Наследник чужого века

Глава 1. Без лошадей

Перед самым выездом Марк ещё раз переложил железного жука.

Тот должен был стоять на выставочном столе, перебирать шестью проволочными ногами и не падать с края. Пока жук уверенно выполнял только последнее: Марк приклеил его к дну коробки. Устроитель фестиваля просил привезти что-нибудь понятное детям, и Марк, человек с высшим техническим образованием и двумя просроченными счетами, потратил на насекомое три вечера.

Он сунул рядом отвёртку. Потом забрал её: нужная, потеряется.

— Поедем так, красавец. Будешь изображать спящего.

В боковой двери фургона отражалось утреннее солнце. Марк проверил ремни на принтере, защёлки ящиков и упор складного верстака. Маленькая мастерская была устроена тесно, но за четыре года он научился проходить её, не цепляясь рукавом за тиски. Под полкой лежали две плоские солнечные панели, за ними — коробки с пластиком. Генератор и бензин стояли в отдельном отсеке у задних дверей. Аккумуляторную станцию он вечером зарядил в мастерской; теперь зелёные цифры показывали полный запас.

Марк коснулся ладонью нагретого крыла. На белой краске ещё виднелся прямоугольник, где раньше были слова «Лунёв и партнёры». Партнёров не осталось, а переклеить надпись руки не доходили. Он оставил только номер телефона и две строки: «Выездной ремонт. Механика и электроника».

Телефон зазвонил, когда он закрывал дверь.

— Ты уже уехал? — спросила сестра.

— Почти.

— Значит, ещё можно попросить.

— Ульяна, если это опять сушилка, я её помню.

— Это мама. Она уверена, что ты сегодня заедешь.

Марк посмотрел на часы. До Павловска он собирался добраться с запасом, выгрузиться, запустить принтер и только потом выяснять, почему устроитель перестал отвечать на сообщения. Вечером ему ещё предстояло забрать деньги за отремонтированную кофемолку. Хозяин кофейни уже неделю удивлялся, что человек, умеющий чинить сложные вещи, так настойчиво интересуется простой оплатой.

— Я в воскресенье обещал.

— Она услышала «на выходных».

— Сегодня суббота.

— Ты ей это объясни. Она знает, что сегодня суббота, и всё равно замочила фасоль.

— Заеду вечером. Поздно.

Ульяна не ответила сразу. На её стороне что-то зашумело, затем зазвенела посуда.

— Не надо обещать, чтобы я отстала. Ты если не можешь, так и скажи.

— Могу. Поставлю жука на стол и поеду.

— Какого жука?

— Родственника. У него тоже шесть рук, а ничего не успевает.

Сестра засмеялась. Марк уже держал ключ в замке зажигания, но не повернул.

— Как она?

— Нормально. Утром сходила за хлебом. Свою палку опять забыла дома.

— Не забыла.

— Вот именно. Ладно, езжай. Я ей скажу, что поздно.

Связь оборвалась раньше, чем Марк успел попросить не ждать его к ужину. Он записал матери короткое сообщение, убрал телефон в держатель и выехал со двора.

В субботнем городе люди двигались с особенной уверенностью: никто не опаздывал на работу, и потому всякий имел право занять дорогу целиком. На перекрёстке перед фургоном долго поворачивала машина с велосипедами на крыше. Марк переждал, не сигналя. На экране мигнуло имя устроителя. Тот наконец сообщил, что разгружаться нужно с другой стороны площадки и что розеток на всех не хватит.

Марк ответил голосом:

— У меня своё питание. Стол оставьте, пожалуйста. Именно стол. В прошлом году вы тоже обещали стол, а принесли стул.

Он улыбался, когда говорил. Ему нравились эти беспорядочные сборища: люди приносили вещи, которым отдали больше времени, чем было разумно, и хотя бы на один день переставали оправдываться.

Ближе к Пулкову навигатор предложил объезд. Марк заранее посмотрел съезд, перестроился и свернул на дорогу между ограждениями. Несколько раз здесь меняли движение; справа торчал высокий кран, у бетонных блоков стояла машина дорожной службы. Он проехал мимо неё, сбросил скорость перед поворотом — и увидел поперёк дороги свет.

