезненно ударилось о рёбра.
— Нет.
Ответ вырвался слишком поспешно. Бану сама это поняла, но отступать было поздно.
Следовательница лишь сделала очередную запись.
— Хорошо. А вчера ты была вместе с Наргиз, Лейлой и Эльвином?
Бану подняла глаза.
— Да.
— Где именно вы находились?
— В школе. Потом ушли.
— Все вместе?
— Да.
— Вы разговаривали во дворе?
— Кажется, да.
— В какой-то момент вы находились возле дерева?
Бану почувствовала, как пересохли губы.
— Не помню.
Женщина отложила ручку и посмотрела на неё внимательнее.
— Ты действительно не помнишь или не хочешь отвечать?
— Я правда не помню, — повторила Бану, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Следовательница не стала спорить. Она вернулась к записям, а Бану осталась сидеть неподвижно, глядя на край стола.
Бану боялась поднять глаза: ей казалось, следовательница сразу поймёт, что она лжёт. Она цеплялась за короткие ответы и притворное незнание, надеясь избежать признания.
Она не дружила с Севиль. Почти не разговаривала с ней. Не видела, куда та пошла после занятий. Не знала, что произошло возле дерева.
Так было легче. По крайней мере, Бану хотелось в это верить.
Следовательница закрыла блокнот, собираясь задать следующий вопрос, но в этот момент зазвонил её телефон.
— Извини, пожалуйста, — сказала она и поднялась.
Отойдя к окну, женщина ответила на звонок.
— Да, слушаю.
Бану невольно напряглась. Она не могла разобрать слов собеседника, однако слышала негромкие вопросы следовательницы и короткие паузы, во время которых та внимательно слушала ответ.
Разговор длился всего несколько минут, но для Бану они тянулись бесконечно. Она пыталась угадать, кто звонил и что произошло, и тревога росла с каждой секундой.
Наконец следовательница произнесла:
— Хорошо. Поняла. Спасибо.
Она завершила разговор, вернулась к столу и некоторое время молча смотрела на Бану.
— Бану, ты уверена, что хочешь и дальше утверждать, будто ничего не помнишь?
Девушка почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Я… не понимаю, о чём вы.
— Только что я разговаривала с коллегой. Наргиз, Лейла и Эльвин уже дали объяснения.
Бану замерла.
— Что они сказали?
— Рассказали, что вчера вы вместе решили подшутить над Севиль.
Во рту у Бану пересохло. Она хотела что-то возразить, но не смогла выдавить ни слова.
— По их словам, вы взяли её туфли и спрятали их на дереве.
Девушка опустила глаза.
Последняя надежда рассыпалась. Ещё минуту назад Бану верила, что осторожные ответы помогут ей выйти из комнаты, ничего не признав. Теперь эта надежда казалась наивной.
— Я… — начала Бану, но голос подвёл её.
— Я выслушала твоих одноклассников. Теперь хочу услышать тебя. Расскажи, как всё происходило с твоей точки зрения.
Бану молчала.
— Кто предложил спрятать туфли?
— Я не…
Она запнулась, судорожно подбирая слова.
— Я не помню.
Следовательница выдержала короткую паузу и спокойно сказала:
— Бану, я не прошу тебя угадывать или соглашаться с чужими словами. Если ты помнишь, кто это предложил, расскажи. Если не помнишь, так и скажи. Но не пытайся скрыть то, что действительно произошло.
Девушка подняла глаза. В голосе женщины не было угрозы, и от этого ей стало ещё труднее продолжать притворяться.
Следовательница закрыла папку и пересела на стул рядом с Бану.
— Послушай меня внимательно. Я понимаю, что тебе страшно. Вы ещё школьники, и, возможно, вчера никто из вас не думал о том, чем всё закончится. Но сейчас речь идёт о смерти человека. Мне необходимо установить, что именно произошло, а для этого я должна услышать правду от каждого, кто был к этому причастен.
Бану сцепила пальцы на коленях.
— Вы думаете, мы хотели её убить?
— Я пока не делаю таких выводов. Поэтому и задаю вопросы. Вы собирались причинить Севиль серьёзный вред?
— Нет! — вырвалось у Бану. — Нет, конечно, нет!
Впервые за всё время она ответила без колебаний.
— Тогда расскажи, что вы сделали и что собирались сделать.
Бану опустила голову. Ей хотелось снова спрятаться за привычными отговорками, переложить ответственность на остальных, убедить себя, что она всего лишь оказалась рядом. Но теперь она знала: Наргиз, Лейла и Эльвин уже рассказали о случившемся. Продолжать отрицать очевидное означало лишь ещё глубже запутаться во лжи.
— Мы просто хотели пошутить, — наконец произнесла она.
Голос её дрогнул.
— Рассказывай дальше.
— Мы увидели туфли Севиль и решили их спрятать. Чтобы она искала, чтобы… — Бану запнулась и сглотнула. — Чтобы посмеяться над ней.
— Кто первым предложил это сделать?
Девушка задумалась, пытаясь восстановить вчерашний разговор.
— Кажется, Наргиз. По-моему, она первая об этом сказала. Но я не могу поклясться, что всё было именно так.
— Хорошо. А кто взял туфли?
— Мы все были рядом. Я не помню, кто первым их поднял.
— Ты сама брала их в руки?
Бану медленно кивнула.
— Да. Кажется, брала.
— А кто отнёс их к дереву?
Она замялась.
— Мы все участвовали. Я не могу точно сказать, кто именно куда полез и кто оставил туфли на ветке.
— Что вы сделали после этого?
— Ушли.
— Вы понимали, что Севиль может попытаться забраться на дерево?
Бану не сразу ответила.
— Наверное, мы думали, что она попробует достать их. Но я не представляла, что она действительно полезет так высоко.
— Ты хотя бы на мгновение задумалась о том, что она может упасть?
Бану молчала. Она отчаянно пыталась вспомнить, мелькнула ли тогда в её голове хоть тень беспокойства, но перед глазами возникали лишь чужие улыбки, смех и нелепое чувство собственного превосходства, с которым они придумывали очередную выходку.
— Нет, — прошептала она наконец. — Я об этом не думала.
Следовательница не перебивала её и не торопила.
Наконец Бану начала рассказывать всё, что помнила.
Сначала слова давались ей с трудом: она путалась в последовательности, вспоминала отдельные реплики и замолкала, стараясь восстановить подробности. Постепенно рассказ становился связнее. Бану вспомнила, как они заметили туфли Севиль, решили спрятать их, посмеялись над собственной затеей, оставили обувь на дереве и разошлись.
Чем яснее Бану вспоминала тот день, тем меньше он походил на безобидную забаву. Вчера она не думала о чувствах девочки, над которой решила посмеяться. Теперь воспоминания обнажали и безрассудство их поступка, и её собственное равнодушие.
Когда рассказ закончился, в учительской снова стало тихо.
Следовательница вернулась на своё место и некоторое время просматривала записи, уточняя отдельные детали. Бану сидела, опустив голову, и чувствовала, как к горлу подступает тяжёлый ком.