А вы кто будете?

Теперь можно. А чего хочется?

Газета «Вестник Вальмона»

В нашем городе стало трудно пройти по улице, не столкнувшись с очередным предложением что-нибудь купить или во что-нибудь вложиться. Вчера здесь была лавка пуговиц, сегодня вам предлагают новое лицо. Над дверью синематографа плавает чудовище. Человек, который ещё недавно просил вас одолжить до получки, теперь объясняет, что вы просто боитесь нового, и зовёт вложиться в его предприятие.

Я бы всё-таки сперва попросила вернуть долг.

Но вообще-то я их понимаю. Впервые за всю жизнь человек может попробовать колдовать, не потратив перед этим много лет на изучение рун и печатей. Купить Толкователь — и взяться за то, ради чего прежде пришлось бы искать мага, объяснять ему свою затею и надеяться, что после объяснения он хотя бы назовёт цену, а не проводит до двери.

Теперь можно попробовать самому. Вот тут обычно и начинается самое интересное.

Допустим, вам захотелось показать друзьям море. Не то, на котором вы бывали, а своё: розовая вода, тёмные скалы, под волнами светятся рыбы. Пусть образ займёт всего полстола. Вы уже представляете, как гости наклонятся поближе и кто-нибудь позовёт из соседней комнаты остальных.

Сказать Толкователю «хочу море» легко. Но, касаясь жезла и задавая действие, приходится удерживать в голове, что именно вы хотите увидеть: как ложится свет на воду, где кончается берег, как движется волна. И тут выясняется, что море вы помните прекрасно, а волну — не очень. Она ведь всё время движется. Вы никогда не собирались её делать, вы на неё смотрели.

Первая попытка вам не нравится. Розовый слишком яркий, вода похожа на кисель. Во второй цвет уже хорош, зато скалы хочется убрать. В третьей вы наконец понимаете, зачем они были нужны.

К этому времени вы голодны и чувствуете себя так, словно весь вечер разгружали телегу, хотя только сидели над столом. Собственные силы кончаются вслед за энергией Толкователя. Можно поесть, отдохнуть, вернуться завтра. Это было бы разумно. Но вы только что поняли, что не так с волной.

Пригодится накопитель. Потом, возможно, ещё один. Чек лучше пока убрать: рядом с розовым морем он выглядит особенно неуместно.

И вдруг выходит.

Свет проходит сквозь волну, у скалы темнеет вода. Одна из рыб поворачивает, и на мгновение видно всю её тонкую светящуюся спину. Вы зовёте домашних. Они приходят не сразу, а вы уже кричите, чтобы скорее, и сердитесь: неужели нельзя отложить свои дела на минуту?

Кто-нибудь непременно скажет, что рыбы таких цветов не бывают.

Зато другой сядет рядом. И вы оба будете смотреть, пока над знакомой столешницей медленно движется вода.

Этот вечер может обойтись дороже, чем вы собирались. А море потом исчезнет: временным чарам нужна энергия, и бесконечно поддерживать их вы не сможете. На столе останутся накопители и тот самый чек. А вы ещё хотели позвать соседку.

Я бы расстроилась. Особенно если бы кто-нибудь именно тогда спросил, сколько всё это стоило. И всё-таки, будь я среди гостей, мне хотелось бы успеть увидеть море.

У новичка с Толкователем теперь может получиться чудо на вечер. Создать чары, которые надёжно прослужат годами, — другая работа, и ей по-прежнему нужно учиться. Только публика уже хлопает первому чуду, а человек, потративший полжизни на учёбу, стоит рядом и слушает, как его спрашивают, зачем было столько заниматься.

Мне не нравится, как легко «теперь можно проще» превращается в «раньше вы зря старались».

Впрочем, кто-то из мастеров уже сам взял Толкователь. С волной он, пожалуй, справится быстрее. И он, вероятно, заметит в чужой работе ещё десяток ошибок, которых мы с вами не увидим.

За всеми этими переменами — совместная работа Квентина Доромио и его супруги Элианы: он создал первый жезл, она — руническую часть устройства. Теперь с их изобретением открывают мастерские, устраивают представления, примеряют чужую внешность. Затеи становятся всё смелее. Не все удаются. Некоторые очень хочется застать до того, как кончатся накопители.

Если решитесь на розовое море, позовите меня, пока ещё плавают рыбы. Я посижу рядом. Про их цвет спорить не стану.