В первую секунду показалось, что солнце отразилось от листа металла. Полоса стояла низко, почти у асфальта, широкая, с неровным краем. Марк прищурился. Руки сами повернули руль чуть левее, хотя объехать её было нельзя: свет тянулся от одного ограждения до другого.

Он нажал тормоз.

Педаль ушла под ногой обычным тугим ходом, в кузове коротко звякнул инструмент. Белизна поднялась до ветрового стекла. На миг пропали дорога, кран и собственные пальцы на руле; остался только серый прямоугольник приборной панели. Потом перед фургоном возникла лошадь.

Марк ударил по тормозу до конца.

Животное метнулось вправо. За ним перевернулось что-то высокое, дощатое, и по стеклу рассыпались капли грязи. Фургон скользнул боком, под передним колесом глухо стукнуло. Марка бросило вперёд, ремень впился в грудь. Он удержал руль и остановился.

Несколько секунд работал только двигатель.

Марк заглушил его, потянулся к кнопке аварийки и увидел, что палец дрожит. Включил свет. За лобовым стеклом лежала дорога без асфальта. На правом краю возвышалась перевёрнутая телега, из-под неё торчало колесо. Лошадь билась в упряжи, вздёргивая голову. Между оглоблями и канавой двигался человек.

Марк отстегнулся и выскочил наружу.

— Стойте! Не тяните её!

Человек поднял на него белое от пыли лицо. На вид ему было лет семнадцать. Он держал лошадь у самого рта, а свободной рукой пытался отодвинуть оглоблю.

— Отойди от колеса, — сказал Марк. — Она тебя придавит.

Юноша что-то крикнул в ответ. За телегой показался другой человек, широкоплечий, с непокрытой седой головой. Он схватил лошадь выше повода и резко повернулся к Марку.

— Свою убери!

— Что убрать?

— Свою-то! Огонь мелькает!

Марк оглянулся. Жёлтые огни вспыхивали по краям фургона. Он вернулся к двери, выключил аварийку и только тогда заметил, что за машиной нет ни бетонных блоков, ни дорожной техники. Прямая колея уходила между полями. На противоположной стороне темнели несколько низких построек.

Он машинально посмотрел вверх, ища кран.

— Помочь пришёл или стоять? — крикнул седой.

Марк побежал обратно.

Лошадь уже успела содрать кожу над передним копытом. На оглобле висела сорванная ременная петля. Юноша с трудом выпрямился; левую руку он прижимал к животу.

— Где болит?

— Не у меня болит. У неё.

— Руку покажи.

— После покажет, — сказал седой. — Колесо подними. Под ним зажало.

Марк присел, не заходя под телегу. Деревянный конец упряжи оказался зажат между ободом и землёй. Если приподнять край, его можно было освободить. Он уже потянулся к колесу, но седой резко выставил ладонь.

— Вот сюда не суй. Сейчас дёрнет — пальцы оставишь. Доску подай.

В канаве лежали вылетевшие из телеги бочки и короткий тесовый щит. Марк вытащил щит, обломив торчавшую занозу, и подал мужчине. Тот подсунул дерево, выбрал место, упёрся коленом. Юноша забрал у него повод.

— Теперь поднимай. На себя не тяни.

Они приподняли телегу вдвоём. Марк почувствовал, как под ладонью крошится мокрая земля. Седой удерживал щит бедром, пока освобождённая оглобля не выскользнула из-под колеса. Лошадь рванулась, юноша отскочил вместе с ней. Марк выпустил обод. Телега упала на бок, и из пустой бочки покатился негромкий деревянный гул.

— Цела? — спросил седой.

Юноша провёл ладонью по шее лошади, что-то сказал ей у самого уха.

— Вроде.

— Глядеть надо, а не вроде.

Седой сам подошёл к животному, осторожно провёл рукой по ногам. Марк стоял возле телеги, тяжело дыша. На правой ладони саднило. Он посмотрел: неглубокий порез, кровь смешалась с грязью.

Всё вокруг было слишком тихим.

После внезапного торможения, конечно, всегда наступала странная тишина: слух ждал продолжения удара. Но здесь не слышалось даже далёких автомобилей. Шумел овёс у дороги, стрекотало что-то в траве. Ветер шевелил полы длинного, засаленного кафтана на седом мужчине.

