А вы кто будете?

Глава 2. Павлин в бурю

Во сне Фанни была в саду, где длинный стол уже накрыли к обеду.

Там собрались знакомые люди, хотя, проснувшись, она не смогла бы назвать всех. Между чашками лежали веточки вишни; кто-то принёс тёплый хлеб, и корочка хрустнула так отчётливо, что Фанни почувствовала её у себя на зубах. Она стояла в стороне и видела себя за столом — в старом платье, которое любила и давно кому-то отдала. Та, другая, смеялась над чем-то, запрокинув голову.

Надо было подать ещё тарелки. Фанни подумала об этом, но тарелки уже несли. У ребёнка упала ложка — её поднял сидевший рядом мужчина. Ветер потянул скатерть, и кто-то прижал край ладонью.

Другая Фанни всё это видела. Сидела и отламывала хлеб.

Её не забыли: подвинули к ней блюдо, попросили рассказать смешную историю, потом перебили, потому что знали её по-другому. За столом заспорили. Фанни, стоявшая в стороне, тоже хотела возразить, но женщина в старом платье уже говорила именно то, что она собиралась сказать. Они рассмеялись вместе.

Сад менялся незаметно. На ветвях появились ягоды, потом пожелтели листья; одна чашка разбилась, её заменили другой. У женщины за столом мелькнула седая прядь. Ребёнок, уронивший ложку, сидел теперь на другом месте и разрезал большой пирог. Фанни не удивлялась и не пыталась подсчитать годы. Всё было знакомо, даже то, чего она никогда не видела.

Ей подвинули свободный стул. Она села — уже не глядя на себя со стороны — и вытянула ноги под столом. От земли шло тепло. Можно было дослушать историю до конца: никто не ждал, что она встанет раньше остальных.

Вдалеке постучали. Фанни решила, что откроет кто-нибудь другой.

Фанни проснулась от стука в дверь.

Свет падал на стол с непривычной стороны. Щёку тянуло от складок рукава, затекшая рука не разгибалась. Фанни пошевелила пальцами и стала смотреть, как они сгибаются. Потом провела ладонью по щеке. В комнате пахло вчерашним чаем, а не садом.

Стук повторился. Часы показывали без малого одиннадцать.

Она встала слишком быстро и ухватилась за край стола. Постояла, пока перестало качать, затем пошла открывать. За дверью оказался мальчишка из праздничной команды.

— Госпожа Фанни, Брук велел передать: декорации убрали, счёт от управы получили, материалы заперли. И сегодня вас никто не должен беспокоить. Он особенно просил это сказать.

— А списки?

— Какие?

— На сегодня. Я обещала посмотреть.

Мальчишка подумал.

— Не знаю. Брук сказал: всё сделали.

Фанни поблагодарила его. Он помедлил, ожидая поручения, потом сбежал по лестнице. Она закрыла дверь.

На улице кто-то засмеялся. Фанни вернулась к окну. Мальчишка уже бежал через дорогу, перепрыгивая лужи, и ни разу не оглянулся. Во сне всё происходило так легко: она сидела, а остальные справлялись. Теперь ей захотелось остановить его и попросить ещё раз проверить списки.

Никто не сердился. Никто не спрашивал, где она пропадала. Даже письма, на которые она собиралась отвечать, возможно, уже были не нужны. За столом в саду её ждали и без всякого дела. Здесь она не знала, чем занять даже ближайший час. На всякий случай налила воды, хотя пить не хотелось.

«А если совсем исчезнуть и больше никому ничего не быть должной?»

Фанни застыла с чашкой в руке. Мысль пришла буднично, как приходит решение отменить встречу. От этого стало страшнее.

Она поставила чашку. Вода плеснула на листок возле чайника. Фанни машинально подняла его. Над расплывающейся строчкой ещё отчётливо читалось: «Феликс Ренар».

С ним можно говорить, когда плохо.

Фанни села. Посидела, прижимая листок к колену. Потом решила, что сначала надо умыться.

