Наследник чужого века

Глава 4. Чужой почерк

— Вы его знали? — спросила Лаврина.

Марк положил телефон экраном вниз. Строка осталась у него перед глазами, как бывает после яркого света. Две тысячи двадцать четвёртый. Тысяча семьсот девяносто восьмой. Между ними — крошечный знак, для которого не требовалось ни чертежа, ни доказательства.

— Нет.

— Тогда отчего вы так спрашиваете?

— Он оставил надпись. Я понимаю, как её прочесть.

Лаврина протянула руку к крышке, но остановилась, не дотронувшись до металла.

— И что там?

Марк мог сказать «имя и даты». Это было бы правдой, из которой вынули всё существенное. Он и сам терпеть не мог такие ответы, когда заказчик умалчивал, что сгоревший блок до него уже пытались чинить. Но отдать незнакомой женщине собственную историю, не зная даже, можно ли выйти из её дома без разрешения, он сейчас не мог.

— Имя Андрей. Остального я пока не понимаю.

Извеков перевёл взгляд с него на хозяйку. Та медленно убрала руку.

— Вы понимаете, но не хотите сказать.

Марк промолчал.

— Это разные вещи, — добавила она. — Для меня разные.

Из соседней комнаты донёсся звон посуды. Лаврина обернулась и велела подавать позже. Голос у неё был негромкий, привычный; Марку стало вдруг особенно ясно, что здесь проходит обыкновенный хозяйский день. Человек за дверью ждёт, когда можно накрыть стол. Кто-то греет воду. В саду работают. Ни один из них не знает, что на латунной пластинке помещаются два разрушенных мира.

— Как он умер? — спросил Марк.

— Сгорел.

Она сказала это без выражения и только потом опустила глаза на домик.

— В мастерской. Вы хотите расспросить о нём или починить вещь?

— И то и другое.

— Так бы сразу.

Лаврина села. Извеков подвинул ей маленькую подушку, которую она раздражённо отодвинула, затем всё-таки устроила под локтем.

— Я заказывала у него часы, — сказала она. — Не эти. Большие, для залы. Они ходят до сих пор, можете посмотреть. Он всё говорил, что часы должны показывать время, а не происхождение владельца. Я ответила, что за происхождение уже заплачено до моего рождения, а за часы плачу я.

Угол её рта дрогнул. Марк представил человека, который мог так сказать, и испугался лёгкости, с какой узнавал в незнакомце своего. Упрямый мастер из соседнего гаража. Мужчина в рабочей куртке, недовольный красивым бесполезным корпусом. Живой всего минуту назад, хотя умер за двести десять лет до того утра, в которое Марк завёл машину.

— Он откуда был?

— Об этом лучше спрашивать тех, кто с ним начинал. Ко мне его привели уже мастером.

— Кто привёл?

— Тимофей Артемьевич Нечаев. Вместе работали. Вы, верно, слышали?

Марк покачал головой.

Лаврина посмотрела на него с новым недоверием.

— Вы учились в Петербурге, занимаетесь машинами и о Нечаеве не слышали?

— Не слышал.

— Что ж, круг знакомых бывает узок.

Она произнесла это так, словно дала ему взаймы ещё одну возможность объясниться позднее.

Марк спросил о семье. Лаврина ответила не сразу. Поправила край рукава, затем сказала:

— Дочь осталась.

— Где она?

— В городе. Варвара Андреевна. Теперь Суворина.

Живая дочь. Не могила, не случайная запись в архиве, не исчезнувшая мастерская. Человек, который слышал голос Андрея Савельева. Марк уже хотел спросить адрес, но Лаврина подняла ладонь.

— Ей было мало лет. Не требуйте от неё слишком многого.

— А мать?

— Умерла ещё раньше. Девочке и так досталось.

Марк кивнул, будто получил обычную справку. На самом деле ему хотелось немедленно встать, забрать сумку и ехать в город. Он не знал, что скажет этой женщине. Возможно, просто произнесёт имя её отца и покажет экран. Всё равно это казалось ближайшим действием, имевшим смысл.

Лаврина следила за ним.

— Сядьте удобнее, Марк Сергеевич. У вас такой вид, будто коляска уже уходит.

— Мне нужен её адрес.

— Для чего?

Он не ответил сразу, и хозяйка посмотрела на разобранный автомат.

— У моего отца была табакерка, — сказала она. — После его смерти появились трое, которым он будто бы обещал её отдать. Все трое говорили о нём с большой нежностью. Я предпочла сохранить вещь.

