Они всегда были здесь

— А иначе что?

Катя покачала головой.

— Даже думать об этом не хочу. Страшно.

— Отец твой неправ, — сердито произнёс Боря. — Как за меня замуж отдать, так я неугоден, а как против Бога идти… — Не в силах скрыть обиду, он замолчал.

— Боренька, — Катя сжала его руку. — Пройдёт сорок дней — сбежим. Хорошо?

Борис смотрел на неё во все глаза, не веря услышанному. Она сказала это так просто, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

— Да что ты, Катюша… — выдохнул он, прижав её руки к губам.

— Так ответь мне: сбежим? Не большим грехом это будет, чем то, что мой отец натворил. А потому и разрешения его спрашивать незачем, — затараторила она.

Боря с жаром закивал:

— Сбежим, Катюша, сбежим, — пообещал он.

Катя робко улыбнулась и обняла его за шею.

***

Рома опустился на корточки перед будкой Трезора.

— Что ж ты опять отрыл? — укорил он пса, присыпая землёй шляпки гвоздей. Некоторые поглубже загнал древком молотка. — Дурной ты. Я ж для твоего же блага, — он потрепал поскуливающую собаку за ухом. — Потерпи. Недолго осталось мертвяку по земле ступать. Глядишь, и впрямь живой пацан вернётся.

Рома с недовольством осмотрел лапу собаки. Шерсть на ней слиплась от крови и грязи. Каждое утро приходилось поправлять клинья, вбивая их поглубже, чтобы Трезор не добрался до гвоздей. Но пёс рвал цепь, порой до крови натирая шею грубым ошейником.

Роман гадал, что тот слышит по ночам. Один лишь вой покойника? Али нечисть эта мысли какие внушает? Иначе с чего бы псу пытаться от защиты избавиться?

Нечисть, как известно, железа боится. Это он тоже от прабабки узнал. Говорила она, что гробы не зря гвоздями заколачивают — чтоб покойник назад не воротился. Коль гвоздей пожалеешь, сдвинет мертвяк крышку, выберется из могилы, будет шорохаться, а то и дорогу домой найдёт. После таких «сказок» Рома стал носить гвоздь в кармане, чтобы нечестивцев отпугивать. А когда прабабка померла, сам как следует крышку прибил.

— Не копай, покалечишься опять, — вздохнул он и поднялся на ноги.

Рома оглядел двор. С тех пор как он повбивал гвозди, никакая хворь больше к его дому не цеплялась. Лишь Трезор вёл себя беспокойно. Остальная живность оправилась, даже трава кое-где вновь зазеленела.

По ночам Рома выходил на крыльцо выкурить папироску, садился на ступеньки и слушал, как стрекочут сверчки. Но стоило выйти за ограду, как на него опускалась зловещая тишина, словно похоронный саван. Такая, что в ушах начинало гудеть. Даже ветерок стихал. Весь живой мир вокруг Назаровского дома скорбно молчал.

И только оттуда доносился протяжный вой — глухой, едва слышный, словно прямо из-под проклятой земли. Но как ни прислушивался Роман, так и не мог понять, не мерещится ли ему. Он лишь крепче сжимал в потной ладони гвоздь и читал «Отче наш» — долго, не переставая, пока Трезор вдруг не начинал заходиться тревожным лаем.

***

— Не сплю я, Боренька, — прошептала Катя, глядя на речную гладь, пылающую в лучах закатного солнца. — Вой этот и сейчас в ушах стоит. Днём смотреть на него не могу, хоть ничем от дитя и не отличается. А ночами… Прячу под подушкой гвоздик, чтобы никто не нашёл. Отец ведь все кресты да иконы убрал. Словно обнажил нас перед нечистью… Только на этом гвоздике душа моя и держится.

— Завтра, Катюша, твой кошмар закончится, — Боря поглаживал её по голове.

— За отца боюсь, — призналась девушка. — Совсем немощный стал. Всю силу из него это существо выпило. Вдруг не поднимется он из погреба?

— Ноченька осталась, сдюжит, — решительно заявил Борис. — Старик у тебя крепкий.

— А если завтра ничего не закончится? — несмело спросила она. — Что, если мы с погоста зло страшное принесли, а оно морочит нас, жизнь обещая?

Боря промолчал. Они с Ромой много об этом говорили и всякий раз сходились на одном: не Господний это дар. Да разве стал бы Отец Небесный требовать такой платы — потчевать дитя кровью да сырым мясом?