Марк посмотрел на его сапоги, потом на телегу.

— Вы откуда здесь взялись?

Мужчина поднял голову.

— Я-то?

— Тут дорога была.

— Вот она, — ответил мужчина. — Ты на ней и стоишь.

Марк обошёл фургон, всё ещё ожидая увидеть съёмочную группу.

Левое переднее колесо съехало с плотной середины дороги, но стояло на земле, не провалившись в канаву. На бампере висел клок сухой травы. Удар пришёлся в торчавший камень: пластик треснул, нижний угол ушёл внутрь. Под машиной ничего не текло. Марк потрогал колесо, затем поднял взгляд на небо. Ни проводов, ни самолётного следа. Только медленно распускавшееся облако над пологой высотой.

В телефоне не было сети.

Он включил и выключил авиарежим. Пока аппарат искал связь, открыл карту. Синяя точка осталась у последнего поворота; над ней появилось сообщение о поиске сигнала. Марк приблизил изображение. По карте поперёк того места, где стояла телега, проходило ограждение. За ним должны были быть подъезд и невысокий склад.

Он сфотографировал поле.

Это было первое действие, которое не имело никакой немедленной пользы, и оттого немного помогло. Марк сделал ещё два снимка — дороги и далёких построек, — вернулся к карте, снова посмотрел через открытую дверь. У него не сходились две простые вещи. Объяснение наверняка существовало, но он пока не мог даже поставить вопрос так, чтобы не звучать идиотом.

У фургона остановился юноша. На нём были широкие полотняные штаны, короткая рубаха и тёмная безрукавка с оборванной пуговицей. Ссадину на предплечье он залепил мокрой землёй.

— Ты что сделал? — спросил Марк.

Юноша спрятал руку.

— Ничего.

— Водой надо промыть. Подожди.

Марк вытащил из дверного кармана бутылку и забрал аптечку. Юноша не отходил, разглядывая кабину. Его взгляд остановился на руле, спустился к педалям, вернулся к пустому месту перед капотом.

— Куда ты их дел?

— Кого?

— Лошадей.

Марк открыл рот и закрыл.

— Их тут не было.

Юноша некоторое время молчал. Потом с явной неприязнью посмотрел на колёса.

— Потому и бросило. Чего ж ты правишь, коли никто не везёт?

У него был совершенно серьёзный голос. Марк предложил руку ладонью вверх. Юноша не понял. Тогда Марк показал на ссадину и поднял бутылку.

— Давай смою. Грязь в ране — плохо.

— Знаю я.

— Зачем намазал?

— Лилась.

Кровь из нескольких царапин действительно успела пропитать рукав. Марк поливал руку, пока большая часть земли не ушла. Юноша шипел сквозь зубы и сердито косился на прозрачную бутылку. Когда Марк вынул запаянную салфетку, он отдёрнулся.

— Это что?

— Чистая ткань. Покажу.

Марк разорвал упаковку, развернул салфетку и дал потрогать свободный угол. Юноша ощупал её, посмотрел на пакет, который уже упал на подножку, и протянул руку обратно.

— Зовут тебя как?

— Григорий. А вас?

— Марк.

— Марк как?

— Сергеевич. Лунёв.

— Вы учёный?

— Нет. Ремонтирую вещи.

Григорий посмотрел на фургон.

— Эту тоже?

— И эту придётся.

— А то выехали бы на исправной.

Марк неожиданно рассмеялся. Смех вышел короткий, сдавленный. Григорий отступил на полшага и перестал улыбаться, хотя до того у него уже дёргался угол рта.

— Извини, — сказал Марк. — Ты прав. Лучше бы на исправной.

Он закрепил повязку. Пальцы у Григория двигались, на прямой вопрос о боли тот пожал плечами и сказал, что терпеть можно. Седой всё это время ставил телегу на колёса. Марк убрал аптечку, сунул телефон в карман и пошёл помогать.

Одна бочка треснула по обручу. Остальные оказались пустыми, только в двух на дне плескалась вода. Марк хотел предложить стяжной ремень, но мужчина прежде потребовал повернуть бочку повреждённой стороной вверх. Осмотрел, провёл пальцем вдоль клёпок и с огорчением выругался.