— Я ничего у неё не прошу.

— Ещё не просили.

Марк почувствовал, как раздражение возвращает ему способность думать. Лаврина не обязана была верить ни его растерянности, ни словам. Она видела человека с невозможными вещами, который отказался объяснить простую надпись и сразу захотел найти наследницу покойного мастера.

— Напишите ей, — сказал он. — Скажите, что я нашёл знак на работе её отца. Если она захочет встретиться — встретимся.

Лаврина несколько секунд рассматривала его, затем кивнула Извекову.

— Запомните. Только своими словами ему не помогайте. Как сказал, так и передайте.

Служащий достал записную книжку.

— Назвать господина Лунёва?

— Конечно.

— Профессию?

— Механик, — сказал Марк.

Извеков записал.

Обещание встречи не успокоило его, но заставило вернуться к столу. Марк ещё раз сфотографировал пластину, отдельно — её положение на крышке. Проверил, что снимок сохранился. Только потом взял пинцет и осмотрел сломанную тягу.

Разбирать чужую работу оказалось приятно.

Это удовольствие пришло не вовремя, и Марк сперва пытался его оттолкнуть. Но маленький механизм был хорош. Под деревянным основанием скрывалась последовательность простых движений, связанных так, чтобы зритель не видел ни одного усилия: фигурка останавливалась, корзина опускалась, птица поворачивала голову. За каждым жестом стоял металл, выбранная длина плеча, поверхность, которую когда-то терпеливо довели напильником.

Он не увидел здесь ничего, что обязательно требовало бы знаний двадцать первого века. От этого вещь почему-то стала ближе. Савельеву пришлось делать то же, что делали остальные: заказывать металл, подгонять детали, ошибаться. Марк искал среди тяг знакомый крепёж или кусок современной пластмассы и не находил.

— Есть надежда? — спросила Лаврина.

— Есть. Только я пока не знаю, сколько неисправностей.

— Основную видите?

— Вижу одну. Она мешает увидеть остальные.

Извеков улыбнулся, глядя в окно.

Марк положил сломанную тягу на бумагу, обвёл её карандашом. Конец с отверстием уцелел, середина была выгнута. Простой новый рычажок можно было сделать в фургоне, но он не хотел заменять деталь, не выяснив, отчего её сломало. Если ось оставалась перекошенной, новая тяга лишь передавала бы усилие дальше.

— Падало? — спросил он.

— При мне — нет.

— А переносили недавно?

— Из города весной привезли. В футляре. Тогда уже не работало.

Он осторожно освободил зажатую ось. Деревянное основание в одном углу повело, и крепление потянуло за собой стойку. Понадобилась тонкая прокладка для проверки, потом другое закрепление. Марк объяснил это хозяйке без обещания окончательной цены.

— Сегодня закончите?

— Здесь у меня не всё. И лучше не спешить.

Лаврина положила ладонь на край стола.

— Вы ведь можете сказать, что не умеете. Я за это не взыщу.

— Могу. Сейчас умею не ломать дальше.

Она усмехнулась.

— Это уже больше, чем иногда предлагают.

Извеков спросил, нельзя ли отвезти вещь к Марку. Тот представил двор Прасковьи: хлебные крошки на столе, спутанные нити на раме, Григория, старающегося не показать интереса. Стеклянный колпак Лавриной занял бы половину их свободного места. Стоимость одного неловкого движения он даже не представлял.

— Лучше я приеду с нужным, — сказал Марк. — Деталь измерю, подготовлю у себя. Здесь подгоню.

— У себя — это у Прасковьи? — уточнила Лаврина.

Он кивнул.

— Вы давно знакомы?

— Со вчерашнего дня.

— Она смелая женщина.

Тон был прежний, почти шутливый, но Марк услышал в нём то, о чём вчера говорила хозяйка двора.

— Я не собираюсь у неё задерживаться.

— А где собираетесь?

— Пока не решил.

Лаврина посмотрела на Извекова. Тот закрыл книжку.

— Екатерина Павловна, я могу показать сарай.

— Покажете после обеда. Сначала поговорим.

Она велела убрать чайный столик подальше от деталей, и Марк понял, что обедать ему всё-таки придётся здесь. В этом приглашении не было ни особой теплоты, ни насилия. Просто несколько людей уже сделали приготовления, а он оказался частью их порядка.

За столом Лаврина спросила, женат ли он.