— Кто бы это ни был, Катюша, главное, чтобы не обманул да желание ваше исполнил, — тихо ответил он.

— Да разве нечисть может не лукавить, Боренька?

Он покрепче прижал её к себе и уставился на горизонт, где солнце алым шаром клонилось к земле.

— Возвращаться пора, — мрачно произнесла Катя.

— Побудем ещё минутку вместе. Обратно сломя голову побежим, — он невесело улыбнулся и поцеловал её в макушку.

— Предчувствие меня терзает, — вздохнула она. — Раньше рассвета ждала, а теперь боюсь его.

— Хочешь, ночевать у твоей ограды буду?

— Нет! — Катя отпрянула и испуганно замотала головой, поднимаясь на ноги. — Не вздумай! Это всё равно что на кладбище ночевать.

— Постой, — Боря поймал её за руку. — Подарок у меня для тебя есть.

Он достал из-за пазухи резной гребень.

— Две ночи ковал, чтобы зубья твои шёлковые волосы не драли.

Девушка взяла гребень и с трепетом прижала к груди.

— Тяжёлый какой!

— Так из железа ведь. А зубцы серебряные — из своего креста выплавил. Как только морок мысли твои спутает, волосы расчеши — и всё успокоится, — пообещал он. — Негоже такой красавице ржавые гвозди под подушкой хранить.

— Как же ты теперь без креста?

— Не тревожься за меня, — Боря поднялся и обнял девушку.

Внезапно их накрыла чужая тень. Катя вздрогнула и вырвалась из его объятий.

— Бежим, Боренька! Опаздываем ведь!

***

Не находя себе места, Борис мерил шагами дорогу, то и дело поглядывая на проклятый дом и прислушиваясь.

— Отдохнуть тебе надо, — подошёл к нему Рома.

— Не могу я, — выдохнул Борис, словно задыхаясь, и рванул ворот рубахи. Нательный крест он снял с груди, чтобы выковать из него гребень. — Чувство гадкое грызёт меня. Не должна эта тварь, Богу противная, жизнь получить.

— Следить будем. Коли что — одолеем, — твёрдо заявил Рома.

— Не могу я, Ромка, — Борис тяжко вздохнул и внимательно посмотрел на друга. — Бежать мы хотим, — признался он, словно сбросил с себя непосильную ношу.

Роман недоверчиво поглядел на товарища. Внутри что-то мучительно заныло. Он хотел сказать что-то, но не успел. Тишину разрезал пронзительный крик. Роме почудилось, будто ему выплеснули за шиворот ведро ледяной воды. До того жутким был этот вопль.

Боря сорвался с места и кинулся к Назаровскому дому.

Выйдя из оцепенения, Рома бросился следом.

— Вбивай гвозди, слышишь? — пробормотал кузнец побелевшими губами, хватая друга за грудки. — Как можно плотнее. А я за Катюшей…

Роман кивнул и помчался домой за гвоздями. А Боря тем временем уже выбил калитку и ворвался в проклятый двор.

— Катюша!

Он раз за разом налетал плечом на крепкую дубовую дверь, но та и не думала слетать с петель.

Тогда Борис выхватил топор из колоды и принялся рубить дверь в щепки.

— Боренька, спаси!

Голос донёсся до него совсем как в том кошмарном сне. Выбив пинком остатки двери, он ворвался в дом. Сжимая топор, Боря диким взглядом обвёл обитель нечестивца.

Он мог поклясться, что слышит покойницкий вой. Не может живое существо издавать такие звуки, от которых кровь в жилах стынет.

Борис вбежал в большую комнату и тут же увидел старика Назара. Почерневший, усохший, словно помер не сегодня, а месяц назад, не меньше, тот лежал на диване, уставившись пустыми глазницами в потолок.

Тут со стороны кухни послышался грохот. Борис вспомнил, что Катюша рассказывала про погреб. И хоть жуть брала его неимоверная, он всё же направился туда.

— Боренька, помоги!

Внезапно навстречу ему выбежала Катя — взлохмаченная, бледная от страха — и рухнула к нему на грудь.

— Не смогли мы Марию удержать! Спустилась она к нему! — рыдала девушка.

Боря обхватил её своей огромной рукой, потрясённо глядя в темноту коридора за её спиной — туда, где находились кухня и погреб.

