Бану

Глава 7

Домой Бану возвращалась одна.

Она шла медленно, хотя всё внутри торопило её поскорее оказаться за знакомой дверью, запереться в комнате и остаться наедине с собой. Ей больше не хотелось отвечать на вопросы, ловить на себе чужие взгляды и притворяться, будто она всё ещё понимает, что происходит вокруг.

Город жил привычной жизнью. По дороге проезжали машины, возле небольшого магазина переговаривались женщины, из открытого окна доносился детский смех. Кто-то спешил домой после работы, кто-то выбирал хлеб к ужину, а в переулке мальчишки гоняли мяч, не обращая внимания на прохожих.

Для всех остальных ничего не изменилось.

Только мир Бану словно сдвинулся с привычного места.

Она снова и снова вспоминала разговор со следовательницей и вопросы, на которые ещё несколько часов назад отвечала с трудом.

Вы хотели причинить ей вред?

Тогда она сказала правду: они не собирались убивать Севиль, не желали ей смерти и не представляли, чем закончится их затея.

Но почему же теперь ей было так тяжело?

Бану пыталась убедить себя, что всё произошло случайно, что никто не мог предвидеть несчастья и что они всего лишь хотели посмеяться, не собираясь делать ничего по-настоящему страшного.

Они просто взяли туфли.

Просто спрятали их.

Просто ушли.

Слово «просто» повторялось в её мыслях, словно могло сделать случившееся менее ужасным. Но с каждым разом оно звучало всё фальшивее: за ним Бану прятала не только собственный поступок, но и ту девочку, которой была ещё вчера.

Если бы я знала…

Если бы она могла хотя бы на мгновение заглянуть в будущее, то никогда не согласилась бы участвовать в этой затее. Не стала бы смеяться вместе с остальными и не подошла бы к Севиль с привычной самоуверенностью, не задумавшись о том, что та чувствует.

Но прошлое нельзя было изменить. И никакие слова — даже самые искренние — не могли вернуть Севиль к жизни.

До дома оставалось несколько минут. Бану вдруг подумала, что родители, возможно, ещё ничего не знают. Следовательница могла не успеть связаться с ними, и тогда у неё оставался шанс войти в квартиру, обнять маму, сказать, что устала, и ненадолго спрятаться в привычном мире домашних забот, ужина и планов на завтра.

И всё же Бану уже чувствовала: прежняя жизнь не вернётся просто потому, что остальные пока не знают, насколько сильно изменилось всё внутри неё.

У подъезда она остановилась, глубоко вдохнула и вошла в дом.

Поднявшись на свой этаж, девушка замедлила шаг перед знакомой дверью. Несколько секунд она смотрела на неё, собираясь с духом, затем нажала на звонок.

Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла мама.

Она внимательно посмотрела на дочь, словно пыталась понять что-то по одному выражению её лица, но ничего не спросила.

Бану тоже молчала.

В глазах матери не было ни гнева, ни открытого упрёка. Только тревога, которую она пыталась скрыть, и такая непривычная печаль, что у Бану сжалось сердце.

— Привет, — тихо произнесла Бану.

— Привет, доченька, — ответила мама.

Мать немного посторонилась, пропуская дочь, и словно хотела протянуть к ней руку, но в последний момент передумала.

Бану сняла обувь, прошла по коридору и направилась прямо в свою комнату.

— Бану… — негромко позвала мать.

Девушка остановилась, но не обернулась.

— Я очень устала, мам. Можно я немного полежу?

В её голосе прозвучала такая беспомощность, что мать не стала настаивать.

— Конечно. Отдохни.

Бану вошла в комнату и тихо закрыла дверь.

Мама осталась в коридоре. Ей хотелось войти следом, обнять дочь и спокойно расспросить обо всём: как Бану оказалась причастна к этой страшной истории и что теперь чувствует.

Но дочь выглядела измученной, и мать боялась, что неосторожное слово заставит её замкнуться ещё сильнее.

Она не знала, как поступить: оставить Бану в покое или всё-таки поговорить с ней, пока между ними не выросла стена молчания.

В комнате Бану переоделась, расправила покрывало и легла на кровать, даже не задвинув шторы. За окном ещё держался дневной свет; солнечные лучи пересекали пол, касались письменного стола и освещали раскрытую книгу, оставленную там несколько дней назад.