Марк только что взял хлеб и от неожиданности положил обратно.

— Разведён.

Она приподняла брови.

— Давно?

— Четыре года.

— Дети?

— Нет.

Больше она об этом не спросила, но Извеков, сидевший на другом конце стола, перестал резать мясо. Марк увидел движение его руки и пожалел, что ответил так свободно. Он не знал, что здесь означает развод, какие вопросы следуют за этим словом и сколько лишних подробностей уже сообщил.

Разговор перешёл на дорогу, затем на дождь, которого ждали для сада. Лаврина жаловалась, что привезённый куст не приживается, хотя садовник перед покупкой уверял в обратном. Марк слушал и ел. Горячая еда возвращала телу ощущение нормальности, которому голова сопротивлялась. Ему казалось предательством, что можно находиться в тысяча восемьсот тридцать шестом году и с удовольствием доедать подливку.

Когда стали убирать посуду, Лаврина сказала:

— Семён Ильич спрашивал бы вас дольше. Я спрошу прямо. Кто за вас может поручиться?

Марк вытер пальцы салфеткой.

— Здесь — никто.

— Родные?

— Очень далеко.

— Бумаги?

— Есть такие, которые здесь не примут.

Она откинулась на спинку стула.

— И что мне с вами делать?

— Вы ничего мне не должны.

— Это я знаю. Потому и спрашиваю: что делать мне, если я захочу вас оставить?

Марк посмотрел на неё. Екатерина Павловна больше не улыбалась. Он вдруг заметил усталость в лице, которую прежде заслоняли быстрые вопросы и движения. Ей хотелось получить странного мастера вместе с его машиной и зеркалом. Но даже для неё желание не отменяло чужих правил.

— Не знаю, — сказал он.

Лаврина постучала ногтем по краю тарелки, которую ещё не успели унести.

— Машину вашу всё равно увидят. Уже увидели. Если о вас спросят у Прасковьи, она расскажет, что знает. И правильно сделает. Из-за одного дня знакомства отвечать за чужую жизнь глупо.

— Я сегодня её заберу.

— Некуда вам забирать. Можно привезти ко мне. Во дворе есть пустое место, ворота широкие. На несколько дней. Пока я попробую понять, кому задавать вопросы о вас и как задавать.

— А что вы скажете, если спросят здесь?

— Что заказала работу незнакомому мастеру. Это правда. Всю остальную правду хотелось бы услышать от вас раньше, чем от посторонних.

Марк мог показать паспорт, фотографии, календарь. Ему хотелось сделать именно это: выложить всё на стол и дождаться, пока взрослые, уверенные люди найдут решение. Желание было настолько сильным, что он испугался его больше недоверия Лавриной.

— Мне нужно время.

— Мне тоже. Человек, которого я хотела бы спросить, сейчас в городе. Приедет не по первому моему вздоху.

— Нечаев?

— Его я позову посмотреть вашу машину. А о бумагах поговорю с другим человеком. Не смешивайте.

Извеков поднял глаза.

— Екатерина Павловна, до выяснения лучше не обещать…

— Я и не обещаю. Марк Сергеевич, вы слышали? Я могу дать вам крышу. Дать вам прошлое, которое подтвердят нужные люди, я не могу.

Он кивнул. Формулировка оказалась точнее, чем она могла знать.

Сарай стоял за хозяйственным двором. Внутри пахло сухим деревом и старой кожей; на стене висели ремни, в углу лежало снятое колесо. Извеков открыл обе створки, подождал, пока глаза Марка привыкнут к полумраку, и спросил, достаточно ли ширины.

Марк достал рулетку. Служащий придержал конец, не задавая вопросов о цифрах. До верхней перекладины оказалось больше, чем нужно, по бокам оставался запас. Пол был земляной, плотный, с неглубокой колеёй.

— Здесь нельзя будет зажигать двигатель надолго, — сказал Марк.

— Вы же не собирались никуда ехать в сарае.

— Иногда нужно проверить работу. Тогда выкатывать наружу.

Извеков записал что-то в книжку. Марк спросил, есть ли замок.

— Поставим.

— Ключ мне нужен свой.

— В доме Екатерины Павловны все ключи свои, — ответил служащий. Потом взглянул на него и добавил: — Понял. От машины оставите у себя. От сарая ключ будет и у нас. Иначе нельзя.

