Они всегда были здесь

Вбивайте гвозди.

— Борь, чего это Назаровы радуются? — Рома толкнул товарища в бок, указывая на соседский дом.

Борис, до этого увлечённо возившийся с клещами, неохотно обернулся. У него и без того хватало забот. Перед ним лежала дюжина изогнутых гвоздей, а инструмент совсем разболтался, да ещё и прямо посередине. Но, взглянув на соседский двор и увидев, что там творится, он невольно поднялся на ноги. Молот, лежавший у него на коленях, с глухим стуком упал на землю.

— И правда, чего это они? — Борис вытянул шею, стараясь разглядеть побольше.

— Сватаются, небось? — предположил Рома.

— Да кого там сватать? Петька совсем пацан, а бабы уж замужем, — нахмурился Боря. Но вдруг побледнел и засуетился. — Неужто Катюшу?..

Борис был крепок и широк в плечах, как и подобает кузнецу, но ростом не вышел: из-за забора ему видны были одни макушки соседей. А Назаровы тем временем передавали что-то друг другу, хохотали и одобрительно качали головами, заставляя Бориса сгорать от любопытства.

Рома, не снимая сапог, вскарабкался на скамейку. Хоть он и был повыше товарища, но и ему едва удавалось разглядеть причину такого бурного веселья. Старая деревянная скамья протестующе заскрипела под его весом и покачнулась. Рома ухватился за плечо Бориса, чтобы не свалиться, а когда равновесие было восстановлено, вытянулся в струнку, привстав на цыпочки. Теперь соседский двор был как на ладони.

— Вот же ошалеть! — От увиденного у него полезли глаза на лоб.

Борис шикнул на товарища, но было уже поздно. Всё семейство Назаровых — все семеро, включая самого старика Назара: три дочери, два зятя и сын, — разом повернулось в их сторону. Семеро пар глаз угрюмо уставились на ошеломлённого Романа, который никак не мог отвести взгляда от того, что держала в руках Мария, старшая дочь Назара.

В ту же секунду скамейка под Ромой затрещала, опасно накренилась, и он полетел вниз.

***

— Чур меня! — пробормотал Рома, перекрестившись. Вскочив на ноги, он диким взглядом уставился на забор, за которым Назаровы вдруг притихли.

— Что ты увидел? — нетерпеливо допытывался Борис. — Катьку сватают? — Он сжал кулаки. — Убью! — пригрозил он воображаемым женихам самой младшей из трёх дочерей Назаровых.

Роман, мрачный как ночь, посмотрел на товарища и сплюнул на землю горечь, внезапно скопившуюся во рту. Потом неопределённо покачал головой.

— Должно быть, привиделось, — произнёс он онемевшими губами.

— Так что привиделось-то? — не унимался Боря.

В этот момент калитка назаровского двора распахнулась, и на улицу вышел глава семейства — сам дед Назар собственной персоной. Долговязый, жилистый старик с седой бородой до самой груди свирепо сверкнул глазами и направился к незваным зрителям.

— Ты чего, сопляк, по лавкам скачешь, яко козёл? — потребовал он, прожигая Романа неприветливым взглядом из-под нахмуренных бровей. — За соседями удумал подглядывать?

— Назар Тихонович, да разве ж из злого умысла? — Борис широко улыбнулся, заступаясь за друга. — Из любопытства же! Гулянка у вас какая, что ли? Нехорошо от соседей веселье скрывать, — он многозначительно подмигнул старику, но тот даже не взглянул в его сторону.

Рома же угрюмо смотрел на Назара, не пытаясь оправдываться. Он знал: старика привёл сюда не гнев, а страх. Страх, что Роман разболтает всем, что увидел.

— Неправильно это, Тихонович, — едва слышно процедил он.

— А твоего мнения никто не спрашивал! — рявкнул старик и погрозил ему пальцем. — А коль языком трепать будешь — вмиг без него останешься!

Рома стиснул ещё крепкие челюсти. Подбородок у него задрожал от злости.

— Не ваше это собачье дело, уяснили? — бросил он, смерив обоих тяжёлым, усталым взглядом. — Лодыри! — с презрением выплюнул старик и, развернувшись, зашагал обратно во двор.

— Клад нашли, что ли? — Борис толкнул друга в плечо. — Боятся, что ограбят, наверное… Вот бы и нам разбогатеть! Катюшу бы тогда за меня с радостью сосватали.