Обычно в это время она уже строила планы на вечер, переписывалась с подругами или выбирала одежду. Теперь ей не хотелось ничего. Даже телефон возле подушки казался ненужным.

Бану закрыла глаза, стараясь отогнать воспоминания, но перед ней снова возникло лицо Севиль, а за ним — ветви дерева, чужие улыбки и собственный смех, который теперь казался чужим и неприятным.

Она уткнулась лицом в подушку, надеясь хотя бы ненадолго забыться.

Усталость постепенно взяла верх. Мысли замедлились, тревога отступила, и вскоре Бану уснула, не заметив, как за окном потускнел дневной свет.

Во сне она снова оказалась в школе.

Это была не та школа, которую она знала. Всё казалось светлее, просторнее и добрее, а солнечные лучи ложились на пол широкими золотистыми полосами.

Бану сидела за партой, совсем маленькая, с тонкими детскими пальцами и растрёпанными волосами. Перед ней лежали цветные наклейки, баночки с блёстками, разноцветные карандаши и лист плотного картона, из которого они с Севиль мастерили сказочный замок.

Севиль сидела рядом и, наклонившись над поделкой, внимательно рассматривала две бумажные башни.

— Нет, сюда обязательно нужно добавить ещё золотые наклейки! — заявила она.

— Их и так слишком много, — возразила Бану, пытаясь отодвинуть баночку с блёстками подальше от края парты.

— Замки не бывают слишком блестящими.

— Бывают. Просто ты этого не знаешь.

— Неправда!

Севиль рассмеялась, и Бану не выдержала, тоже прыснув от смеха.

Они одновременно потянулись за одной и той же наклейкой, их пальцы столкнулись, и девочки снова рассмеялись, совершенно забыв о своём споре.

Бану смотрела на Севиль и чувствовала необыкновенную лёгкость. Казалось, так будет всегда: они станут сидеть за одной партой, придумывать игры, спорить из-за пустяков и мириться через несколько минут, не придавая значения тому, кто первым оказался неправ.

Севиль что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, и Бану с улыбкой слушала её, хотя почти не понимала, о чём шла речь.

Затем Севиль внезапно замолчала.

Её улыбка исчезла.

— Севиль? — позвала Бану.

Девочка не ответила.

Бану повернула голову, чтобы спросить, что случилось, но место рядом оказалось пустым.

— Севиль?

На парте осталась незаконченная поделка, возле неё лежали раскрытые баночки с блёстками и несколько золотистых наклеек. Всё остальное было по-прежнему, однако Севиль нигде не было.

Бану заглянула под парту, посмотрела назад, затем поднялась и вышла из класса.

Коридор оказался длиннее, чем она помнила. Вдоль стен тянулись знакомые двери, но за каждой из них царила тишина.

— Севиль!

Её голос прокатился по коридору и затих где-то вдали.

Бану открыла первую дверь.

Пустой класс.

Вторую.

Никого.

Она ускорила шаг, заглядывая в классы один за другим. С каждой секундой всё сильнее крепло ощущение, что происходит что-то неправильное.

Ещё недавно школа была наполнена светом и детскими голосами, а теперь стены казались серыми, окна потемнели, и даже пол под ногами выглядел чужим.

— Севиль, хватит! Это уже не смешно!

Она сама не понимала, почему сказала это. В голосе прозвучало раздражение, но за ним прятался страх, который она пока не хотела признавать.

Ответа не последовало.

И вдруг откуда-то снаружи донеслось тихое птичье щебетание.

Звук повторился — тонкий, негромкий, словно птица звала кого-то из-за окна.

На тонкой ветке дерева сидела маленькая птица. Её перья отливали мягким серым цветом, а тёмные блестящие глаза были устремлены прямо на Бану.

Птица не боялась её и не пыталась улететь.

Она просто сидела на ветке, чуть наклонив голову, словно ждала.

— Ты не видела Севиль? — прошептала она.

Вопрос прозвучал нелепо, и Бану сама не поняла, зачем обратилась к птице. Но едва произнесла эти слова, как почувствовала странную, необъяснимую связь с маленьким существом, словно между ними был смысл, которого она ещё не могла постичь.