— На обратном-то пути, — сказал он. — Пустые довезти не можем.

— Я заплачу за ремонт.

— Это понятно. Ты лучше скажи, колёса свои на дорогу поставишь или мне здесь до вечера торчать.

Марк оглянулся. Фургон занимал больше половины проезда. Между ним и канавой оставалась узкая полоса, на которую телега уже не помещалась.

— Поставлю. Только лошадь отведите. Он загудит.

— Чего он сделает?

— Шум будет. Сразу. Не пугайтесь.

Мужчина посмотрел на него с выражением, в котором недоверие смешалось с досадой. Затем взял лошадь под уздцы и отвёл шагов на тридцать. Григорий остался возле телеги, но отец — теперь Марк уже не сомневался в их родстве — крикнул ему отойти тоже.

Марк сел в кабину. Он успел заметить, что седой мужчина перекрестился, прежде чем отвернуться. Стартер сработал с первого раза. Лошадь вскинула голову; мужчина заговорил с ней, удерживая обеими руками. Марк осторожно вывел фургон из колеи и остановил у дальнего края. Бампер скрёб по траве, но колёса слушались руля.

Когда двигатель умолк, Григорий уже стоял напротив капота. Он не подходил ближе. Седой вернулся медленно, всё ещё ведя лошадь, и спросил:

— На паре?

— Нет.

Мужчина глянул на переднюю решётку, потом на выхлопную трубу.

— А котёл где?

Марк не ответил. Его взгляд остановился на деревянном колесе телеги. На стёртом ободе блестела железная полоса, закреплённая без современных гаек и болтов. Он уже успел подержаться за неё. Заноза торчала в основании большого пальца. Слишком дорогая постановка для человека, у которого даже не спросили согласия на съёмку.

— Что это за место? — спросил он.

— Пулково.

— Здесь, рядом, посёлок?

— За поворотом. Ты откуда едешь-то?

— Из Петербурга.

— Стало быть, дорогу видел.

Марк посмотрел назад. Дорога была. Только другая.

— Как вас зовут?

— Авдей Матвеич. Копылов.

— Авдей Матвеевич, здесь телефон есть?

Мужчина нахмурился.

Марк достал свой. Экран засветился. Григорий подался вперёд, отец молча оттянул его за рукав.

— Мне позвонить нужно, — объяснил Марк и сам услышал, насколько бесполезны слова. — Сказать домой, что я…

Он не закончил. Вверху экрана оставалась дата: двадцатое июня две тысячи двадцать шестого года.

— Вы сегодня какое число считаете?

— Восьмое. Июня.

Разница ничего ему не сказала. Память торопливо предлагала объяснения: календарь, старообрядцы, представление, чужая община. Марк ещё мог держаться за любое из них.

— А год?

Авдей посмотрел на разбитый угол фургона. Затем внимательно, совсем иначе, посмотрел на самого Марка.

— Головой ударился?

— Нет. Просто скажите.

Григорий ответил прежде отца:

— Тысяча восемьсот тридцать шестой.

И, немного подумав, добавил:

— Если тебе другие скажут, всё равно этот.

Марк опустил руку с телефоном. На экране ещё светилось непрочитанное сообщение матери. Она прислала его перед выездом, пока связь была: фотографию глубокой тарелки с водой и фасолью.

«Много не делаю. Только на нас».

Он нажал на фотографию. Несколько белых зёрен прилипли к эмалированному краю. В кадр попал конец маминой домашней кофты, старой, с потёртым манжетом; Марк много раз видел, как она отодвигает его, прежде чем опустить руку в воду.

— Слышишь? — спросил Авдей.

Марк поднял голову.

— За поворотом двор есть. Лошадей отведём, твою штуку со двора не видно будет. Там и сядешь.

— Мне надо назад.

— Назад тебе тоже сидя ехать. А ты сейчас побежишь, гляжу.

Марк хотел возразить, но не нашёл слов. Авдей поднял с дороги свою шапку, выбил пыль о бедро и отдал повод Григорию.

— Далеко здесь? — спросил Марк.

— Пешком дойдём. Поедешь за нами, только не гуди.

Он посмотрел на перевязанную руку сына и добавил уже тише:

— И за бочку после сочтёмся. Не потеряешься.