Рома мотнул головой, словно пытаясь избавиться от образа, застывшего перед глазами, и тяжело вздохнул.

— Упаси боже от такого богатства, — сухо произнёс он и посмотрел на товарища. — Мертвяка они в дом принесли.

***

— Богом клянусь, труп они нянчили! — Рома опрокинул уже третью рюмку самогона, да всё равно будто воду пил. Разве что рот обжигало. Сморщившись, он занюхал рукавом и снова тряхнул головой. — Гляжу, кулёк передают, а там и не дитё вовсе. Чёрное что-то. Мертвяк, я тебе говорю! — Он подался через стол и ухватил Бориса за локоть. — Безбожники они. Греховодники. Всю деревню угробят…

Борька невольно схватился за крест на груди, прижав его к коже.

— Думаешь, они своего… ну, того, покойного выкопали? Полгода ж, не меньше, прошло.

Роман промолчал, лишь залпом выпил ещё одну рюмку.

— Ну, ладно Машка умом от горя двинулась, — недоверчиво рассудил Боря, горестно качая головой. — Но живого бы родили, что ж они… — Он осёкся, и лицо его исказил страх. — Может, почудилось тебе, а? — с надеждой спросил он.

— Сам увидишь, — ответил Роман, потирая лицо. — Сегодня ночью. Вынесут они его первых петухов послушать — и сам всё увидишь.

— Много ты про мертвяков знаешь, — заметил товарищ. То ли с укором, то ли с подозрением.

— Прабабка нам истории сказывала. Всякие. Жуткие, да поучительные. Одну я хорошо запомнил. Про вдову, что мужа своего, на войне погибшего, вернуть захотела. Вымаливала его день и ночь, год, два… Пока однажды он не вернулся. Прямо у дома объявился. Да только вместо того, чтобы радоваться, что покойник с того света воротился, да откупить все слёзы, что по нему пролила, провожая в последний путь, рухнула она без сознания прямо на крыльце.

— Так то ж от счастья.

Рома покачал головой и налил себе новую рюмку.

— От ужаса. Сам посуди, что на порог к ней пришло, коли два года прошло. Да и на войне турки ему голову пополам раскололи. Прямо по темечку рубанули. Так его и закопали… Так он и пришёл… — Роман отрешённо уставился в пустоту и замолчал, будто снова увидел перед собой того мертвеца.

Боря тяжело сглотнул и посмурнел ещё больше.

— И что дальше было? Ушёл он?

Рома усмехнулся.

— Ушёл, — подтвердил он. — Но сперва супружнице своей голову за холодный приём открутил. Коль проводила покойника как полагается, так и встречай его так же.

Повисла тишина. Мужчины молча выпили по рюмке, не чокаясь.

— Это кому ж под силу мертвеца с того света воротить? — задумался Борис.

Рома выудил из миски пальцами кусок кислой капусты, сунул в рот и поморщился, разжёвывая.

— Точно не тому Богу, под которым мы ходим. От лукавого это, — тихо закончил он.

— А Катюша как же? — сокрушённо покачал головой Боря.

— Вот и поговори с ней, — вдруг просиял Рома. — Она-то всё знает.

Товарищ лишь махнул рукой.

— Сам знаешь, как она отца боится, — с печалью в голосе ответил он. — Давно не виделись мы. Живём на одной улице, а будто моря между нами.

— Пусть попробует теперь вашим встречам мешать, — Рома опрокинул ещё одну рюмку и криво, по-пьяному ухмыльнулся. — Когда мы их тайну знаем.

Боря уже открыл рот, чтобы возразить, но тут в избу кто-то вошёл, и он смолк. Незачем было, чтобы кто-то ещё услышал о том, что натворили Назаровы.

Роман прижал палец к губам. Боря молча кивнул.

***

Боря туго скрутил папиросу, прикурил и сунул её между зубов, боязливо поглядывая на угол крыши Назаровского дома, видневшийся из-за тына. Проклятая хата стояла почти у самого леса. С одной стороны к ней подступало поле, с другой — Назаровская конюшня да гостевой дом. А через дорогу жил Рома.

Когда-то дед Ромы, Николай, водил тесную дружбу со стариком Назаром. Да только после смерти деда Коли добрососедских отношений между семьями не сложилось. Ни у его сына, ни у внука. Сын — пьяница, внук, то бишь сам Рома, — по выражению старика, ничем не лучше отца, да ещё и бездельник. Назар Тихонович на дух не переносил Ромку, а заодно и всех его товарищей. Вот и расплачивался Боря за дружбу с Ромой.