Умываться тоже оказалось трудно: найти полотенце, налить воды, убрать волосы. Между намерением и движением всякий раз проходило какое-то время. Она долго смотрела в зеркало, не понимая, что ещё не сделала, пока не заметила вчерашнюю краску возле уха.

Можно сходить. Просто спросить.

Но без записи её не примут. А если примут, кому-то придётся ждать. Там люди, которым действительно плохо; нельзя являться потому, что проспала утро и не знает, чем себя занять. Он спросит, что случилось. Что она скажет? Все хорошо работают, никто не обидел, вечером пила вино с приятной женщиной, а теперь жалуется?

Она положила листок в сумочку, потом вынула. Села, не застегнув платье до конца.

Надо поесть. После еды, наверное, станет легче. Она отломила хлеба, прожевала. Легче не стало. На письма смотреть не хотелось, и тут же стало стыдно: совсем недавно она сама радовалась, что к ней обращаются.

Фанни взяла верхний конверт, чтобы всё-таки закончить ответ. На обороте обнаружилась её вчерашняя приписка: «Музыканты — спросить Мадлен».

Она вспомнила оленя с женщиной на рогах.

А ведь Феликс и Мадлен толком не поговорили. Каждый ждал, что другой догадается. Если познакомиться с ним, осторожно выяснить… Не устраивать ужин, нет. Просто понять, можно ли помочь.

Фанни подняла голову. Для этого можно было выйти из дома. Не обязательно сразу рассказывать про себя. Она зайдёт ненадолго, передаст привет. А там посмотрит.

Она застегнула платье, собрала волосы. Листок снова отправился в сумочку. Уже у двери Фанни вернулась за ним, хотя он был там; пришлось открыть сумочку и убедиться.

На улице она медленно пошла в сторону лечебницы. По дороге дважды собиралась повернуть назад. Оба раза вспоминала Мадлен.

Феликс принимал в отдельном крыле лечебницы. Снаружи были светлый камень, подстриженные кусты и латунная табличка; за дверью начиналось бордовое, зелёное и золотое. В приёмной Фанни остановилась перед картиной: павлин распустил хвост на фоне морского шторма и античной колоннады. Она попробовала найти место, на котором мог бы стоять павлин, не намочив лап, но служащая уже спрашивала, к кому она.

Фанни назвала доктора и сразу предупредила, что не записывалась. Можно зайти в другой день, если сейчас нельзя. Она от Мадлен Ренар, дело небольшое.

— Вы со вчерашнего праздника? — оживилась служащая. — У внучки бумажное солнце до сих пор над кроватью висит.

Фанни хотела спросить, хорошо ли держится крепление. Открыла рот и забыла, как оно называлось.

Женщина перестала улыбаться.

— Вам нехорошо? Сядьте пока. Я узнаю у доктора.

Фанни села в изумрудное кресло. Подлокотник оказался неудобным, и она почему-то почувствовала облегчение: вот вещь, к которой можно было предъявить вполне понятную претензию. Пока думала об этом, открылась дверь.

Феликс Ренар был так красив, что нелепость зелёного жилета с сиреневыми цветами обнаруживалась только со второго взгляда. Он выслушал служащую, посмотрел на Фанни чуть пристальнее, чем ей понравилось, и пригласил войти. За его спиной остался павлин. Ошибиться в том, кто выбирал обстановку, было невозможно.

— Мне сказали, вы от Мадлен, — произнёс он. — Что случилось?

Фанни начала с того, как хорошо бывшая жена о нём отзывается. Это помогло ей заговорить. Она объяснила, что они познакомились накануне, что Мадлен очень увлечённый человек и, наверное, им обоим трудно находить время друг для друга.

Феликс стоял у стола, не снимая руки со спинки кресла.

— Простите, это она просила передать?

— Нет. Она вообще не знает, что я здесь.

Он сел. Фанни вдруг поняла, что продолжение про ужин будет звучать совсем нелепо.

— Мне дали ваш адрес, — сказала она. — Я не очень хорошо себя чувствую.

— Расскажите об этом.