Такое условие Марк принял. Он сам никогда не отдавал арендуемый бокс человеку, которого знал полдня, без запасного способа попасть внутрь. Вчера это показалось бы здравым смыслом; сегодня хотелось назвать недоверием.

За сараем оказалось открытое место, подходившее для панелей. До дома тянулась дорожка. Марк запомнил колодец, лужу у водостока, просевшую доску через канаву. Всё это приходилось считать будущей жизнью хотя бы на три дня.

— Кто ещё чинит её вещи? — спросил он по дороге к крыльцу.

— Разные мастера.

— Этот домик. Его ведь открывали до меня?

— Открывали.

— Видели знак?

Извеков остановился, пропуская женщину с корзиной. Когда она прошла, ответил:

— Я видел. Думал, отделка. Господин Нечаев говорил — Савельев любил оставлять свои метки. А что?

— Ничего. Хотел понять, почему крышка снимается легче с одной стороны.

Это была плохая ложь. Извеков даже не сделал вида, что поверил.

— Вам прислать коляску завтра или сегодня помочь перевезти машину?

Марк посмотрел на сад. На мгновение захотелось пойти пешком, дойти до Прасковьи, сесть за руль и уехать туда, где никто не станет расспрашивать. Но любой поворот дороги приводил бы к тем же лошадям, людям, бумагам, которых у него не было. Даже пустое место на карте не обещало пустого места в жизни.

— Сегодня, — сказал он. — Только сначала я вернусь к хозяйке. Она должна узнать от меня.

Извеков кивнул.

Перед отъездом Марк вернулся в комнату редкостей, собрал инструменты и ещё раз посмотрел на автомат. Детали лежали на ткани, каждая отдельно. Маленький человек с корзиной по-прежнему ждал у дерева.

Лаврина стояла у окна спиной к нему.

— Вы найдёте, чем заменить сломанное? — спросила она.

— Думаю, да.

— Тогда чините. Вопросы у вас всё равно не кончатся.

Марк убрал сумку на плечо. Он уже взялся за ручку двери, когда хозяйка добавила:

— Только Варваре не говорите, что её отец оставил вам наследство. Она таких слов не любит.

Он обернулся.

— Я этого и не говорил.

— Хорошо, — сказала Лаврина, не поворачиваясь. — Значит, не придётся забирать обратно.

Глава 5. Место под крышей

Прасковья выслушала его, не выпуская из рук деревянную миску.

Марк стоял у порога и рассказывал о сарае, широких воротах, заказе, который требовал нескольких дней. Всё получалось слишком складно. Он слышал собственный бодрый голос и понимал, что хозяйка слышит то же самое.

— А сама она тебя видала? — спросила Прасковья.

— Мы разговаривали.

— Ну, коли видала…

Она вытерла миску и поставила на полку.

Марк хотел отдать ей рубль. Достал монету, сказал, что за ночлег и еду. Прасковья посмотрела на серебро, затем на него.

— За ночь столько даёшь?

— Я не знаю, сколько нужно.

— То-то и видно.

Она не взяла деньги. Сказала, что за раму рассчитались, а хлебом она и прежде делилась. Если он собирается жить дальше, пусть сначала узнает цену хлеба. Марк почувствовал себя ещё беспомощнее, чем вчера с ненужными банкнотами.

— Я могу оставить что-нибудь полезное.

— Можешь, — согласилась Прасковья. — Только не говори потом, что дёшево отдал.

Он принёс небольшую упаковку игл. Она поднесла её к окну, разглядывая сквозь прозрачный пластик, и спросила, как открыть. Марк показал. Прасковья выбрала одну, попробовала на сложенной ткани и довольно кивнула.

— Вот это годится. И коробочка хороша.

Ему впервые пришло в голову, что часть его богатства здесь состоит из вещей, которые дома он покупал, не сравнивая цены.

Григорий стоял возле фургона. Панели оставались там, где Марк их поставил; рядом на корточках сидел младший мальчишка, которого он прежде не видел. При появлении хозяина машины тот вскочил и отступил к забору.

— Это Федька, — сказал Григорий. — Я ему только свет показывал. Не трогали ничего.

На левой руке повязка была чистой, завязанной немного иначе, чем утром. Марк спросил, кто перевязал. Григорий кивнул на дом.

— Тётка. Я не достал бы одной рукой.

Федька спросил, правда ли солнечная доска может зажечь свет в погребе. Марк ответил, что может, если заранее запасти электричество. Мальчик перестал слушать после слова «может» и посмотрел на Григория с таким уважением, будто тот лично построил эту вещь.