— Нельзя было смотреть, как оно ест!

— Что с ней стало? — только теперь Борис заметил, что ночная рубашка Кати залита кровью, а волосы мокрые.

— Разорвало оно Машку! Когда спохватились, уж поздно было. До сих пор её крик в ушах стоит! Зятья за ней в погреб спустились, да там и сгинули…

Не успела она договорить, как на кухне что-то глухо стукнуло.

— Неужто выбрался? — прошептала Катя.

Боря заслонил её собой и настороженно уставился в начало коридора, туда, где была кухня. Долго ждать не пришлось.

Что-то чёрное, чернее самой тени, выползло из темноты и на их глазах поднялось во весь рост. Человеческое тело было ему чуждо, будто неудобно: оно корчилось, пытаясь устоять на ногах. Качаясь из стороны в сторону и отталкиваясь руками от стен, словно пьяница, тварь двинулась к ним.

Борис никак не мог разглядеть её морду — слишком темно было. Он видел лишь жутко раскачивающийся силуэт, подволакивающий ноги, но не сомневался: это и есть мертвяк.

Катя запричитала:

— Защити меня, Боренька!

Мертвец приближался. Борис перехватил топор обеими руками, готовясь рубить. Но вдруг его сковал такой ужас, что он застыл, не в силах пошевелиться. Борис понимал: нечистая сила действует на него, парализует страхом, затуманивает разум. Там, где ещё недавно на груди лежал крест, вдруг стало холодно, словно приложили кусок льда.

— Это ж Василий… — ошеломлённо выдохнул Борис, узнав того, кого принял за мертвеца.

Хрипя и булькая, Катин зять шёл прямо на него, выпучив безумные глаза. Из разорванного рта свисали какие-то ошмётки, по подбородку и шее текла кровь. Борис понял, что тварь была не чёрной — просто залита кровью с головы до ног.

— Зло им овладело, — прошептала Катя у него за спиной.

То, что когда-то было Василием, вдруг потянуло к Борису руку. Обезумев от страха, тот рубанул мертвяка по плечу.

— Господи, прости! — воскликнул Борис и снова занёс топор.

***

— На улице Рома ждёт. Он спрячет тебя до рассвета.

— А ты что же?

— Вернусь сюда, чтобы довести дело до конца. Убедиться, что никакое зло из этого дома не вышло.

— И то верно.

В комнате Катя схватила свой вещевой мешок, приготовившись бежать.

— Петька где? — вдруг спохватился Боря.

Катя замерла. Прижав к себе узел с вещами, она испуганно уставилась на него.

— Петьки давно уж не стало, — тихо призналась она.

Боря в ужасе отшатнулся, но Катя выронила вещи и отчаянно вцепилась в кузнеца:

— Болел он, Боренька! Ты не подумай! Давно уж болел! Оттого отец так за внука и бился.

— Куда ж вы тело дели? — в смятении спросил он.

— Всё расскажу, только выведи меня отсюда, — взмолилась Катя.

Борис старался подавить гадкое чувство, поднимавшееся внутри. Почему-то ему не хотелось смотреть на девушку. Он отвёл взгляд и машинально коснулся груди — там, где прежде висел крест.

— Что ж ты с собой не берёшь? — Он заметил, как блеснул на столе гребень. — Иль не понравился подарок?

— Что ты, Боренька! Забыла просто!

Не глядя на девушку, он свободной рукой взял гребень и сунул в её вещевой мешок.

— Обещала ведь с собой носить, — с болью в голосе произнёс он и наконец осмелился поднять на неё глаза.

— И буду, — заверила она, покосившись на топор, рукоять которого Борис сжимал так крепко, что побелели пальцы.

— Катюша, — с нежностью глядя на девушку, произнёс он. — Не таишь ли ты от меня чего?

— Боренька, что ты такое надумал! — воскликнула она, и голос её надломился от обиды. — Ты лучше обними меня. А я тебе на ушко кое-что скажу.

Она протянула к нему руки, но кузнец не шелохнулся.

— Рома гвозди вокруг повбивал. Думали мы, что так мертвяк дороги назад не найдёт да и сгинет. На огороженную землю зло ведь попасть не может, — заговорил Боря, с такой силой сжимая топор, что пальцы задрожали.

Катя перестала улыбаться. Теперь она мрачно смотрела на кузнеца, поджав губы.