А что вам самим хочется попробовать?

Мадлен Ренар

Глава 1. Золотая китайка

Квентин Доромио пил вино на крыше своего дома и решительно не собирался спускаться, пока внизу оставались люди.

Вечер выдался тёплым. Над рекой таял закат, на набережной зажигались фонари. Возле нового синематографа собиралась очередь; над входом то и дело выпрыгивало из нарисованной волны морское чудовище, приводя прохожих в неизменный восторг.

Жезл лежал рядом на свёрнутом пальто. Квентин устроил его так, чтобы рукоять не касалась черепицы, и теперь время от времени поправлял пальто, хотя сдвигаться там было нечему.

— У этой твари хвост не работает, — сказал он. — Смотри. Вода расходится, а хвост торчит. Чем она, по их мнению, движется?

— Ты уже третий раз смотришь.

Голос был её: чуть ленивый, с тем придыханием перед смехом, которое он когда-то слышал сквозь грохот мастерской.

— Потому что третий раз одна и та же ошибка.

Внизу чудовище нырнуло, обдав нарисованной водой нарисованный корабль. Люди в очереди захлопали. Квентин отвернулся. Для хорошего представления прежде требовалось столько народу — актёры, художники, механики, хоть кто-нибудь, понимающий движение. А теперь вообразили нелепость, показали через Толкователь и собирают деньги.

— Им весело, — сказал жезл. — На твоём докладе о подшипниках было тише.

— На мой доклад пришли сорок два человека.

— Тридцать девять обязали явиться по службе. Я считала.

Квентин хотел возразить, что считать следовало тех, кто остался после перерыва, и запнулся. Эту оговорку он уже делал. Ей. Много лет назад.

Он сам встроил её голос в Толкователь. Знал, какие разговоры, привычки, споры остались в накопленном контексте; знал, что жены там нет. Но, собираясь ответить, всякий раз поворачивал голову.

— Мы лошадей снимали, чтобы понять, как они летают, — сказал он после паузы. — Настоящих. А тут можно придумать что угодно, хоть корабль на ногах.

— Я тоже хотела показывать нашу запись людям. А ты объяснял, что они не поймут движения крыла.

Квентин помнил. Ещё он помнил, как она вставала у окна и пробовала руками показать этот взмах, пока он искал нужный лист с расчётами. Смеялась, когда он наконец оборачивался.

— Лошадь хотя бы летала, — буркнул он.

— Летала.

Он протянул руку, словно можно было коснуться её пальцев, нащупал прохладную рукоять и придвинул её ближе. Вино успело согреться. Квентин всё равно отпил.

С реки потянуло сыростью.

— Не холодно тебе?

Он не стал дожидаться ответа. Подвернул край пальто вокруг жезла и снова посмотрел на огни у воды.

В саду под крышей шуршали листья. Дорожки давно заросли травой, сирень подбиралась к окнам, фонтан принадлежал лягушкам. Лишь яблоня посередине выглядела так, будто за ней кто-то ухаживал: серебристая кора, раскидистые ветви, маленькие золотые плоды, светящиеся в сумерках.

Жена привезла саженец много лет назад. Потом ей захотелось, чтобы дерево цвело дважды в год, цветы пахли снегом, а яблоки вызывали удивительно яркие, приятные сны. Затем она решила защитить урожай от воров. С тех пор яблоня каждому выдумывала новую пакость: одного мальчишку заставила чихать зелёными искрами, другому подарила роскошные усы.

Он повернулся было к дереву, но снова посмотрел на реку. Ещё можно было вспомнить, как жена по утрам искала на ветвях новые бутоны, подбирая юбку над мокрой травой. Ему не хотелось сейчас вспоминать.

— Квентин, у калитки кто-то стоит.

Он неохотно посмотрел вниз.

— Красивая, — добавил голос. — Ты хоть послушай сначала, зачем пришла.

Квентин прикрыл жезл полой пальто. У калитки стояла женщина в нарядной шляпе. Она внимательно прочла табличку «ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ», открыла калитку, постучала в дом и, не получив ответа, отправилась осматривать сад.

Незнакомка остановилась под яблоней и сорвала плод. Квентин рявкнул, чтобы не трогала. Она не отозвалась; возможно, решила, что это ругаются на соседней улице. Второе яблоко отправилось в корзинку. За третьим пришлось привстать на цыпочки.

