Наследник чужого века
Марк проводил их взглядом. Где-то за пологой вершиной действительно стучали. Там не было знакомого большого здания, которое он столько раз видел из окна машины, но на склоне двигались люди и поднималась сухая пыль.
Он вернулся к колее, отмерил расстояние от камня, на который наехал, до начала следов и сфотографировал всё с нескольких сторон. Затем встал туда, где, как ему казалось, должен был находиться передний бампер перед вспышкой.
Ничего не произошло.
Это было настолько ожидаемо, что он даже разозлился на себя за разочарование. Прошёл то же место ещё раз, медленнее. Потом остановился.
Григорий отвёл взгляд.
— Ты чего? — спросил Марк.
— Ничего.
— Думаешь, сошёл с ума?
Юноша обдумал вопрос без поспешного утешения.
— Вы говорите ладно. Только делаете чудно.
Марк сел на камень, зацепившийся утром за бампер. Камень выступал из земли серым округлым боком; свежий скол был почти белым. От перенесённого волнения, недосыпа и плотного обеда хотелось закрыть глаза. Он не закрыл. Боялся, что, когда откроет, окажется в ещё каком-нибудь месте, а фургон останется здесь.
— Гриша, сколько тебе лет?
— Семнадцать.
— Ты здесь родился?
— Нет. Мы к тётке ездим. У нас дом дальше.
— А в Петербурге бываешь?
Григорий кивнул.
— Какой он?
Юноша посмотрел на него с недоумением. Марк поднял ладонь.
— Я знаю. Я сам сказал, что из Петербурга. Просто расскажи. Что тебе там нравится?
Григорий некоторое время молчал. Лошадь потянула повод; он сделал шаг за ней и сказал:
— Корабли. Только близко не всегда пускают. А так стоишь, глядишь. На большой можно ходить, как по двору, и всё равно места останется. Я бы туда пошёл.
— На корабль?
— Ага.
— Матросом?
— Кем возьмут.
Он произнёс это быстро, словно о следующем вопросе уже жалел. Марк решил больше не спрашивать. Снял куртку, перекинул через руку. Солнце грело затылок; над травой поднимались мелкие насекомые. Мир никак не желал выглядеть местом, где с ним произошло несчастье.
На обратном пути Григорий показал, где можно пройти короче. Марк свернул за ним. Они обошли огороды, миновали невысокую изгородь. Из двора донёсся голос Прасковьи, сердитый и отчётливый:
— Ещё раз палку просунешь — я тебе её вместе с пальцами вынесу.
Марк ускорил шаг.
***У ворот стояли трое мальчишек. При виде Авдеева сына они отступили, но не ушли. Один держал длинную ивовую ветку. Марк забрал её молча, поставил к забору и вошёл во двор.
Прасковья сидела у двери с работой на коленях. Авдей устроился рядом с бочкой. Он снял повреждённый обруч, и теперь отдельные клёпки немного разошлись. Марк присел возле него.
— Так хуже не будет?
— Уже хуже некуда. Вот эту менять надо. Видишь?
Он показал трещину вдоль деревянной дощечки. Марк провёл пальцем по краю, рассмотрел паз возле дна. Представил, как начнёт сейчас подгонять незнакомую деталь, сколько испортит прежде, чем она перестанет пропускать воду, и убрал руку.
— Бондарь здесь есть?
— Есть. За так не станет.
Марк поднялся и открыл фургон. Сначала посмотрел на ящик с крепежом, потом на зарядку. Достал складной верстак и поставил под навесом. Григорий подошёл сразу. Прасковья убрала работу в сторону.
— Что у вас сломано? — спросил Марк.
— У нас? — переспросила она.
— Что-нибудь, за что мастеру платить собирались. Я сделаю. Вы за бочку заплатите. Если договоримся.
Прасковья посмотрела на брата.
— Обещал давно, — сказала она.
— Тут одно с другим не путай.
Но она уже вошла в дом. Вернулась с деревянной рамой, которую Марк видел у лавки. В одной боковине расходилась трещина, и нижняя перекладина шаталась. Прасковья поставила раму на стол, обеими руками удерживая натянутые нити.