Она принялась за вчерашний день: праздник, Мадлен, вино, потом запись в Толкователе. На слове «запись» Феликс чуть помедлил, но спросил только, что на ней было. Фанни объяснила: помощники обсуждали приготовления, все работали, никто ничего плохого не сказал. Она говорила всё быстрее, будто могла сразу добраться до места, где её приход окажется оправданным.

— А сегодня утром я подумала, что можно совсем исчезнуть. И больше никому ничего не быть должной.

Он остановил её.

— Когда вы говорите «исчезнуть» — это уехать от всех? Или умереть?

Фанни смотрела на цветы на его жилете. Один стебель обрывался возле пуговицы; хотелось совместить половинки узора.

— Умереть. Я не собиралась… Ничего не делала. Просто подумала. И испугалась.

Феликс уточнил, есть ли такое желание сейчас, приходило ли в голову что-нибудь конкретное, готовилась ли она причинить себе вред. Говорил прямо, не понижая голос на неудобных словах. Фанни отвечала сначала торопливо, потом медленнее. Плана у неё не было, действий тоже; сейчас она не хотела умирать, но боялась снова остаться одна с той мыслью. Раньше подобного с ней не случалось.

— Мне нравится жить, — сказала она, и тут же пожалела: прозвучало как возражение самой себе. — Вчера мы смеялись. По-настоящему. Я не притворялась.

— Я вам верю. И всё-таки хочу понять, что было утром.

Он спрашивал, как она спит, давно ли стало трудно работать, случались ли прежде похожие периоды, кто может побыть с ней сегодня. Когда услышал про яблоко и внезапный сон над столом, отложил перо. Пришлось ещё раз, по порядку, рассказывать о вине, плоде, времени пробуждения. Фанни уже раздражалась: она пришла из-за того, что происходит у неё в голове, а они считали бокалы и часы.

— Я и до яблока уставала.

— Вот это важно. Насколько давно?

Точного ответа не нашлось. Сначала были занятые дни, потом недели. Она перестала ходить куда-нибудь просто так: если выбиралась, то непременно по делу. Но на самом празднике было хорошо, и вчера с Мадлен тоже. Феликс слушал, иногда просил вернуться к пропущенному. Уставать каждый день и весь день чувствовать одно и то же оказалось не одинаковыми ответами.

— Я не буду сейчас списывать всё на яблоко, — сказал он. — Но после незнакомого магического плода такую сонливость тоже нельзя оставить без осмотра. Больше его не ешьте. Остаток сохранился?

Она кивнула. Он вышел ненадолго, распорядился насчёт осмотра и попросил изменить время следующего посетителя. Фанни слышала его голос в приёмной и уже придумывала извинение.

Вернувшись, Феликс поставил возле неё воду и раскрыл блокнот на новой странице.

— На записи вы услышали что-то обидное?

— Нет же. Они хорошие. Там обо мне говорили, что я замечательная и мне нужно отдыхать. Я даже два раза переслушала.

— Я сначала хотела им написать про столы, — продолжила Фанни. — А потом досмотрела. Они сами всё заметили и переставили.

Она провела пальцем по мокрому следу от стакана.

— Я даже не понадобилась.

— Вас задело, что не посоветовались?

— Я сама сказала, чтобы не ждали меня по каждому пустяку! Вы думаете, мне хочется, чтобы они без меня всё испортили?

Феликс поднял глаза от блокнота.

— Нет. Я неудачно спросил. Попробуйте вы объяснить.

Фанни уже приготовилась защищать помощников и теперь не знала, куда девать начатое возмущение. Отпила воды. Она была тёплая.

— Хотелось, чтобы кто-нибудь спросил, когда я вернусь. Не из-за столов. Просто спросил.

Феликс ничего не записал.

— А с Мадлен сидела и радовалась, что никто не зовёт. Только она ушла — мне уже обидно. Хотя они ничего…

Фанни замолчала, с досадой отодвинув стакан.

— Вы не обязаны приносить мне доказательства их дурного поведения, — сказал он.