Третье яблоко исчезло в корзинке. Из-под корней пополз зелёный дым.

Мадлен Ренар вовсе не собиралась воровать. Утром она завершила формальности третьего развода и дала себе слово провести остаток дня благоразумно: купить пирожных, вернуться домой и заняться собственной жизнью, не пытаясь выяснять, почему та опять сложилась таким дурацким образом.

Планы испортили три мальчишки у кондитерской. Они с видом знатоков уверяли друг друга, что в саду безумного учёного растёт золотая китайка: съешь — и будто неделю отдохнул, а потом ходишь довольный, хоть тебя и побей. Один сообщил, что его дядя попробовал и два дня не ругался. Это показалось Мадлен особенно занятным.

Сами мальчишки яблок не ели. По их словам, дерево умело не только дарить радость, но и наказывать воров, причём каждый раз иначе. Мадлен решила, что два образца для проверки будет вполне достаточно. Когда же увидела маленькие полупрозрачные плоды, не удержалась и сорвала третий.

Тут из земли повалил дым.

Мадлен отпрянула. Дым поднимался по стволу, запахло горячей смолой. Ни малейшего желания стоять под горящим деревом у неё не было. Она крепко взяла свой Толкователь, представила, как гасит пожар, и крикнула:

— Воды! Скорее, побольше!

Свечение камня потускнело. Над яблоней возникла туча размером с обеденный стол и разом вылила всё содержимое вниз. Дым исчез, сад превратился в болото, а Мадлен промокла до нижней юбки. Пирожные в корзине перестали быть пирожными. Цветы на шляпе безутешно повисли.

— Кто, блядь, так желания загадывает?!

— Я тушила ваше дерево, — ответила Мадлен с максимально возможным достоинством.

— От чего?! Оно вам дым пустило, чтобы яблоки вернули! А вы залили мне сад. И себя заодно. Платье-то высушите, раз уж жезл достали!

Мадлен хотела ответить что-нибудь исключительно грубое, но вместо этого взяла жезл, коснулась камня и осушила одежду. Причёска осталась мокрой, однако с этой неприятностью она решила разобраться позднее.

Сверху послышался приглушённый женский смех.

— Квентин, по-моему, она испугалась за дерево. Это довольно трогательно, если забыть, что прежде она его ограбила.

Мадлен взглянула на крышу, но второй собеседницы не увидела. Учёный обращался куда-то в сторону собственных ног, затем поправил лежавшее рядом пальто. Решив, что его семейные дела её не касаются, она повернула к калитке.

— Мальчишки сказали, от этих яблок сил прибавляется, — бросила она на прощание. — И будто жить веселее.

Квентин вдруг расхохотался так громко, что едва не пролил вино.

— Сил?! Да вы после них...

Мадлен заметила, как бутылка рядом с ним качнулась и покатилась по черепице.

— Бутылка!

Квентин всё ещё смеялся и только по её лицу понял, что она не шутит. Рванулся назад, промахнулся и едва сам не съехал с крыши. Бутылка сорвалась с карниза. Мадлен отступила, но тут же подставила корзинку. Та рванула руку вниз; внутри хрустнул бумажный пакет. Стекло уцелело. Пирожные — нет.

— Превосходно, — сказал Квентин. — Теперь отнесите вино к двери и убирайтесь.

Мадлен заглянула в корзинку, где бутылка лежала среди погибших пирожных.

— Вы раздавили мой ужин. Бутылку, пожалуй, оставлю в возмещение ущерба.

— Это моё вино! А пирожные вы сами утопили!

— Но они хотя бы сохраняли очертания.

Он задохнулся от возмущения. Этого времени ей хватило, чтобы дойти до калитки.

— Постойте! — заорал Квентин. — Я не договорил, что будет от яблок!

— А я не договорила, что думаю о вашем гостеприимстве! — крикнула Мадлен через плечо и скрылась за воротами.

— Унесла моё вино, — сказал он наконец.

— Ты ей так и не объяснил про яблоки.

— Я пытался!

Из сада пахло мокрой землёй. Квентин посмотрел на пустое место, где стояла бутылка, и впервые за вечер всерьёз задумался о замке на калитке.

К тому времени, когда Мадлен добралась до моста, городской праздник уже заканчивался. Музыканты складывали инструменты, рабочие снимали гирлянды, а под мостом стояла баржа с мягкими тюками декораций. С улицы её закрывал широкий навес.