— Вот. Сводишь — снова расходится. Работа вся кособоко идёт.
Марк осмотрел соединение. Старинная вещь оказалась устроена просто и хорошо. Её испортили не возрастом: кто-то пытался забить слишком толстый клин, расколов край.
Он спросил, можно ли снять натяжение. Прасковья велела ему не трогать и сама освободила работу, приговаривая, где оставлять нитки, чтобы потом не собирать всё заново. Марк дождался, пока дерево разгрузится, достал струбцины и несколько тонких полосок бука, оставшихся от прежнего заказа.
Когда он защёлкнул первую струбцину, Прасковья попросила повторить. Он разжал, показал ещё раз. Она взяла инструмент и попробовала сама.
— Удобная, — сказала она.
— Да.
— Тоже отдашь?
— Нет. Одну такую отдам — завтра нечем работать.
— Значит, за раму.
Марк улыбнулся.
— За раму. Только сперва сделаю.
Он работал долго, гораздо дольше, чем предполагал, когда открывал дверь. У него была дрель и десятки подходящих свёрл, но он всё равно несколько раз измерил место, прежде чем коснуться старого дерева. Прасковья следила за руками. На шум инструмента прибежал Авдей; постоял, сказал, что с улицы слышно, и принёс старое одеяло, которым прикрыл широкую щель между створками ворот.
Григорий помогал держать раму. Когда Марк подал ему линейку, юноша стал разглядывать деления.
— Это не дюймы?
— Нет. Другая мера.
— И зачем столько?
— Маленькое мерить.
Григорий приложил линейку к своему пальцу, потом к ширине ногтя. Марк хотел объяснить, что значат числа, но Прасковья спросила, не пора ли примерять перекладину, и он вернулся к работе.
Раму удалось укрепить так, чтобы она не мешала ткани. Марк не стал прятать новые деревянные вставки: они остались светлее старых боковин. Прасковья провела ладонью по краю, потянула соединение на себя. Оно выдержало. Она села, вернула работу, натянула нити и сделала несколько движений.
— Не качается, — сказала она.
— Не должна.
— Это я и говорю. Хорошо.
Марк вдруг ощутил голод. Он поднял голову; свет во дворе заметно изменился. Несколько часов исчезли за понятной задачей, и на эти часы он перестал быть человеком, у которого больше нет адреса.
Прасковья вынула из небольшого мешочка деньги и отдала брату. Сумму они обсуждали тихо. Марк не вмешивался: он ещё не умел судить, много ли стоит то, что лежало на её ладони.
Авдей взял монеты, но задержался у стола.
— Я к мастеру снесу. Как сделает, тогда скажу — сочлись. Может, ещё дно повело.
— Хорошо, — ответил Марк.
Он снял перчатки и спрятал струбцины в ящик. В кармане завибрировал телефон. Сердце ударило так сильно, что он выхватил аппарат, задев больную ладонь.
На экране было напоминание, поставленное им вчера: «Забрать оплату за кофемолку».
Марк долго смотрел на надпись. Потом отменил напоминание и убрал телефон.
К воротам подъехала коляска.
Прасковья встала первой. Пока она разговаривала с приехавшим, Марк закрыл фургон и убрал инструменты со стола. Движения были медленными. Он устал сильнее, чем после полного рабочего дня, хотя сделал совсем немного.
Во двор вошёл невысокий мужчина в тёмном сюртуке. Шляпу он держал в руках. Сначала поклонился Прасковье, потом Марку; фургон осмотрел только после этого.
— Лунёв Марк Сергеевич?
Марк выпрямился.
— Откуда вы знаете?
— Прасковья Матвеевна назвала. Прошу простить вторжение. Семён Ильич Извеков, служу у Екатерины Павловны Лавриной.
Он произнёс фамилию с небольшой паузой, оставляя Марку возможность её узнать. Не дождавшись, продолжил:
— До нас дошёл рассказ о вашей машине. Я сначала не поверил. Теперь вижу, что рассказчик, пожалуй, многое упустил.
Марк посмотрел на Прасковью. Она подняла подбородок.
— Мимо ехали, — сказала она. — У ворот спрашивали. Я не бегала.