Фанни усмехнулась и сразу перестала. Ей нравилось делать праздники. Нравилось, как люди сперва не понимают задумку, потом начинают спорить и придумывать своё; как человек, который пришёл на полчаса, остаётся до самого конца. Она заговорила об этом, увлеклась и почти забыла, что объясняет. Затем вспомнила.

— Не надо только говорить, что я всё делаю ради похвалы.

— Я не собирался.

Фанни помолчала. Феликс ждал.

— Просто если я им рада, почему мне плохо, когда им хорошо без меня?

— Пока не знаю. Одной записи для ответа мало.

Феликс вернулся к её обычным дням. На этот раз она не перечисляла дела подряд: останавливалась, пытаясь вспомнить, когда успевала поесть, что переносила на ночь, от чего могла отказаться. Перед вчерашним вечером она почти неделю ни с кем не сидела без дела. Вечер дома тоже не оказался отдыхом — до ночи разбирала счета.

— Я спросил об отдыхе, а не об адресе, — заметил Феликс, когда она снова сказала, что никуда не выходила.

Фанни коротко рассмеялась. Потом призналась, что сама не знает, как отказывать, пока ещё может помочь. Если сказать «устала», люди начнут беспокоиться, отменять, переделывать. Придётся объяснять, что всё не так плохо. Проще сразу сказать, что там недолго.

— Но иногда правда недолго, — добавила она упрямо.

— Иногда, — согласился он. — Давайте разберём один случай. Не все сразу.

Она выбрала вчерашнее письмо со списками, начала объяснять, почему там без неё не обойтись, и обнаружила, что сама списков ещё не видела. Помолчала. С другого конца стола слышалось, как перо касается бумаги.

— У Мадлен тоже так, — сказала Фанни. — Она хочет, чтобы вы сами спросили про её письма. Ей неловко всё время напоминать, хотя она, конечно, не признается. Вы ведь могли бы…

— Фанни.

Она замолчала.

— Я сейчас не буду обсуждать с вами свой брак.

Прозвучало резче, чем всё остальное. Фанни сразу извинилась и подвинулась к краю кресла. Феликс положил перо.

— Я не прошу вас уходить. У нас с Мадлен большой опыт расставаний. Сегодня обойдёмся без вашего участия.

Она кивнула, но всё ещё сидела, словно её должны были отпустить.

— Вы можете здесь остаться, ничего для нас не устраивая, — добавил он.

Фанни достала платок. Хотелось объяснить, что она не собиралась их мирить, только познакомиться и понять. Получалось слишком много неправды для одного объяснения.

— Я не справляюсь, — сказала она.

Он не ответил сразу. Дал ей высморкаться, подвинул воду. За дверью прошли; Фанни вскинула голову.

— Я договорился, — сказал Феликс. — Время у нас есть.

Они ещё говорили. Фанни не могла бы потом пересказать всё по порядку; зато помнила, как он попросил её самой повторить, что она сделает, если опасная мысль вернётся. Не дожидаться следующего приёма. Обратиться за немедленной помощью в лечебницу, позвать человека, которому доверяет; если не уверена, что сможет оставаться в безопасности, не оставаться одной. Они обсудили, кто доступен сегодня и как с ним связаться. Фанни вспомнила подруг: по этому дню они обычно собирались у одной из них. Адрес она знала, могла зайти после осмотра. Феликс попросил не ограничиваться обещанием заглянуть — сказать кому-нибудь прямо, что ей сейчас трудно одной.

Феликс назначил следующую встречу и записал время крупно, потому что Фанни переспросила его дважды. Она подержала листок в руках.

— А до встречи что делать? Кроме того, о чём мы договорились.

Он взглянул на неё.

— Не надо к следующему приёму исправлять всю жизнь. Если будет по силам, попробуйте одну вещь: прежде чем помогать, спросите, нужна ли помощь. И если ответят «нет», не принимайтесь сразу убеждать.

— Они могут из вежливости отказаться.

— Могут.

Фанни ждала продолжения. Он не продолжил.

— И что тогда?

— Придётся пережить их самостоятельность.