Бану невольно потянулась к ней.

Ей хотелось рассмотреть птицу поближе и понять, почему та не улетает и отчего её взгляд вызывает тревогу.

Бану оглянулась на пустой коридор. Теперь ей казалось, что искать Севиль нужно не здесь. Она не могла объяснить почему, но уверенность становилась всё сильнее.

С улицы потянуло прохладным воздухом. Ветка покачнулась, и птица вновь переместилась чуть дальше, будто приглашая её последовать за собой.

Она не думала об опасности и не спрашивала себя, зачем выходит наружу. Всё её внимание было приковано к птице, которая смотрела на неё с непостижимой серьёзностью.

Девушка потянулась за ней, чувствуя, что должна приблизиться, иначе упустит что-то важное, хотя не знала, что именно.

Она попыталась ухватиться за оконную раму, но пальцы соскользнули по гладкой поверхности.

Она резко села на кровати, судорожно хватая воздух.

Несколько секунд Бану не понимала, где находится. Перед глазами всё ещё стоял тёмный оконный проём, а в ушах звучал испуганный крик — словно он принадлежал не ей, а маленькой девочке из сна.

Сердце бешено колотилось, волосы прилипли ко лбу, а пальцы судорожно сжимали край одеяла.

Девушка медленно выдохнула и провела ладонью по лицу. Ей хотелось убедить себя, что это был всего лишь сон, не имевший никакого значения, и что через несколько минут она забудет его, как забывала большинство сновидений.

Но странное чувство, заставлявшее её тянуться к птице, не исчезало.

Пора было вставать и идти в школу.

Умыться, одеться, собрать учебники — привычные дела.

Бану двигалась быстро, почти машинально, стараясь занять себя утренними хлопотами. Она не задержалась перед зеркалом, как обычно, не стала долго выбирать одежду и даже забыла проверить, всё ли положила в сумку.

На ветке дерева за стеклом сидела птица.

Птица была маленькой, серой, самой обыкновенной городской птахой, которая могла случайно присесть на ветку перед тем, как улететь дальше.

И всё же Бану не могла отвести от неё глаз.

— Бану, ты завтракать будешь? — донёсся из кухни голос матери.

Она вздрогнула, словно её застали за чем-то запретным, и поспешно схватила сумку.

— Нет, мам! Я опаздываю!

Выйдя из комнаты, Бану направилась к двери. На кухне мать уже стояла возле стола, собираясь что-то сказать, но дочь торопливо обулась и потянулась к ручке.

— Бану, подожди хотя бы минутку. Ты вчера так и не…

— Мам, пожалуйста, не сейчас. Я правда опаздываю.

В её голосе прозвучало раздражение, за которым скрывалась растерянность. Бану не хотела объяснять сон, говорить со следовательницей или снова вспоминать Севиль. Ей казалось, что стоит задержаться хотя бы на минуту — и мысли, от которых она убегала, настигнут её прямо здесь, в прихожей.

— Хорошо, — тихо ответила мать. — Только будь осторожна.

— Хорошего дня, доченька.

Мать осталась у стола, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Она надеялась, что со временем дочь успокоится и сама захочет поговорить, но тревога не отпускала её. За последние сутки Бану словно отдалилась от семьи, и мать не знала, как вернуть прежнюю близость.

Тем временем Бану быстро спускалась по лестнице, крепко прижимая сумку к боку. Улица встретила её привычным шумом, прохладным воздухом и спешащими по своим делам людьми.

Она ещё не понимала, почему во сне так отчаянно стремилась последовать за птицей и отчего даже наяву ей казалось, что эта встреча была не случайной.

Она ещё не знала, что после гибели Севиль школа никогда не станет для неё прежней. Прошлое возвращается не только в воспоминаниях: порой оно приходит в странных снах и заставляет человека взглянуть на то, от чего он пытается отвернуться.

Глава 8

Через несколько дней после смерти Севиль классный руководитель попросила учеников остаться после уроков.

Когда ребята собрались возле учительского стола, она выдержала короткую паузу, словно подбирая слова, и заговорила негромко, но твёрдо:

— Сегодня мы пойдём к Севиль домой. Её семье сейчас очень тяжело, и наше присутствие, возможно, хоть немного поддержит близких. Прошу вас вести себя сдержанно, не шуметь и помнить: мы идём выразить соболезнования, а не обсуждать случившееся.