— Я вас ни в чём не обвиняю.
— Вот и хорошо.
Извеков позволил им закончить. Затем достал плотную карточку и протянул Марку.
— Екатерина Павловна интересуется механическими редкостями. Есть вещь, которую здешние мастера не берутся исправить. Вам, вероятно, будет любопытно.
— Я её ещё не видел.
— Разумеется. Вас просят только посмотреть. За дорогу и время заплатят отдельно.
— Где?
— Недалеко. Завтра могу прислать коляску.
Марк опустил взгляд на карточку. Имя было отпечатано чёрным, края украшал тонкий рисунок. Внизу стояло несколько слов, дописанных рукой Извекова. Он узнал то же непривычное окончание, что в расписке Авдея, и почему-то именно это успокоило его больше предложения денег.
— Машину оставлять не хочу.
Извеков посмотрел на фургон, затем на тесный навес.
— У Екатерины Павловны каретный сарай просторнее. И двор закрытый. Но я советовал бы сначала познакомиться.
— Почему?
— Чтобы вы знали, к кому едете.
Служащий говорил без нажима. Марк не нашёл в его лице ничего, что помогло бы решить, следует ли ему верить.
Извеков положил шляпу на сгиб руки и добавил:
— И ещё одно, Марк Сергеевич. Здесь уже много любопытных. Если хотите сохранить за собой право показывать машину, кому пожелаете, лучше не устраивайте сегодня новых представлений.
— Это угроза?
— Совет человека, который знает, кому обычно достаются редкости.
Он поклонился Прасковье, обещал утром прислать человека за ответом и ушёл. Марк остался с карточкой в руке. За воротами отъезжала коляска; её колёса негромко постукивали на неровностях, и этот звук постепенно смешался с обычными дворовыми голосами.
Прасковья взяла свою раму, осмотрела светлую вставку и сказала:
— Богатая она. Там хоть заплатят.
— Вы её знаете?
— В лицо знаю. А кто их так знает, чтобы тебе поручиться?
Марк повернул карточку. На обороте ничего не было.
Глава 3. Хозяйка редкостей
Спать Марк остался в фургоне.
Прасковья предложила лавку в доме, но он отказался. Сказал, что так привык. Она не стала уговаривать и принесла свёрнутое одеяло, пахнувшее сундуком и сухой травой.
— Твоего-то мало, — объяснила она. — Ночью остынет.
В ворота больше не стучали. Авдей вернулся от бондаря, сказал, что бочку взяли в работу, и ушёл с Григорием домой. Завтра сын обещал прийти рано. Марк отдал ему несколько чистых салфеток, показал ещё раз, как закреплять повязку, и только после этого почувствовал, что может наконец перестать быть полезным.
Он сел на откидное сиденье возле верстака, включил ноутбук и долго смотрел, как появляется знакомый рабочий стол. Четыре папки в углу. Фотография двигателя, который он собирался восстановить к осени. Файл с названием «Счета_новые». Всё осталось на месте. От этой исправности стало почти больно.
На ноутбуке лежала скачанная энциклопедия. Он возил её скорее по привычке: в некоторых цехах сеть едва работала, а связь по дороге могла пропасть надолго. Технические книги, справочники и установщики помещались на отдельном накопителе. Марк нашёл историческую статью о Пулкове, затем о железной дороге к Царскому Селу. Читал сначала быстро, выхватывая даты, потом медленнее.
Обсерватория ещё строилась. Железная дорога — тоже. Следовательно, работы на склоне, о которых спорили встреченные люди, могли быть настоящими. Обычными работами своего времени. Он не попал в пустой декорационный мир, ожидавший, когда кто-нибудь включит его ради гостя.
Марк открыл календарь в браузере без сети. Страница не загрузилась. Он раздражённо закрыл её, нашёл календарную таблицу в сохранённом справочнике и выяснил разницу между стилями. Восьмое июня местного календаря соответствовало двадцатому июня привычного ему счёта — только другого века.
Совпадение дня и месяца сначала показалось важным. Он записал его на листе, затем рядом поставил вопросительный знак.