Она посмотрела на листок. Задание выглядело коротким только на словах. Вспомнились рабочие у бумажного солнца, рука Мадлен на конверте.

— А если человек тонет?

— Тонущих спасайте.

Фанни усмехнулась.

— Значит, сначала выяснить, тонет ли человек.

— И не объявлять утоплением всё, что вам хочется поправить. Потом расскажете, как получилось. Не получилось — тоже расскажете.

Уже в дверях она спросила, не передать ли чего-нибудь Мадлен. Феликс посмотрел на запечатанный конверт у края стола.

— Собирался отправить с утра, — сказал он. — Если увидите. Специально искать её не надо.

Фанни взяла письмо. Хотела спросить, личное ли, но убрала конверт в сумочку, не задав вопроса.

В приёмной всё ещё бушевало нарисованное море. Фанни остановилась перед павлином, пока служащая уточняла, где её ждут на осмотр.

— Нравится? — спросил Феликс, вышедший следом.

Она посмотрела на него. Хотела поблагодарить, сказать что-нибудь приятное, но он ждал ответа именно о картине.

— Нет. Простите, он ужасен.

Феликс окинул полотно взглядом.

— Мадлен тоже так говорит. Совершенно не видит цвета.

Он поправил край рамы, хотя она висела ровно. Фанни подумала о женщине с арфой, застрявшей в оленьих рогах, и едва удержалась от смеха. Врач был уже занят следующим посетителем.

Глава 3. Два лимонных

После осмотра Фанни пошла к подругам. На улице уже не приходилось останавливаться перед каждым новым действием, как утром. Она поправила перекрутившийся ремешок сумочки, обошла лужу, заметила, что у булочной сменили вывеску. Усталость оставалась, но идти оказалось легче, чем сидеть дома и решать, идти ли вообще.

На лестнице она задержалась: из-за двери доносился смех, и ей вдруг расхотелось входить. Придётся улыбаться. Или, ещё хуже, кто-нибудь спросит, что случилось, и все замолчат.

Дверь открылась раньше, чем она успела позвонить. Хозяйка выносила пустой поднос.

— Фанни! А мы думали, ты занята.

— Я ненадолго. Подумала, вдруг у вас ещё чай остался.

Её взяли под локоть и провели в комнату. Для неё подвинули кресло, отыскали чашку с целой ручкой. Подруга напротив подвинула блюдо с вишнёвым пирогом и попросила начать историю сначала: Фанни обязательно должна услышать.

Оказалось, чужая свекровь приехала на день раньше и застала в собственной спальне двух приглашённых музыкантов.

— Они хотя бы играли? — спросила Фанни.

— Спали. В том и беда. Она решила, что мы их содержим.

Фанни рассмеялась. Кто-то засмеялся ещё громче, услышав её, и в комнате сразу стало легче дышать. Она устроила тарелку на коленях. Горячая вишня обожгла язык; Фанни поймала губами каплю с ложечки и стала слушать, как музыкантов выводили через кухню.

Хозяйка, смеясь вместе со всеми, перебирала приглашения. Потом вытащила из-под конвертов Толкователь.

— Я вам лучше покажу, что придумала для субботы.

Она взяла жезл в руку, сосредоточилась. Возник образ зала: белые скатерти, ветки с мелкими цветами, гирлянды над столами. На минуту разговор стих.

— Цветы будут настоящие?

— На столах — да. А наверху хочу образами. Только пока пробую.

Хозяйка изменила замысел, и между гирляндами появились белые птицы. Она полюбовалась ими, нахмурилась и убрала. Без птиц ей нравилось больше.

Фанни почти не смотрела на цветы. Крайний стол упирался в дверь. Она представила, как сюда войдёт человек с подносом, повернётся боком, заденет скатерть… Нужно просто сдвинуть стол. Нет, тогда не поместится второй.

Она поставила тарелку на столик и уже потянулась к приглашениям — посмотреть, сколько гостей, — но удержала руку. Её не просили. Пока можно было спокойно есть пирог.