— А оказывается, вон оно как.

— Что оказывается, Боренька? — ласково спросила она, не размыкая зубов.

— Что и выйти ты не сможешь.

***

— Рома!

Услышав зов, Роман бросился во двор и тут же увидел Катюшу, бегущую прямо к нему. А следом за ней неслась какая-то тварь. Не сразу он разглядел в разъярённой, лохматой бабе Настасью. Та рычала, словно одержимая, и гналась за родной сестрой, пытаясь ухватить её за волосы. На лице застыл дикий оскал, глаза налились кровью, по подбородку стекала кровавая пена.

— Спаси меня, Ромочка! Ей зло овладело! — взмолилась Катя.

Роман и сам не понял, как успел перехватить молот, которым вбивал гвозди, и со всего маху огрел им Настасью. Он услышал, как хрустнули кости лба. Женщина рухнула наземь, словно подкошенная.

Но тут же захрипело то, что приняло облик Настасьи. Оно продолжало тянуть к Катькиному подолу скрюченную руку, дёргалось, словно рыба на суше. Рома занёс молот над его головой ещё раз.

Покончив с одержимой, Роман вытер лицо и посмотрел на Катю. В лунном свете она казалась призраком — бледным и испуганным.

— Где Борька? — спросил он, чуя неладное.

Катя закрыла лицо руками.

— Ой, Ромочка! Нельзя было ему сюда идти! — запричитала она, сокрушённо качая головой. — Злая сила всех погубила!

— Да что ж это такое… — Рома схватился за голову.

— Гвозди вы вбили, вот оно и уйти не может! Мечется, живых изводит! Настасья всех зарубила. Если б не Боря, и я бы там сгинула! — завыла от горя Катюша.

Роману почудилось, будто кто-то пнул его в живот. Он осел на землю, застонал и зажмурился. Когда открыл глаза, Катя уже стояла перед ним.

— Ты у калитки гвозди достань. Пусть нечистый на погост к мертвецам вернётся, — зашептала она, обнимая его за плечи.

Как в тумане, Рома послушно кивнул.

Вытянув из земли первые гвозди, он услышал за спиной богомерзкие звуки. Всё внутри задрожало, по коже пробежал мороз, а чавканье и хруст становились всё громче.

Пытаясь вспомнить молитву и путая слова от страха, Рома медленно начал оборачиваться. Но вдруг чья-то рука накрыла его макушку. Неестественно длинные пальцы сжали виски, удерживая его голову и не давая посмотреть на то, что творилось за спиной.

— Не смотри, — произнёс гортанный голос. — Коли жить хочешь.

Рома замер от ужаса, боясь даже вдохнуть. Так и сидел, не шевелясь, сжимая в руке вытащенные из земли гвозди. Невыносимый гул заполнил голову, но даже сквозь него Рома слышал, как хрустят кости Настасьи, ломаясь в зубах мертвяка. Слышал и истошный лай своего пса.

Трезор бросался на забор, рвал цепь, чуя, какое зло вырвалось на свободу.

Лишь на секунду, не в силах совладать со страхом, Рома скосил глаза в сторону и увидел нечто чёрное как смоль, облачённое в белую сорочку Катюши. Тварь стояла, скрючившись в неестественной, противной человеческому телу позе.

В ту же секунду Романа ударила в нос могильная вонь. Голова закружилась, в глазах потемнело, и он провалился в беспамятство.

Гребень.

Она стояла в ванной комнате перед зеркалом и внимательно смотрела на своё отражение. Нужно что-то сделать с этими мешками под глазами. Придвинувшись к зеркалу почти вплотную, она придирчиво изучила отёкшую кожу под глазами. Провела по ней изящным пальчиком с аккуратным красным маникюром и тяжело вздохнула.

Отстранившись, девушка лёгким движением взбила копну каштановых волос, расправив их на плечах, и ещё с минуту покрутилась перед зеркалом, заигрывая со своим отражением. Синий летний сарафан мог бы сидеть на ней гораздо лучше, если бы она не ошиблась с размером, когда выбирала его на сайте.

— Катя, ты идёшь? — позвал голос.

Девушка приоткрыла дверь и выглянула в коридор:

— Да, зай, иду.