Внутри фургона становилось душно. Марк приоткрыл верхний люк, прислушался, не идёт ли кто-нибудь, и снова сел.
Он составил короткий список. Не вещей вообще — того, что нельзя было легко заменить.
В баке оставалось около двух третей дизельного топлива. Отдельно стояла двадцатилитровая канистра бензина для генератора. Вода, пластик для принтера, исправные батареи, кабели, лекарства. У ноутбука была вторая зарядка; у телефона — запасной кабель. От этой мелочи он испытал почти неприличную радость, будто кто-то всё-таки позаботился о нём заранее.
Марк подключил телефон к станции и положил рядом. Экран показывал, что заряд пошёл. Он вспомнил множество случаев, когда оставлял аппарат на ночь с включённым видео и даже не думал, откуда к нему приходит электричество.
За стенкой шевельнулась лошадь. Где-то у забора негромко кашлянули. Марк выключил верхнюю лампу и остался при свете ноутбука.
Через некоторое время в дверь постучала Прасковья.
— Спишь?
Он закрыл ноутбук, открыл дверь.
Хозяйка стояла на земле, держа край передника обеими руками. Позади неё ещё было достаточно светло, чтобы разглядеть ворота и тёмную полосу огородов. Марк глянул на часы: поздний вечер. Про белые ночи он знал всю жизнь, но сейчас ему хотелось обычной полной темноты, которая наконец отделила бы один день от другого.
— Завтра к ней поедешь? — спросила Прасковья.
— Думаю, да.
— Ты уж подумай. Я тебя не гоню. Только у меня и своих хлопот хватает.
Марк спустился с подножки.
— Что случилось?
— Ничего. Пока. Ты откуда, чьих будешь, где жил — я не знаю. Бумаги у тебя есть?
Он мог достать паспорт. Тот лежал в сумке, в отделении вместе со свидетельством на машину. Фотография, имя, дата рождения. Марк представил, как хозяйка показывает его знакомому, знакомый несёт дальше, а затем кто-то спрашивает, почему взрослый человек утверждает, что родится через полтора столетия.
— Есть. Но здесь их не поймут.
Прасковья долго смотрела на него.
— Я тоже не понимаю, — сказала она. — Ты человек, видно, не злой. Да за другого доброго тоже ответ держать приходится.
— Я уеду завтра.
— Я сказала — не гоню. Если день-другой надо, живи. Только лишнего ко мне не приводи.
Он кивнул. Прасковья посмотрела внутрь фургона. Из-за его плеча ей был виден голубоватый прямоугольник телефонного экрана.
— Там всё светится у тебя.
— Скоро выключу.
— В домах свечи тоже гасить умеют, — сказала она и ушла.
Марк лёг, не раздеваясь полностью. Подложил куртку под голову, накрылся хозяйским одеялом. Несколько раз ему казалось, что он слышит машину на дороге, но всякий раз звук распадался на колёсный стук и шаги лошади.
Он всё-таки записал сообщение матери. Не отправлял, просто говорил в телефон, подбирая слова так осторожно, словно от них что-нибудь зависело.
— Я жив. Со мной всё в порядке. Я понимаю, что это странно говорить, когда…
Он остановил запись. Не стёр. Убрал телефон под свёрнутую куртку и повернулся лицом к стене.
***Утром Григорий пришёл с небольшим узелком и спросил, можно ли ему самому увидеть, как машина просыпается.
— Сегодня не будем её заводить, — ответил Марк.
— А вдруг потом не проснётся?
— Отдых ей не повредит.
Григорий развернул узелок. Там лежали два яйца. Он объяснил, что батюшка велел отдать, и сразу отошёл к верстаку, давая понять, что благодарностей не ждёт.
Марк достал солнечные панели. Во дворе нашёл место, на которое ещё не падала тень навеса, поставил их на опоры и протянул кабель к станции. Далеко от фургона унести её не позволяла длина провода. Пришлось передвинуть несколько досок, а одну панель чуть повернуть; цифры на экране изменились, и Марк оставил её в новом положении.
Григорий присел рядом.
— Что делает?
— Солнечный свет собирает. От него потом лампа горит.