Оно и понятно: Назар за дочек переживал. Не хотел в зятьях лоботрясов, да старших-то дочерей всё равно за никудышных мужиков выдал. Довыбирался.

Но Катю он заберёт. Из-под венца заберёт, если потребуется. И не нехристям его судить.

Боря выпустил дым в ночную прохладу и поёжился. Ночь стояла тихая. Мертвецки тихая. Даже сверчки молчали.

Он удручённо покачал головой.

— Мёртвых всё живое боится, — одними губами прошептал Борис.

Всю ночь он не сомкнул глаз, переживая за Катю. Стоило закрыть веки, как перед ним тут же возникали мертвецы да раскопанные могилы. Покойники с ямами вместо глаз и ртов тянули к нему руки, изгнившие до костей. Среди них была и Катюша — такая же жутко худая, почерневшая.

«Помоги мне, Боренька, спаси», — причитала она сладким голосом, заламывая в мольбе чёрные руки с корявыми ногтями, под которыми застряла могильная земля. Каштановые волосы болотной тиной свисали вокруг её головы. Белая сорочка стала бурой от грязи и какой-то непонятной жижи.

Только голос оставался прежним. Звенел в ушах испуганным колокольчиком.

Боря тут же распахивал глаза. Но даже лёжа в кромешной темноте, продолжал слышать её зов. От охватившего его ужаса сердце готово было разорваться.

— Чур меня, — шептал он заледеневшими губами, а сам обливался потом.

Так и промаялся до четырёх утра, словно в лихорадке, пока не пришло время вставать, чтобы не пропустить рассвет.

Теперь он ждал Рому, сидя на том же месте, что и днём, — у дома товарища, за оградой. Тот, небось, заснул хмельным сном, и теперь его до обеда не добудишься.

Боря покосился на калитку, на плотно зашторенные окна. Никого. Ну ничего, пусть проспится. Он ему всё потом расскажет.

Борис снова посмотрел в сторону Назаровского дома. До рассвета оставались считаные минуты. Воздух понемногу светлел, дома из сизых становились серыми. Вот-вот запоют птички, приветствуя солнце.

Но вокруг Назаровского дома стояла тишина, словно плотным куполом накрывшая двор. Она обволакивала его зловонным, удушливым покрывалом. Боре даже чудился запах покойника.

Прикрыв нос и рот рукавом, он не сводил глаз с проклятой хаты. За спиной уже разгорался рассвет, всё вокруг светлело, а вонь становилась только сильнее. Не спасал даже дым папиросы.

Скрипнула калитка. Рома, кутаясь в телогрейку, вышел за ограду. Глянул на горизонт, затем выжидающе уставился на забор Назаровых.

Поймав растерянный взгляд Бори, он произнёс:

— Не принимает живой мир его, — и кивнул на курятник в собственном дворе. — Даже мой молчит.

Боря почувствовал, как по коже пробежал мороз. Но тут же тёплые лучи солнца коснулись лица, разогнали окутавший его смрад и согрели озябшую кожу.

В ту же секунду заголосил петух. Следом — другой. Кричали надрывно, до хрипоты, так истошно, что кровь стыла в жилах. Словно пытались донести какую-то страшную весть до пробуждающегося мира.

— Господи, спаси, — перекрестился Рома.

Петухи смолкли. Все разом.

И тут послышался плач ребёнка.

***

Плач младенца с того утра стал доноситься со двора Назаровых каждый день. Как и вонь.

На девятый день Рома тихонько крался вдоль их забора. Сапоги скользили в жиже, в которую превратилась трава под ногами. Ещё недавно зелёная, теперь она прогнила до самых корней. Все растения вокруг проклятого дома пожелтели и увяли. Но источником смрада была не трава. Что-то другое. Именно это Рома и хотел найти.

Он искал щель в частоколе, чтобы заглянуть во двор. Таких было предостаточно, но ни одна не позволяла разглядеть ничего интереснее стен хозяйственных построек. Наконец он нашёл подходящую, однако именно здесь зловоние было почти невыносимым. Стоило приблизиться к забору, как смрад ударял в нос, глаза начинали слезиться, а кишки скручивало в узел.