Она подошла к шкафчику, села на корточки и поискала в нижнем ящике тональный крем. Достав тюбик, она задвинула ящик на место. Катя уже хотела подняться, но её взгляд вдруг зацепился за металлический уголок, выглядывавший из-под шкафа. Она осторожно вытянула вещицу. Это был гребень для волос. Девушка сдула с него пыль и удивлённо покрутила в руках. Почему-то он казался ей знакомым. Возможно, когда-то он принадлежал ей.

Но когда это было? Если только в прошлой жизни. Что он делает здесь, в этой ванной?

Катя встала и, не отрывая заинтересованного взгляда от вещицы в своих руках, подошла к зеркалу.

Остановившись перед своим отражением, она подняла руку с гребнем, аккуратно погрузила его зубчики в свою густую шевелюру и потянула вниз. Лицо девушки тут же исказилось от боли.

Сколько же, оказывается, запутанных прядей!

Гребень буквально рвал её волосы. Катя слышала, как они трещат под нажимом её руки, когда острые металлические зубцы продираются сквозь её густую гриву.

Это вдруг напомнило ей об одном случае, который произошёл совсем недавно. Когда она сидела возле своего дома и ждала, пока Рома принесёт ей чай, то заметила человека в соседнем дворе. Мужчину лет сорока. Судя по комбинезону, это был нанятый садовник. Он расчищал заросший участок, который пустовал уже долгое время. Катя не могла вспомнить, чтобы за последние несколько лет видела хоть одну живую душу в этом запущенном дворе, поэтому появление незнакомца заинтересовало её.

Сначала девушка лишь слышала его, сидя в тени у дома. Но потом он взял лестницу и принялся за живую изгородь. Он безжалостно орудовал секатором, отсекая ветки и листья. Лезвия неприятно лязгали, сухие щепки летели в разные стороны. Время от времени мужчина останавливался, поправлял большие защитные очки и поудобнее перехватывал ручки секатора.

Катя не могла оторвать от него глаз. Он же, напротив, не обращал на неё никакого внимания.

Как и сейчас, тогда она почувствовала нарастающий внутри трепет. Ей невероятно сильно захотелось вскочить на ноги и заговорить с этим садовником. Ей нужно было что-то ему сказать. Что-то очень важное.

Что-то, от чего зависела чья-то жизнь.

Но она не могла заставить себя даже подняться. Катя сидела и как зачарованная смотрела на человека, подстригающего верхушки кустарников. Всё, что она могла, — это открывать и закрывать рот, словно выброшенная на берег рыба, не в силах окликнуть его.

Да он бы и не услышал. На голове у него были большие жёлтые наушники, плотно закрывавшие уши. Зачем он их надел, Катя не знала. Возможно, для работы с газонокосилкой, а возможно, просто слушал музыку. Садовник срезал ещё несколько веток и продвинулся дальше. Скоро он закончит с изгородью у соседнего забора, уйдёт на другую сторону, и она больше его не увидит!

Катя набралась храбрости и подняла руку. Она даже приподнялась со скамейки, но тут же чья-то сильная рука усадила её на место. Эта рука рванула её вниз, прямо за волосы, и пригвоздила к скамейке. Затылок обожгло огнём, и она тихонько вскрикнула. Больше Катя не пыталась привлечь внимание садовника.

Стиснув зубы, Катя дотянула гребень до конца пряди. Кожа головы горела в том месте, где прошлись зубцы. Знакомое ощущение. Кажется, она выдрала целый клок волос.

— Катя, ну сколько тебя ждать? — недовольно прозвучал голос.

— Иду, — потерянно отозвалась она, всё ещё отходя от воспоминания.

Разве всё было именно так?

Девушка посмотрела на гребень, зажатый в дрожащей руке, а затем бросила взгляд на своё отражение, словно не узнавая себя.

— Иду, — повторила она.

Катя поспешно вернулась к шкафу и спрятала гребень на самом дне ящика, прикрыв его тюбиками крема и прочей косметикой.

Дверь в ванную открылась. Катя обернулась.

— Я искала тональный крем, — пояснила девушка, демонстрируя тюбик.

— Хорошо. Идём.

***

Они сидели вдвоём на диване в гостиной и смотрели какой-то старый фильм. Катя давно уже не следила за сюжетом. Она никак не могла прогнать из головы то воспоминание. Прокручивала его раз за разом, и, когда Рома положил руку ей на колено, невольно вздрогнула.

— Чего дёргаешься?