Глава 2. Цена бочки

В ворота фургон прошёл со сложенными зеркалами.

Марк ехал на самом малом ходу, глядя попеременно на Авдея и на правый столб. За телегой вдоль забора тянулся след пролитой воды. Лошадь увели в дальнюю часть двора; Григорий стоял возле неё, прикрывая ладонью перевязанную руку, чтобы повязка не цеплялась за повод.

Из дома вышла женщина с мокрыми локтями. Увидела машину и остановилась на верхней ступеньке. Марк заглушил двигатель, но она всё равно не двинулась.

— Авдей, — сказала она наконец, — ты чего привёз?

— Сам приехал.

— Это я вижу.

— Человек ушибся. Посидеть надо.

Женщина посмотрела на Марка, потом на раздавленную бочку в телеге.

— Кто кого ушиб?

Авдей снял шапку.

— Испугалась она. Повело нас. Гришке руку ободрало.

Женщина сразу сошла с крыльца. Подошла к юноше, велела отвести руку, осмотрела повязку. Григорий терпел, отвернувшись с видом человека, которого давно пора оставить в покое.

— Кто перевязал?

— Он.

— Крепко не стянул?

— Да нет, тётка.

Только после этого она вернулась к фургону. Обошла его спереди, не касаясь белого бока, и посмотрела в стекло, где отражалось её лицо.

— Убрать можешь?

— Куда? — спросил Марк.

— Под навес. Весь въезд занял.

Он послушно сел обратно. Пока разворачивался, женщина убрала из-под навеса козлы и старую кадку. Авдей оттащил бочку, Григорий закрыл ворота. За ними уже слышались голоса. Кто-то постучал, спросил, что за шум. Женщина ответила через доски, что телега опрокинулась, и велела идти своей дорогой.

Она дождалась, пока Марк выйдет.

— Прасковья Матвеевна. Это брат мой, — сказала она, показав на Авдея. — Двор не его, чтоб гостей возить без спросу.

— Он мне помог. Я ненадолго.

— Ненадолго все. Сколько же топить-то нужно такую махину?

— Она сейчас не греет. Двигатель выключен.

Прасковья вытерла руки о передник.

— Дыму чтобы не было. Сено рядом. И огня никакого.

Марк пообещал. Впервые за последний час он понял, что от него требуется, и с облегчением исполнил ещё две просьбы: передвинул свою сумку и не поставил её на выскобленный стол.

В доме пахло хлебом, мокрым полотном и чем-то кислым, оставленным в деревянной посуде у печи. Марк сел у окна. На стене висела тёмная икона, под ней горел маленький огонёк. У дальней лавки стояла рама с натянутыми нитями. Прасковья сняла с неё тряпку, посмотрела на спутанный край работы и снова прикрыла.

Авдей вошёл следом. Он умылся во дворе, и вода ещё оставалась в складках у шеи. Сел напротив, достал из-за пазухи бумагу и разгладил на столе.

— Вот, — сказал он. — Столько бочек получил. Столько вернуть должен. Не мои они.

Марк увидел имя владельца, несколько строк, не сразу понятные буквы и внизу дату: «Июня 6 дня 1836 года».

Он придвинул бумагу к себе.

— Можно?

Авдей не выпускал край. Тогда Марк достал телефон, показал на бумагу и спросил, можно ли снять её. Авдей нахмурился, но лист оставил. Марк сфотографировал расписку и увеличил дату.

Никакой царапины на последней цифре. Тройка, шестёрка. Чужая рука, бумага с неровным краем, высохшие чернила. Он держал в руках вещь, которая объясняла сама себя лучше, чем все слова на дороге.

— Ты читаешь? — спросил Авдей.

— Читаю.

— Тогда видишь. Одну испортил — одну отдай. Или почини, если умеешь.

Марк достал кошелёк. Несколько тысячных купюр, две пятисотенные, банковские карты. Он положил на стол бумажные деньги и сразу понял, что делает глупость, но убрать их, не объяснившись, было уже поздно.

Авдей взял купюру за угол. Поднёс к окну, потрогал пальцем рисунок.

— Это какие?

— Мои деньги.

— Откуда?