Над наружной стороной парапета виднелась светловолосая женщина. Она одной рукой держалась за решётку, другой пыталась достать верёвку, зацепившуюся за кованую завитушку.

— Брук, отпустите! Дайте мне спрыгнуть!

Мадлен увидела узкий каменный уступ под её ногами и тёмную воду ниже. О барже она не знала. Корзинка с вином осталась на мостовой, а сама Мадлен уже бежала к парапету.

— Не надо! — крикнула она, схватила женщину поперёк талии и потянула назад.

Та вскрикнула, верёвка выскользнула из пальцев, крюк с металлическим звоном вылетел из петли. Огромное бумажное солнце, которое рабочие пытались снять, распахнулось во всю ширину и упало на мост, накрыв обеих спасительниц.

Женщина выбралась первой. Светлые крашеные волосы растрепались, на щеке белела полоса краски, голубые глаза возмущённо сияли.

— Да куда же вы! — Мадлен всё ещё держала её за рукав. — Молодая, красивая… Вам жить и жить. Хоть для себя немного поживите, если остальные надоели!

— Я собиралась на баржу, — сказала женщина. Она перестала вырывать рукав и посмотрела вниз, потом на Мадлен. — Там тюки прямо под выступом. Я бы спрыгнула, отвязала нижнюю растяжку и передала её наверх. А они тянут не за тот конец уже третий раз!

Впрочем, возмущение продержалось недолго. Она представила, как выглядело всё это со стороны, прикрыла рот ладонью и внезапно расхохоталась — громко, заразительно, с совершенно неподдельным удовольствием. Мадлен попыталась сохранить серьёзность, но ей помешала голова рабочего, торчавшая из-под перевёрнутого солнца. Они засмеялись обе.

— Госпожа Фанни, что делать с каркасом? — раздалось над ними.

Фанни вытерла глаза и повернулась к рабочим.

— Лучи не складывайте. Полотно отдельно, каркас ребром к лестнице. Брук, лебёдку пока оставьте.

— Ребром не пройдёт, госпожа Фанни. У перил узко.

Она посмотрела на лестницу.

— Верно. Снимите два нижних луча. Только пометьте, какие откуда.

Она чуть не добавила, что сама всё сложит, и вдруг почувствовала, как гудят плечи. Краску с рук ещё надо было отмыть; вчера она легла с ней, потому что заснула над списком, и утром кисти прилипали к простыне. Фанни разжала пальцы, проверяя, нет ли занозы. Рабочие уже снимали лучи. На этот раз она позволила им закончить.

Рабочий присел у креплений. Фанни нагнулась было помочь, но заметила Мадлен, всё ещё державшую свою шляпу за сломанный край.

— Вы ушиблись? — спросила Фанни. — Я знаю хорошего врача, а шляпу вам поправят у модистки. Вы ведь хотели меня спасти, и теперь просто неприлично отпускать вас в таком виде.

Мадлен открыла рот, чтобы отказаться от врача. Фанни уже спрашивала, далеко ли ей идти и есть ли дома сухие туфли.

Кто-то передвинул оставленную корзинку. Из неё выкатилось одно маленькое золотое яблоко и остановилось возле туфли Фанни.

— Ох, какое! — Она подняла плод, повертела на свету. — Настоящее? Похоже на фонарик.

— Настоящее. Говорят, волшебное. Владелец отвратительный, но яблоки вроде ни при чём.

Фанни с интересом заглянула в корзину. Увидела ещё два яблока, бутылку и крем, который когда-то был пирожными.

— Мне кажется, — решила она, — об этом следует поговорить за чаем. Вы же не станете уверять, что после сегодняшнего вам не нужен чай? О, у вас еще и волосы сырые! Точно нужен чай!

В квартире Фанни пахло цветами и клеем. У окна стоял букет, ещё один лежал на подоконнике в мокрой бумаге: хозяйка не успела найти вазу. Между стеблями белели записки с благодарностями. На полках теснились подаренные фигурки, а на столе — письма, которые пришлось переносить, чтобы поставить чашки.

Одно осталось под блюдцем. Фанни вытащила его, прочла первые строки и положила отдельно.

— Это на завтра. Со списками помочь. Я обещала только посмотреть, там недолго.

Она произнесла это прежде, чем Мадлен успела что-нибудь спросить. Поднос придавил ещё два конверта. Фанни подвинула его, чтобы уголки не мялись, и наконец села.