— Зай, помнишь, мы сидели во дворе… — Она замялась.

— Ну, помню, — кивнул он.

— Там был садовник.

— Да, — напряжённо отозвался Рома. — Участок снова готовят к продаже.

Катя помолчала, а потом всё же осторожно произнесла:

— Ты тогда сильно дёрнул меня за волосы.

— Прости. Может, я случайно?

Катя вздохнула. Может, и так.

Рома обнял её за плечи.

— У тебя такие длинные и густые волосы, что я вечно за них цепляюсь. Но ведь не специально.

Катя улыбнулась.

— Может, мне подстричься?

Лицо мужчины нахмурилось.

— Ты ведь потом об этом пожалеешь.

Девушка кивнула. Может, и пожалеет.

Катя бросала нервные взгляды в сторону двери. Она нашла гребень, погребённый под полупустыми тюбиками, и внимательно посмотрела на него.

Словно по лезвию ножа, она провела подушечками пальцев по длинным острым зубчикам. Лак на ногтях кое-где облупился, и Катя поморщилась, заметив это. Убрав руку за спину, чтобы не видеть досадную картину, девушка поднялась и подошла к зеркалу.

Стоя в одной ночной рубашке в холодной ванной, она поёжилась. Босые ноги, казалось, и вовсе превратились в лёд.

Поднеся гребень к макушке, Катя замерла. Глубоко вздохнула, словно перед прыжком в воду, и вонзила его в волосы.

В памяти всплыла ещё одна картина. Они с Ромой ужинали, о чём-то болтали, смеялись. Катя чувствовала, как у неё теплеет на душе от этого воспоминания.

Она потянула гребень вниз и зажмурилась от ослепительной вспышки боли.

Картинка в голове разлетелась на мелкие кусочки — точно так же, как и бокал с вином.

Катя увидела усыпанный осколками пол. Подол её зелёного сарафана был залит красным напитком. По полу растекалась алая лужа. Девушка дрожала от страха, боясь посмотреть на сидящего напротив мужчину. Она знала, что он зол. Но не потому, что разбила бокал: ведь это сделала не она. Её бокал по-прежнему стоял на столе рядом с нетронутой едой.

Рука с гребнем безвольно опустилась и повисла вдоль тела. На глазах выступили слёзы. Катя не могла сказать, от чего именно: от боли или от страха.

Она посмотрела на своё отражение и разочарованно покачала головой.

Снова занесла металлический гребень, погрузила зубцы в густые пряди и медленно провела ими по всей длине.

На этот раз воспоминание было довольно старым. С тех пор прошло уже несколько лет. Пять лет, если быть точной. Ровно пять лет с тех пор, как Катя в последний раз выходила за пределы этого дома.

Она словно наяву увидела новенький BMW, остановившийся рядом с ней, когда она уже возвращалась домой. Водитель — молодой симпатичный мужчина с широкой улыбкой — высунулся в окно и заговорил с ней. У него были выгоревшие на солнце светлые волосы, ямочки на щеках и такие яркие голубые глаза, что Катя даже не слушала его, утопая в их синеве. Он предложил подвезти её до дома. Она согласилась.

Катя улыбалась, вспоминая эту встречу. Она методично водила гребнем по волнистым волосам, прикрыв глаза.

Но и это воспоминание вдруг начало рушиться. С каждой секундой оно становилось всё мрачнее.

Машина внутри оказалась старой и прокуренной. Был в ней и ещё какой-то запах. Настолько противный, что Катю и сейчас затошнило от одного только воспоминания. Она больше не любовалась мужчиной, сидевшим за рулём. Его солнечная улыбка исчезла. Даже небесно-голубые глаза вдруг потемнели. Прямо на её глазах мужчина изменился. Буквально. Это был совсем другой человек. Катя вглядывалась в черты его лица. Это был Рома. Он неотрывно смотрел перед собой, на чёрную ленту дороги.

Куда делся приветливый незнакомец? Катя снова оказалась там, в машине, и почувствовала, как внутри всё покрывается коркой льда. Это всё Рома. Рядом с ним ей стало холодно.

Катя опустила глаза и почувствовала, как отступившая было тошнота нахлынула с новой силой. Её руки и платье были вишнёвого цвета, словно она опрокинула на себя таз с краской. Но она знала, что это кровь. Пропитавшийся ею насквозь сарафан неприятно лип к телу, раздражая кожу.