Марк отключил панели и начал складывать. Григорий молча помогал, повторяя движения с другой стороны. Когда кабели убрали, юноша спросил:

— Совсем уезжаете?

— Недалеко. К Лавриной. Знаешь её дом?

Григорий кивнул. Федька сразу стал рассказывать про собаку у ворот, но старший оборвал его взглядом.

— Мне можно будет прийти?

— Я спрошу. Не сам пока приходи. Там чужой двор.

— Я и здесь не сам пришёл.

Обиду Марк понял с опозданием. Юноша остался смотреть за машиной и панелями, а теперь получил предупреждение, будто его уже поймали за забором.

— Я тебе благодарен, — сказал Марк. — Правда. Только я там ещё никого не знаю.

Григорий снял с шеи шнурок, развязал и протянул маленький ключ. На металле осталась тёплая влага. Марк принял ключ и убрал рядом с большим.

— Ты ходишь в город?

— С батюшкой.

— В следующий раз скажи мне заранее. Может, вместе выберемся.

— На машине?

— Посмотрим.

Григорий усмехнулся.

— Взрослые всегда так говорят, когда нет.

— Я тоже иногда думал, что стану взрослым и перестану.

Юноша на секунду поднял глаза. Марк не стал обещать больше.

Авдей пришёл, когда машина уже была собрана. Принёс старую бочку с новой светлой клёпкой и показал Марку, где пришлось поправлять обруч. Бондарь вернул её раньше, чем обещал; Авдей собирался завтра отдать хозяину.

— Не течёт? — спросил Марк.

— Наливал. Держит.

Он провёл пальцем по свежему дереву, затем хлопнул ладонью по боку машины.

— Эту-то больше береги. С такой бочкой я не помогу.

Марк засмеялся. Авдей улыбнулся в ответ, и на этом всё неловкое, что ещё оставалось между ними после дороги, стало меньше.

Прасковья вынесла свёрнутое одеяло. Марк взялся за край, думая, что она забирает его из машины, но хозяйка подтолкнула свёрток ему в руки.

— Вечерами сырость. Вернёшь, когда устроишься.

— И одежду.

— И одежду. Муж мой худее тебя был, так что долго не тяни, разнесёшь.

Федька засмеялся, прикрыв рот. Прасковья велела ему идти домой.

Извеков прислал пешего человека проводить машину короткой дорогой. Проводник ждал у ворот, держа в руке шапку. Он заранее спросил, где можно идти, чтобы не попасть под колесо, и Марк был благодарен за этот вопрос: хотя бы один человек не притворялся, что уже знает, как обращаться с незнакомой вещью.

Перед тем как сесть за руль, Марк обернулся к Прасковье.

— Спасибо вам.

— Езжай, — ответила она. — А то сейчас опять сойдутся.

Он завёл двигатель. Григорий стоял у стены, не отходя, пока фургон не выкатился со двора. В зеркале Марк видел, как юноша поднял руку, затем опустил, словно передумал прощаться так явно.

Проводник шёл впереди, выбирая место посуше. Марк держал машину на малом ходу. Дорога, казавшаяся из коляски вполне удобной, под фургоном обнаружила ямы, поперечные колеи и камень на самом повороте, который лошади легко обходили.

Возле встречной телеги пришлось остановиться. Проводник поговорил с возчиком, тот отвёл лошадь к ограде. Марк заглушил двигатель и ждал, пока они пройдут. Мужчина у телеги разглядывал его через стекло. Потом постучал костяшкой пальца по двери, как стучат по арбузу.

Марк опустил окно.

— Что внутри? — спросил возчик.

— Мастерская.

— А тянет кто?

Марк не успел ответить: проводник уже объяснил, что машина следует к Екатерине Павловне. Это имя удовлетворило возчика больше, чем устройство двигателя. Он посмотрел ещё раз, поправил вожжи и пошёл дальше.

На широкой дороге Марк мог бы прибавить скорость, но не стал. Левый край лобового стекла был забрызган засохшей грязью, дворник оставлял полосу. По привычке он потянулся к омывателю и остановился. В бачке оставалась жидкость, которую здесь не купить. Через минуту ему стало смешно: воду он найти сумеет, а пока берёг полстакана так, будто от этого зависело возвращение домой.

Он всё-таки остановился ещё раз, протёр стекло влажной тряпкой и только после этого поехал дальше.