Мадлен обхватила чашку ладонями. После холодной воды в саду и бега по мосту от горячего чая разморило; хотелось посидеть молча, но Фанни уже смотрела на корзинку.

Мадлен рассказала про мальчишек, дерево и бутылку. Когда дело дошло до пирожных, Фанни осторожно заглянула в корзину.

— А до сада они какие были?

— Два миндальных. Одно с вишней.

— Теперь одно большое.

Мадлен вздохнула и потянулась за ложечкой.

— Вы всё-таки собираетесь это есть?

— Я за них заплатила.

Фанни рассмеялась, но корзину отбирать не стала. Только подвинула поближе тарелку с печеньем.

Когда Мадлен наклонилась за платком, из-под воротника выскользнула цепочка с кольцом. Фанни заметила, но спросить решилась не сразу. Гостья поймала её взгляд.

— Сегодня развелась, — сказала она. — Третий раз. Муж всё время один и тот же, можете смеяться.

Фанни и засмеялась — раньше, чем успела решить, прилично ли это. Мадлен улыбнулась, сама чуть удивляясь, как легко прозвучали слова. Утром, в конторе, она произносила их совсем другим голосом.

— И что же в нём такого? — спросила Фанни.

— Красив. Очень умён. Иногда так хорош в самом важном, что забываешь обо всём остальном. Феликс Ренар, психиатр-психотерапевт. Врач великолепный. Только никогда не просите его выбрать вам подарок.

Фанни знала фамилию. О самом Ренаре слышала мало, зато уже представила ужин: небольшой стол, музыка, никаких посторонних. Она стала рассказывать, как это можно устроить, достала карандаш и перевернула ближайший конверт. «Музыканты — спросить Мадлен» появилось на бумаге раньше, чем Мадлен успела возразить.

— Не надо устраивать мне четвёртую свадьбу.

— Я только про ужин. Можно без музыкантов.

Мадлен накрыла ладонью конверт.

— Фанни, я сегодня развелась. Мне пока достаточно пирожных.

Карандаш остался у Фанни в руке. Она посмотрела на только что написанное, провела карандашом под словом «музыканты» и остановилась: Мадлен ведь отказалась не от музыкантов.

— Простите. Вы так о нём говорите, я подумала…

— О нём можно хорошо говорить и не хотеть сегодня с ним ужинать. — Мадлен убрала ладонь. — А вина не откроем?

В корзине торчало горлышко спасённой бутылки. Вино теперь, по её словам, было неудобно возвращать: учёный решит, что ей не понравилось. Фанни успела принести два бокала и сыр, но скатерть заменить ей не дали. Мадлен поставила бокал возле чайного пятнышка и попросила наконец сесть.

Чай остыл. За окном давно горели фонари, от сыра остались корочки. Фанни сняла туфли, поджала ногу и слушала историю о броши, которую знакомая Мадлен приняла за награду за военную кампанию.

— Я её носила, — сказала Мадлен, отвечая на невысказанный вопрос. — Он выбирал. Долго. Это было особенно обидно.

Они опять рассмеялись. Фанни разлила остатки вина по бокалам; пустая бутылка глухо стукнула о стол.

— А что случилось в этот раз?

Мадлен ещё улыбалась. Рассказать про брошь было легко; про то, что случилось, — труднее. Она не хотела ни жаловаться незнакомой женщине, ни изображать развод забавой, от которой завтра непременно передумает.

— Мы решили провести вечер вместе, — сказала она. — Заранее решили. Я даже отложила одно занятие.

Она разбирала старые письма: одной женщине сорок лет присылал деньги человек, с которым та, по всем признакам, не была знакома. Никакой особенной тайны могло и не оказаться, но Мадлен уже нашла две несовпадающие даты и весь день ждала, когда расскажет Феликсу. Он любил такие несоответствия — иногда замечал то, что она пропускала.

— Он пришёл со свёртком. Огромным. Я решила, что это мне, и заранее испугалась, но оказалось — картина. Он купил её для нас обоих.

Фанни ждала описания. Мадлен помедлила, припоминая.

— Олень. На рогах женщина с арфой. Сначала я подумала, что она застряла, а потом выяснилось, что она олицетворяет музыку леса.

Фанни поставила бокал. Мадлен дождалась, пока та отсмеётся.