— А ты что скажешь? — хозяйка повернулась к ней. — Можно так сделать?

Фанни выпрямилась.

— Сколько человек придёт?

— Сорок. Может быть, сорок два.

— Со стульями покажи.

Когда в образе появились стулья, проход почти исчез.

— Зато никто не уйдёт раньше времени, — заметила одна из подруг.

Все засмеялись, кроме хозяйки. Та смотрела на свой зал с таким огорчением, что Фанни стало её жалко — и одновременно радостно: это ведь можно поправить. Она уже видела как.

— Дай карандаш.

Она перевернула конверт и набросала прямоугольник. Хозяйка прекратила показ, придвинула своё кресло. Их головы оказались рядом над рисунком.

— Вот здесь оставим вход. А этот стол поперёк. Только тётку сюда не сажай, ей будет дуть.

— Ты помнишь?

Конечно, Фанни помнила. Она помнила и тётку, и складной стул, с которого та однажды не смогла встать, и что на другом конце зала ей будет плохо слышно. Карандаш двигался всё быстрее. Внутри собиралось приятное, знакомое усилие: ещё чуть-чуть, и всё получится. Утром она не могла решить, куда поставить чашку, а сейчас сорок два человека послушно занимали места на обороте конверта.

— Ну вот, — сказала хозяйка с таким облегчением, словно праздник уже удался. — Я бы сама никогда.

Фанни хотелось сделать ещё что-нибудь, пока на неё так смотрели.

Оказалось, зал обещали в субботу с полудня, а теперь отдавали лишь после шести. Хозяйка достала письмо. Фанни прочла, попросила квитанцию о задатке. Для папки подвинули пирог.

— Им надо написать, — сказала она. — Здесь же совсем другое условие.

— Ты бы написала. У меня получится сердито.

Фанни охотно взяла перо. Она знала этого управляющего: главное — не начинать с угроз. Сначала напомнить, когда договорились, затем приложить копию квитанции. Можно ещё сослаться на…

За спиной засмеялись.

Она улыбнулась, не поднимая головы. Пусть пока поговорят, она сейчас закончит. Зачеркнула слишком резкое слово, подобрала другое. Спросила дату; хозяйка ответила и снова повернулась к остальным.

Чужие голоса стали далёкими, как за закрытой дверью. Иногда до Фанни долетало имя, и она пыталась одновременно удержать фразу письма и понять, о ком говорят. Один раз обернулась, готовая вмешаться в разговор, но не узнала историю. Там уже всё случилось без неё: кто-то приехал, кого-то застали, над чем-то теперь смеялись.

— Что он сказал? — спросила она.

— Ой, сейчас, — отозвалась подруга, не в силах договорить от смеха.

Фанни подождала. Сама начала улыбаться, надеясь подхватить веселье. Но другая женщина уже рассказывала похожий случай, и объяснение затерялось. Перо подсохло. Фанни обмакнула его снова.

Теперь хотелось поскорее закончить. Она дописала последнюю строку, перечитала — пропустила имя. Вставила над строчкой. Получилось неряшливо. Нельзя же вручить такое управляющему; он решит, что просьба неважная.

Пока она переписывала, ей предложили ещё чаю. Фанни кивнула. Только когда чашку поставили рядом, заметила, что прежняя почти полна. Холодная плёнка дрогнула на поверхности.

— А можно я дам твой адрес кузине? — спросили у неё. — У них детский праздник. Она совсем растерялась. Ты хотя бы подскажешь?

— Пусть напишет, — ответила Фанни.

И уже после ответа почувствовала тяжесть: ещё одно письмо. Ещё один человек, которому она понадобится. Несколько минут назад ей хотелось именно этого.

На другом конце стола стояла её тарелка. Вишнёвый сок подсох на краю. Фанни попробовала вспомнить, что ей самой хотелось рассказать, когда она пришла. Что-то смешное. Про шляпу Мадлен, кажется. Теперь пришлось бы прервать всех, объяснить, кто такая Мадлен, начать издалека. Да и смешного в сломанной шляпе вдруг ничего не осталось.