Откашлявшись, Рома зажал рот и нос рукавом, чтобы ненароком не сделать лишнего вдоха, и прильнул к доскам, всматриваясь в глубину чужого двора.

Он внимательно оглядел дом и хозяйственные постройки. Вроде бы всё спокойно. И всё же было жутко. Что-то здесь определённо шло не так.

Отступив на шаг, он вытер выступившие слёзы и дал себе время отдышаться, прежде чем снова подойти к забору.

На этот раз он разглядел опустевшую собачью будку. Рядом валялась цепь с пустым ошейником. Должно быть, Полкан заходился лаем, почуяв чужака-нечестивца. Собаки такое чуют. Порой они и от нечисти двор защищают получше икон. Вот Назар и дел его куда-то.

Рома перевёл взгляд левее и краем глаза заметил что-то чёрное. Прямо у тына, совсем близко. Но сколько ни косился, разглядеть, что именно, не удавалось. Тем временем воздух в лёгких закончился.

— Да чтоб тебя! — выругался он, отшатываясь от забора и едва не теряя равновесия.

Отхаркиваясь и кашляя, Рома отошёл подальше, но тошнотворный запах уже словно въелся в нос.

Возвращаться к забору не хотелось, однако он понимал, что не может уйти, так и не узнав, что там.

Рома поковылял обратно. Желудок сводило спазмами, и он изо всех сил вжимался лицом в рукав, стараясь не дышать. Обогнув забор, он нашёл щель между досками пониже, опустился прямо на колени в кислую траву и придвинулся к тыну.

— Что б меня… — ахнул он от неожиданности и тут же отпрянул.

Густой смрад в ту же секунду заполнил рот, кишки подскочили к горлу. Ладони заскользили по мутной жиже, когда он неуклюже попытался подняться, задыхаясь и давясь рвотными позывами. И даже когда ему удалось почти ползком убраться подальше от забора, Роме всё мерещилось, будто из щели на него таращится красный мёртвый глаз.

Сваленные в кучу птицы — куры, петухи, гуси, всё, что ещё недавно водилось у Назаровых, — гнили прямо у забора.

Рома никак не мог отдышаться и избавиться от кома в горле, сколько ни отплёвывался. Он уже собрался вернуться домой и там обдумать, что делать дальше, как вдруг его окликнул строгий женский голос.

— Чего здесь рыскаешь? — зашипела на него Настасья, средняя из сестёр.

Оторопев, Рома испуганно уставился на женщину, лихорадочно придумывая отговорку.

Настасьи побаивались все. Ещё молодая, она обабилась едва ли не сразу после замужества, а характером пошла в отца: жёсткая, грубая, зато справедливая. Воспитывала она не только собственного мужа, но и всех вокруг, включая местную детвору. Только вот своими детьми так и не обзавелась. Не везло Назаровым с потомством.

— Да пропастиной несёт, Наська, — признался Рома, бледный как полотно. — Мож, крыса какая сдохла…

— Сдохла, — бросила Настасья, недоверчиво оглядывая его грязную после валяния в траве одежду. — Вечером сожжём. А ты иди отсюда, пока я отцу не сказала.

Она сердито кивнула в сторону его дома.

— И Борьке передай, чтоб к Катьке не ходил. Не злите отца, — добавила она уже мягче.

— Хорошо, Насть, ухожу, — покорно закивал Рома и направился к своему дому.

Собственный пёс при виде хозяина неуверенно завилял хвостом, прижимаясь к земле.

— И ты неладное чуешь, да, Трезор? — обратился к нему Рома.

— Ром! — Из избы вышла мать, вытирая руки о фартук. Она кивнула на курятник. — Чем птицу кормил?

— Тем же, чем и всегда, — пожал он плечами. — А что не так? — спросил он, уже догадываясь, что дело неладно.

— Петух сдох, — она пытливо посмотрела на сына. — Может, отравы какой наклевался. Надо двор осмотреть. А то ещё и Трезор сожрёт чего-нибудь.

Рома покачал головой, зная, что виновата совсем другая зараза. Та, что проникла в мир живых и теперь травила всё вокруг.

— Прямо сейчас осмотрю, — пообещал он.

Мать одобрительно кивнула.

— И крупу проверь, — добавила она с тревогой в голосе. — А я до соседей схожу. Надо ж теперь где-то петуха брать.