Марк молчал. Прасковья подошла, забрала бумагу у брата и несколько секунд рассматривала её, чуть отводя от глаз.

— Красиво, — сказала она. — А наши есть?

— Нет.

Она положила купюру перед ним. Марк сунул деньги обратно в кошелёк, ощущая себя взрослым человеком, которого поймали с фантиками вместо платы. В кармане лежал телефон, стоивший больше, чем он зарабатывал за несколько хороших ремонтов. Под навесом стояла мастерская. Нечем было заплатить за чужую бочку.

— Я посмотрю, — сказал он. — Может, получится восстановить.

Авдей подвинул к нему кружку.

— Выпей сперва. Ты белый весь.

Марк сделал глоток и ощутил вкус хлебного кваса. Он не знал, насколько чиста вода, из которой его приготовили, и собственное знание оказалось сейчас неприятным, беспомощным: пить хотелось так, что он выпил ещё. Прасковья положила на край стола ломоть хлеба, миску со щами и ложку. Разговор о деньгах на этом закончился.

Марк вымыл руки во дворе своей водой. Занозу вынул пинцетом, заклеил ладонь небольшим пластырем. Григорий наблюдал из-за плеча. Когда Марк предложил проверить повязку, тот показал руку без прежнего упрямства и спросил, нет ли у него ещё такой чистой ткани.

— Есть. На завтра дам. А сейчас оставь, не трогай грязными пальцами.

— На завтра? Вы у нас останетесь?

— Не знаю.

Григорий поглядел на закрытые ворота.

— Батюшка домой собирался. Я могу на дворе побыть.

Марк понял предложение не сразу.

— Чтобы не украли?

— Так за забором уже двое ходят. Говорят, железный воз видали.

Марк поднял глаза. Между досками мелькнуло чьё-то лицо и исчезло. Он вернулся к фургону, закрыл кабину, проверил боковую дверь. Заднюю створку пришлось придержать плечом: после торможения сместилась одна из коробок и мешала защёлке. Он поставил её на место, затянул ослабший ремень и только тогда запер.

Ему предстояло оставить всё своё имущество во дворе людей, которых он знал меньше двух часов. Уехать на машине значило появиться на дороге, где он уже напугал лошадь. Остаться — отдать неизвестным право решать, сколько здесь можно стоять. Все обычные способы обеспечить себе безопасность вели к новым неизвестным людям.

Марк взял из ящика рулетку, тонкие перчатки и мультитул. Последний переложил из ладони в карман куртки, потом зачем-то проверил карман ещё раз.

— Я на дорогу схожу, — сказал он Авдею. — Туда, где это случилось.

— Чего потерял?

— Хочу посмотреть.

Авдей поднялся.

— Гришка проведёт.

— Я найду.

— Найдёшь. Он лошадь выведет, пусть пройдётся. На ногу посмотрим.

Григорий уже отвязывал повод. Марк не стал спорить.

На дороге всё осталось так, как они оставили.

Чёрные следы шин начинались почти у самой перевёрнутой прежде телеги. До них по плотной земле шла обычная колея. Марк присел возле начала следа, провёл пальцем по короткой полосе резины. Приехавшая машина должна была оставить отпечатки и раньше, хотя бы слабые, но он их не находил.

Григорий держал лошадь поодаль. Та дёргала губой траву и время от времени переступала передней ногой. Марк всматривался в землю.

Он прошёл назад шагов пятьдесят. Потом ещё. Дорога поворачивала возле канавы, за ней зеленел пологий склон. Ни ограждения, ни высокой машины дорожной службы. Марк поднялся на бугор, достал телефон и снова попытался позвонить сестре. Аппарат не нашёл сеть.

Он набрал сообщение: «Со мной всё в порядке. Я задержусь».

Посмотрел на него, стёр вторую фразу, потом первую. Оставил пустое поле и погасил экран.

По дороге прошли двое мужчин с инструментом на плечах. Один задержался возле Григория, спросил о лошади. Юноша отвечал коротко, поглядывая на Марка. Мужчины тоже посмотрели на него, однако подходить не стали. Они спорили о работе на высоте: один уверял, что туда и ночью людей поставят, если начальство велит; другой отвечал, что начальство пусть сперва само ночью увидит, куда класть землю.