Юноша поднял ладонь, заслоняя край панели. Число уменьшилось. Он убрал руку, посмотрел на Марка, затем повторил опыт с другой стороны.
— А зимой?
— Хуже.
— Тогда на крыше бы держать. Чтобы снег не заносил.
— До крыши ещё добраться надо. Пока здесь постоят.
Григорий выпрямился. Мысль о крыше ему явно понравилась, и он уже прикидывал лестницу. Марк попросил ничего не переставлять, пока его не будет. Юноша нехотя согласился.
Человек за ответом приехал после завтрака. Коляска ждала за воротами. Марк попросил подождать, собрал сумку: небольшой набор ручного инструмента, штангенциркуль, фонарь, лупа, телефон. Подумал и добавил отвёртку с несколькими насадками. На этом остановился. Весь верстак с собой не унесёшь.
Прасковья принесла тёмный жилет и длинную верхнюю одежду, которую Марк сперва принял за слишком узкое пальто.
— Надень, — сказала она. — Твоё издали видно.
— Чьё?
— Покойного мужа. Рукава тебе коротки будут, а плечи в самый раз.
Она помогла ему переодеться и отступила, оценивая результат. Современные брюки и обувь всё равно оставались заметными, но надпись на футболке больше не бросалась в глаза.
— До дома доедешь, — заключила Прасковья. — Там как знают.
Марк закрыл машину и передал Григорию только маленький ключ от наружного ящика с ветошью.
— Если дождь пойдёт, накрой панели вот этим чехлом. Кабели не вытаскивай. Я скоро.
— А большой ключ?
— У меня останется.
Григорий кивнул без обиды. Ему и маленького ключа оказалось достаточно: он повесил его на шнурок, который вытащил из кармана, и спрятал под рубаху.
***Дом Лавриной стоял за садом, в стороне от большой дороги.
По пути Марк видел огороды, лошадей, людей, остановившихся посмотреть на коляску. Дважды ему хотелось спросить, долго ли ещё, но он удержался. Приходилось учиться расстоянию, которое нельзя было проверить по движущейся точке на экране. Он запоминал повороты, рощицу возле низины, развилку с кривым столбом. За ней дорога стала ровнее, и вскоре появились ворота.
Извеков встретил его на крыльце. Здесь служащий держался увереннее, чем во дворе Прасковьи: коротко распорядился убрать коляску, спросил, завтракал ли гость, и велел принести воды для рук.
Марк вымыл руки, осторожно обходя пластырь. Человек, подавший полотенце, заметил белый прямоугольник, но ничего не спросил.
Комната, куда его провели, была меньше, чем обещал фасад. У окна стояло кресло с высокой спинкой, рядом — столик на изогнутых ножках. На другом столе теснились фарфоровые фигурки, часы под стеклом, деревянная птица с раскрытым крылом и какие-то блестящие вещи, назначение которых Марк не успел понять.
Екатерина Павловна не сидела в кресле. Она стояла возле птицы, придерживая двумя пальцами её длинный хвост.
— Семён Ильич сказал, вы добрались без лошадей, — произнесла она вместо приветствия. — А сегодня с лошадьми. Уже сломалось?
Марк поставил сумку у ноги.
— Сегодня машину оставил.
— Разумно. Сначала посмотрите на хозяйку.
Она повернулась к нему. Лицо у неё было полное, с мягкими щеками и живыми, внимательно прищуренными глазами. Возраст угадывался по шее и рукам сильнее, чем по лицу. На указательном пальце блестел крупный камень; другой рукой она продолжала удерживать хвост, будто опасалась, что птица уйдёт.
— Екатерина Павловна Лаврина.
Марк поклонился так, как поклонился бы пожилой заказчице, и представился.
— Сергеевич, — повторила она. — Я услышала. Садитесь. Только на то кресло не садитесь, у него ножка. Семён Ильич, почему его до сих пор не убрали?
— Вы велели оставить до приезда столяра.
— Столяр не приехал. А люди садятся.
Извеков молча переставил перед сломанным креслом маленькую ширму. Марк сел на стул возле окна.
— Вы механик? — спросила Лаврина.
— По основной работе — инженер. Ремонтирую оборудование.
— Где учились?