Никто не возразил.

Бану стояла среди одноклассников, опустив глаза. Она понимала, что рано или поздно им придётся встретиться с семьёй Севиль, но до последнего надеялась, что этот момент наступит не так скоро. Теперь же от одной мысли о предстоящем визите у неё неприятно сжималось сердце.

Наргиз стояла неподалёку, избегая встречаться с кем-либо взглядом. Лейла молчала, а Эльвин, обычно не упускавший случая пошутить, выглядел непривычно серьёзным. После разговора со следовательницей между ребятами словно выросла невидимая стена: они по-прежнему сидели в одном классе и слышали голоса друг друга, но прежняя лёгкость исчезла.

Никто не решался первым заговорить о том, что не давало покоя каждому из них: о туфлях, дереве и Севиль.

Туфли.

Дерево.

Севиль.

Эти воспоминания преследовали их, хотя каждый, вероятно, пытался справиться с ними по-своему.

— Ну что ж, пойдёмте, — сказала классная руководительница.

Ребята молча направились к выходу.

Дом Севиль находился в стороне от оживлённой улицы, за невысокой калиткой, которая плохо закрывалась и тихо скрипела при каждом движении. Небольшой старый дом стоял в глубине двора. Его фасад давно потерял первоначальный цвет, кое-где штукатурка осыпалась, а возле входа лежали сложенные у стены доски и несколько ненужных вещей.

Бану замедлила шаг.

Она никогда прежде здесь не бывала и, если быть честной, даже не задумывалась, где живёт Севиль. Бану привыкла считать, что одноклассники возвращаются после уроков в обычные квартиры или дома, где их ждут родители, ужин и повседневные заботы. Она знала, что некоторые живут скромнее неё, но никогда не пыталась представить, насколько сильно могут различаться их условия.

Теперь она стояла перед чужой калиткой и почему-то боялась войти.

— Дети, пожалуйста, проходите, — тихо напомнила классная руководительница.

Бану последовала за остальными.

Внутри было тесно. Узкий коридор вёл в небольшую комнату, вдоль стен стояла старая мебель. Доски пола потемнели и истёрлись от долгого использования, а выцветшие обои местами отходили от стен. На простом столе лежала аккуратно расправленная скатерть, рядом стоял шкаф с потёртыми дверцами.

В доме было чисто, однако скромность обстановки невозможно было не заметить.

Бану невольно огляделась. На кухне она увидела старую плиту, несколько кастрюль и маленькую раковину. Здесь не было привычного простора, современной техники и удобств, которые она с детства принимала как должное.

Она вспомнила собственную квартиру: просторную кухню, удобную ванную, горячую воду, мягкие полотенца, шкафы, полные одежды, и множество вещей, которыми пользовалась каждый день, не задумываясь ни об их цене, ни о том, каково обходиться без них.

Всё это казалось ей настолько естественным, что она никогда не воспринимала свой достаток как нечто особенное.

Как же Севиль жила здесь?

Мысль возникла неожиданно, и Бану стало стыдно за сам вопрос. В нём слышалось удивление, будто бедность была чем-то немыслимым, хотя этот дом составлял весь привычный мир Севиль.

Бану стало ещё тяжелее оттого, что раньше она ни разу не задумалась об этом.

Севиль сидела рядом с ними в классе, носила школьную форму, отвечала у доски, писала контрольные и выполняла домашние задания. Она смеялась над шутками и молчала, когда не хотела разговаривать. Для Бану она оставалась просто одноклассницей — человеком, которого можно было не замечать, пока он не оказывался прямо перед глазами.

И всё это время после уроков Севиль возвращалась сюда.

В этот небольшой старый дом, где, возможно, даже самые простые вещи требовали усилий, а привычные для Бану удобства были недоступны.

Девушка отвела взгляд.

Бану отвела взгляд. Ей вдруг стало ясно: она не просто мало знала о Севиль — она никогда всерьёз не пыталась узнать её.

Из соседней комнаты донёсся тихий голос:

— Проходите, дети. Садитесь, пожалуйста.

На пороге стояла мать Севиль.