Роман понуро смотрел ей вслед, размышляя, что делать дальше. Быстро умывшись и переодевшись, он поспешил к Борису.

Долго искать товарища не пришлось. Как и водилось, тот работал над чем-то в кузнице. Ещё подходя к дому, Рома услышал тяжёлые удары молота.

— Небось, на месте этой плошки голову старика Назара рисуешь? — окликнул он товарища.

Борис отошёл от наковальни и хмуро посмотрел на Рому.

— Тяжко мне, как представлю, что Катя с мертвяком в одном доме ночует. Всё равно что раскалённой кочергой кишки бередят.

— М-да… Потому и пришёл. Делать что-то надо. Птица дохнет, а там и до нас недалеко. Бери гвоздь и пошли со мной. Катюху выманивать будем.

***

— Что ж это делается… — прошептал Борис. Подходя к дому Назаровых, он невольно сбавил шаг, оторопело глядя под ноги.

— А во дворе птица дохлая, — Рома поддел носком сапога жухлую траву вокруг проклятого дома и огляделся.

— Тухлятиной, может, поэтому и несёт?

— Не. Гниль гнилью, но запах покойника я ни с чем не перепутаю. А дохлятиной они просто его прикрыть пытаются. Чтоб было что соседям сказать.

Не успели они дойти до калитки, как та распахнулась.

— Отвадить вас пора, — заявил вышедший за ограду Василий, один из зятьёв Назара.

Должно быть, его и послали разбираться, потому что второй зять был уж совсем хилый. Поговаривали, будто Настасья своего Святика от хулиганов спасла, так и поженились. Деревенские подшучивали над ним, прекрасно зная, что это не более чем обидные байки. Пока однажды во время попойки Насте и впрямь не пришлось отбивать своего благоверного от местной перебравшей шпаны.

Васька же смотрел сурово, да и врезать мог.

— Позови тестя своего, — холодно произнёс Рома. — Разговор есть.

Василий оглянулся через плечо, прикрыл калитку и процедил:

— О моём сыне разговоры вести удумали?

— О Катюше, — ответил Боря и предупредительно положил руку на плечо Ромы. — Соскучился я. Несправедлив старик ко мне.

Вася смерил кузнеца недоверчивым взглядом.

— Васька, а ну Назара зови! — скомандовал вдруг женский голос.

Все трое обернулись. К ним приближались две женщины: мать Ромы и её свояченица, Лизавета Михайловна, жившая неподалёку.

— Что вам, тёть Ань? — недовольно спросил Василий, скрестив руки на груди.

— А то ты не знаешь! Всю округу потравили! — Мать Романа, запыхавшись от возмущения, погрозила ему пальцем. — Чего вы такое насыпали, что птица мрёт? Кто мне возместит, я спрашиваю?

Бориса так и подмывало рассказать женщинам правду, пусть потом Назаровы оправдываются да выкручиваются. Да только тогда Кати ему не видать. И кто знает, чем всё обернётся, если раскрыть эту страшную тайну.

Калитка снова скрипнула, и на улицу вышел сам старик Назар. За эти несколько дней он посерел и осунулся.

— Чего разорались? — спросил он, с трудом поднимая на них отяжелевший взгляд.

— Назар, ну ты совсем на старости лет ума лишился? Разве сам не чуешь и не видишь? — упрекнула его Лизавета Михайловна. Она была младше старика всего на пару лет, но сейчас казалась ему дочерью.

— Ну птица подохла, — огрызнулся он. — Что теперь? Есть её нельзя, сжигать будем.

Рома пристально смотрел на старика, и ему казалось, что тот ослеп. Глаза заволокла белая пелена, а взгляд был устремлён куда-то в пустоту.

— Назар Тихонович, Катя где? — решительно спросил Рома.

Даже Борис опасливо покосился на товарища.

— Какое тебе, олуху, дело до Катьки моей? Ищи себе бабу под стать, а к моим дочкам не лезь! — прорычал старик, обращая в его сторону невидящий взор.

— Ох ты ж погляди! — Мать Романа всплеснула руками. — Катька-то золотая, оказывается! И чего это мой сын недостоин девки? Али она и впрямь золотая?

— Помолчи, Анька! Мужа сгубила, сына не воспитала, за своей семьёй не досмотрела. Не нужна мне такая родня гнилая, — отмахнулся от неё старик.