Он назвал Петербург, не назвал институт. Лаврина подождала. Марк понимал, что ответил недостаточно, но не представлял, как ответить лучше.
— Каких лет? — спросила она.
— Тридцать восемь.
— Не мальчик. Семён Ильич сказал — моложе.
— Я не давал точной оценки, — заметил Извеков.
— Вы никогда её не даёте. Потому и ошибаетесь редко.
Марк улыбнулся. Лаврина заметила улыбку и позволила разговору немного ослабнуть.
— Что же за машина у вас? Паровая?
— Другая. Горючее сгорает внутри двигателя.
— И вы сами сделали?
— Нет. Купил. Потом переделал под мастерскую.
Это, кажется, заинтересовало её больше, чем возможное авторство.
— Значит, такие продают?
Марк посмотрел на Извекова. Тот стоял у окна, сложив руки за спиной.
— Там, откуда я приехал, продают.
— А где это «там»?
— Далеко.
Лаврина отпустила птичий хвост. Он медленно опустился, словно птица утомилась держать его поднятым.
— Хорошо. Пока далеко. Семён Ильич, дайте нам вещь.
Извеков принёс со стола невысокий футляр. Лаврина сама открыла его. Внутри стоял маленький домик под прозрачным колпаком. Перед домом росло металлическое деревце, на ветке сидела птица. У дверей застыл человек с корзиной. Всё было сделано из дерева и металла, с потёртой краской, но настолько тонко, что Марк наклонился прежде, чем успел спросить разрешение.
— Можно посмотреть ближе?
Лаврина подвинула футляр.
— Ради этого вас и позвали.
Марк вынул лупу. На крыше домика заметил вмятину; под деревцем торчал короткий обломок тяги. Стеклянный колпак снимался вместе с рамкой. Он поставил его на мягкую подкладку и осторожно коснулся фигурки.
— Не заводите, — сказала Лаврина.
— Пока не собирался.
— Другие сразу заводят. Потом говорят, что прежде уже было сломано.
— Что он делал, когда работал?
Её лицо изменилось. Марк видел это у людей, приносивших старую вещь: ещё минуту назад они говорили о цене, а потом оказывалось, что главное событие случилось много лет назад и объяснить его незнакомому мастеру гораздо труднее, чем показать трещину.
— Человек выходил, — сказала она. — Птица пела. Он подходил к дереву и ставил корзину. Потом открывалось окно.
— Кто был в окне?
— Девочка.
— И всё?
— Нет. Она махала ему рукой. Но это вы уже сами увидите, если удастся.
Марк приподнял основание. Внизу было несколько шурупов с прямым шлицем. Один отличался от остальных, ещё один явно заменили позже. Снимать всё подряд он не стал. Сначала сфотографировал механизм со всех сторон, подсветил углубление под домом и увидел перекошенную ось.
Лаврина наклонилась к нему.
— Что за зеркало у вас?
Марк показал экран. На нём оставался увеличенный снимок.
Она взяла его за запястье, придвинула телефон ближе, потом посмотрела на настоящий домик.
— Это сейчас?
— Да.
— А вы уберите. Домик уберите.
Извеков переставил футляр. Лаврина продолжала смотреть на экран, где домик остался на прежнем месте.
— Сохраняется, — объяснил Марк. — Изображение.
— Надолго?
— Пока не сотру. Или пока сам прибор не испортится.
Лаврина отпустила его руку. На лице у неё больше не было прежней иронии.
— Меня можете?
Марк помедлил.
— Могу.
Она отошла от стола и встала у окна. Поправила кружево на груди, потом, словно рассердившись на собственную поспешность, опустила руки.
— Так?
Марк сделал снимок.
Лаврина подошла сразу. На фотографии свет лёг ей на одну щёку, оставив вторую в мягкой тени; стоявшая позади птица казалась приколотой к её плечу. Она рассматривала изображение долго, молча. Затем провела пальцем по экрану, и снимок сдвинулся.
— Я испортила?
— Нет. Вот.
Марк вернул фотографию. Лаврина смотрела на собственные руки, на край кружева, на лицо. Извеков тоже подошёл, но остался чуть сзади.