Мать Севиль выглядела измученной. Лицо осунулось, глаза покраснели от слёз, движения были медленными, словно даже простые действия требовали усилий. И всё же женщина старалась держаться и приветствовала гостей с вежливостью, которая, возможно, помогала ей сохранить хоть какой-то привычный порядок в доме, где теперь всё напоминало об утрате.

— Примите наши искренние соболезнования, — сказала классная руководительница, подходя к ней. — Мы очень скорбим вместе с вами. Севиль была нашей ученицей, и её гибель стала страшным потрясением для всего класса.

Мать Севиль кивнула, пытаясь сдержать слёзы.

— Спасибо, что пришли.

Она пригласила всех в комнату.

Ребята расселись вдоль стен и на стульях вокруг небольшого стола. Некоторое время никто не решался заговорить. Классная руководительница первой нарушила молчание, ещё раз выразив соболезнования и сказав, как тяжело школе переживать потерю ученицы.

Затем заговорили некоторые одноклассники. Их слова были короткими, осторожными, иногда неловкими. Бану же не могла произнести ни единой фразы.

Она смотрела на свои руки и пыталась придумать, что сказать матери Севиль.

Простите меня.

Но как произнести эти слова? За что именно просить прощения?

За то, что вместе с остальными участвовала в розыгрыше? За смех, который тогда казался безобидным? За то, что не остановила друзей и не задумалась, насколько жестокой может оказаться их затея? Или за то, что никогда не интересовалась жизнью Севиль и лишь теперь, когда уже ничего нельзя исправить, впервые попыталась представить, что та чувствовала?

Бану не находила ответа.

Бану боялась, что стоит ей открыть рот — и признание вырвется само собой. Но ещё страшнее было встретиться взглядом с матерью Севиль и увидеть в её глазах вопрос, на который Бану не сможет ответить.

Через некоторое время мать Севиль поднялась и вышла в соседнее помещение. Вскоре она вернулась с подносом, на котором стояли небольшие стаканы с чаем.

— Выпейте хотя бы немного, дети, — сказала она. — Вы ведь после школы, наверное, ещё ничего не ели.

Она разнесла стаканы по комнате, стараясь никого не обделить, и поставила один перед Бану.

— Спасибо, — тихо произнесла девушка.

Она посмотрела на чай, но не прикоснулась к нему.

— Что-то не так? — спросила мать Севиль, заметив это.

— Нет. Просто не хочется.

— Может быть, всё-таки выпьешь? Чай горячий, тебе станет легче.

Бану покачала головой.

— Спасибо. Правда, не хочется.

Женщина не стала настаивать и отошла к другим гостям.

Бану продолжала смотреть на стакан. Ей было стыдно за собственную беспомощность: мать Севиль заботилась о чужих детях, хотя сама переживала горе, которое не могли облегчить ни чай, ни самые добрые слова.

Через несколько минут женщина села неподалёку от классной руководительницы. Она обвела взглядом собравшихся, и на мгновение её лицо смягчилось.

— Вы ведь все вместе учились? — спросила она.

— Да, — ответила учительница. — С первого класса.

Мать Севиль медленно кивнула.

— Она часто рассказывала о школе.

Бану подняла глаза.

— О нас? — неожиданно для самой себя спросила она.

Женщина посмотрела на неё.

— Да. О классе, об уроках, о том, что у вас происходило. Иногда приходила домой и начинала рассказывать обо всём сразу, так что я даже не успевала понять, с чего она начала.

На её лице появилась слабая улыбка, но почти сразу исчезла.

— Говорила, что у неё хороший класс.

У Бану болезненно сжалось сердце.

Хороший класс.

Она опустила глаза, словно эти слова были обращены именно к ней.

— Севиль очень любила школу, — продолжила женщина. — Даже когда дома было трудно, она всё равно старалась идти на занятия. Иногда я говорила ей: «Останься сегодня дома, отдохни, доченька». А она отвечала: «Нет, мама, я не хочу пропускать. Вдруг что-нибудь интересное будет».

Женщина ненадолго замолчала, и в комнате снова стало тихо.

— Она всегда старалась хорошо учиться. Радовалась, когда у неё что-нибудь получалось, даже если это была какая-то мелочь. Могла целый вечер рассказывать, как ей удалось сделать красивую поделку или как учительница похвалила её за работу.