— Да и нам не нужны пустобрюхие бабы! Я внуков понянчить хочу! А ваш род так и загнётся! — взъелась Ромкина мать.

— Ты, Анька, думай, что языком своим базарным треплешь! — сердито рявкнул старик. — Бог не Тимошка!

— А вот и то правда, — кивнула женщина. — Вот и подумай, чего ваше семейство вымирает. Не твоя ли в том заслуга, старый ты хрыч?

— Чтоб у тебя язык отсох, ведьма старая! — проворчал Назар, придерживаясь за забор, и плюнул на землю.

Сил у него почти не осталось, а поднявшийся хай и вовсе его доконал.

— Не доводи до греха, поди с глаз долой! Не посмотрю, что баба, по башке твоей глупой огрею! — сердито пригрозил он сквозь стиснутые зубы, даже не глядя в сторону женщин.

Лизавета Михайловна потянула Ромкину мать в сторону. Та всё ещё захлёбывалась от негодования, а Рома тем временем вышел вперёд и остановился почти вплотную к Назару.

— Вы оба послушайте, — негромко заговорил он, заметив, как Василий закатывает рукава, предвкушая драку.

Борис тем временем пытался унять праведный гнев женщин, уговаривая их вернуться домой.

Не пытаясь перекричать ругающихся женщин, Рома говорил как можно спокойнее и твёрже, хотя внутри у него всё кипело от злости. Он достал из кармана ржавый гвоздь и показал его мужчинам.

— Я вобью вот этот железный гвоздь у вас на пороге. И ещё сотню вокруг забора. Так, что вы никогда их все не найдёте.

Он помолчал, глядя на Назара и Василия. Те вдруг напряглись. Вася угрюмо смотрел на него из-под густых бровей, а старик замер, гневно поджав губы. Прищурившись, он внимательно слушал Романа.

Тот продолжил, едва слышно:

— И мертвяк ваш на рассвете дороги назад не найдёт.

— Брешешь, — буркнул Василий. — Брешет ведь, Назар Тихонович?

Старик поднял на Рому свои белёсые глаза. Грозно сощурился, но промолчал, словно и сам усомнился в его словах.

— Отпустите Катю на час из вашего склепа, — произнёс Рома. — Или проверим, брешу ли я.

***

— Не могу я больше дома находиться, — прошептала Катя, прижимаясь к Борису. — Изводит он нас своим криком. Не ребёнок это, — она вдруг отстранилась и посмотрела на Борю распахнутыми глазами, потемневшими от бессонных ночей. — Да и не человек вовсе.

— А Мария чего ж?

— Плачет всё время. По мёртвому все глаза выплакала, а теперь и по этому слёзы льёт. Но сейчас уже можно.

Катя снова устало положила голову ему на плечо. Какое-то время они молча смотрели на речку.

— Ночью её хоть привязывай. Всё рвётся встать к дитю, накормить его молоком. Но отец строго-настрого запретил. Не человек же это.

— А кто тогда?

— Не знаю. Отец говорит, что это пока. Сорок дней должно пройти, прежде чем нам его душу насовсем отдадут. И все эти сорок дней душа его по ночам должна возвращаться туда, откуда пришла, чтобы там её не хватились. Вот и получается, что днём он принадлежит нашему миру, а ночью — тому, откуда мы его забрали. Но по ночам им словно совсем другие силы завладевают. Тёмные, злые, — она замолчала, но Борис чувствовал, как дрожит всё её тело, прижавшееся к нему. — Отец говорит, что это просто бездушная оболочка, но я не верю.

Помолчав немного, она тихонько продолжила:

— Ночью отец запирает его в погребе, чтоб соседи не слышали его воя. Никого туда не пускает, только сам спускается, чтобы кормить. Говорит, смотреть на это нельзя… Однажды я подсмотрела… — Она всхлипнула. Боря крепче обнял её, внимательно слушая. — Мне кажется, он кормит его сырым мясом, — едва слышно произнесла Катя, замирая от ужаса.

Она сжалась в комок и тихо заплакала:

— Страшно мне! Что за зло мы принесли в дом? Нам этот грех и за вечность не отмолить!

Борис едва дышал от страха, слушая девушку и баюкая её в своих объятиях.

— Не верну я тебя домой. Не отпущу, — решительно заявил он.

— Нет! — Катя отпрянула и испуганно воззрилась на него. — Мы должны ночевать дома все сорок дней.