— Я начала про письма. Он попросил убрать бумаги, потому что красоту картины можно оценить только при свечах. Я убрала. Он зажёг свечи. Я сказала: «Любопытно». И стала ждать, когда можно будет продолжить.

Но Феликс хотел рассказать, как нашёл картину, как торговался, почему живописец выбрал именно такой свет. Он всё время обращался к ней, ожидая ответа, а Мадлен в этот момент вспомнила, где видела нужную дату, и полезла в сумку за выпиской. Что-то в его голосе заставило её поднять голову.

— Сказал, что мог бы поужинать с рамой. Она хотя бы никуда не роется. Я ответила, что рама ему прекрасно подойдёт: тоже позолоченная и слушать не умеет.

— Но он же хотел…

— Знаю. Теперь знаю. Тогда мне казалось, что он нарочно не даёт заговорить.

Мадлен сама услышала, что получилось не вполне честно. Ей и сейчас так казалось — отчасти. Феликс умел занять собой весь вечер и потом искренне недоумевать, почему она недовольна. Но вспоминала она другое: как он придерживал картину, не давая ей соскользнуть с кресла, и всё ждал, пока Мадлен оторвётся от сумки.

— Я ведь тоже могла послушать, — сказала она. — Только очень хотелось, чтобы в тот вечер послушали меня.

Фанни предложила договориться: один вечер для её писем, другой — для его увлечений. Начала уверенно, но, встретившись с Мадлен глазами, сама замолчала.

— Не хочу по расписанию, — сказала Мадлен. — Хочу иногда увлечься и забыть про часы. А он чтобы подошёл посмотреть, что я там нашла. Он умеет. Приносит еду, потому что я про неё забыла, садится рядом…

Она не закончила. Вино осталось на дне бокала, пить больше не хотелось.

— Ему тоже, наверное, этого хочется, — сказала Фанни.

— Наверное. Только почему всё время я должна об этом помнить?

За окном прогрохотал поздний экипаж. Мадлен подождала, пока стихнут колёса, но продолжила уже тише:

— Я тоже хочу, чтобы обо мне заботились. Не после того, как я всё сделала правильно. Просто так. И хочу пойти куда-нибудь одной, если мне интересно. Ведь надо же самой жить, правда? Нельзя всё время бегать вокруг другого человека.

Фанни посмотрела на поднос, из-под которого выглядывали письма.

— Но если на вас рассчитывают?

— Иногда он может провести вечер без меня. И я без него. Наверное, мы уже должны были этому научиться.

Мадлен сказала это о своём браке; Фанни представила вечер, когда никого не предупредила, не составила список поручений, не объяснила, где её искать. Сперва было приятно. Потом она начала вспоминать, кому и что ещё не передала.

Заметив, что Фанни опять смотрит на письма, Мадлен пожалела о длинном разговоре. Девушка пригласила её на чай, а получила историю трёх неудачных браков с одним человеком. Мадлен допила вино и спросила, не смыла ли она в саду вместе с дымом всю пользу с яблок. Фанни рассмеялась и принялась выяснять, долго ли вода стояла между деревьями.

У двери Фанни вручила гостье запасной платок и листок с адресом модистки. Мадлен убрала их в сумочку, затем попросила карандаш и другой листок.

— Оставлю вам адрес Феликса, — сказала она, записывая имя. — Вы на мосту обещали мне хорошего врача, я вам тоже оставлю. С ним можно говорить, когда плохо. Не ждите, пока станет совсем худо. Только не говорите ему, что я так хвалила.

Фанни хотела заверить её, что врач ей ни к чему, но Мадлен уже доставала золотое яблоко.

— Держите. Мальчишки обещали бодрость и счастье. Я ничего не гарантирую, особенно после знакомства с владельцем сада, но уж очень оно красивое. У меня ещё два.

— Тогда приходите ещё, — сказала Фанни. — Без приключений.

— Обещать не буду.

Мадлен надела сломанную шляпу, поправила её перед зеркалом и ушла. Фанни положила листок с адресом врача возле чайника. Квартиру всё ещё наполняло приятное ощущение чужого присутствия: отодвинутое кресло, забытая на блюдце ложечка, запах духов. Она решила пока ничего не убирать.

Ночью Фанни достала письма из-под подноса. На первую просьбу ответила сразу. Во второй пришлось сверяться со списком. Третью она уже читала за чаем, но теперь никак не могла вспомнить, о чём там просили.