А вы кто будете?

— Как хорошо, что ты пришла, — сказала хозяйка, забирая письмо.

Фанни посмотрела на неё и улыбнулась с опозданием.

Теперь можно было вернуться в кресло. Хозяйка даже убрала с него папку, освобождая ей место. Фанни села, положила руки на колени и попробовала слушать.

Подруги выбирали день для следующей встречи. Кто-то не мог в четверг, кто-то предлагал собраться с утра. Фанни ждала, что её тоже спросят, и заранее боялась вопроса: придётся открыть записную книжку, что-нибудь обещать. Ей только что хотелось участвовать, а теперь даже ответить, свободна ли она в четверг, казалось трудно.

Хозяйка наклонилась к ней:

— Тебе ещё отрезать?

Фанни покачала головой. От заботливого голоса вдруг защипало в носу. Если сейчас спросят, что с ней, она, пожалуй, заплачет. Посреди хорошего вечера, когда все так рады друг другу. И объяснить толком не сумеет.

Она стала искать сумочку. Хотелось оказаться на улице, где можно идти и ни на кого не смотреть.

— Я, наверное, пойду.

— Уже?

— Да. Устала что-то.

Это было правдой, и всё же Фанни произнесла это виновато, словно придумала предлог. Подруга придержала для неё дверь; из комнаты ещё донеслось: «Так на четверг договариваемся?»

У двери выяснилось, что письмо хорошо бы ещё отнести: раз уж Фанни знает управляющего, может быть, по дороге… Она уже собиралась спросить, до которого часа его можно застать. Взгляд упал на фарфорового павлина возле зеркала. Феликсу бы понравился. Вспомнился его павлин среди волн, потом короткое: «Тонущих спасайте».

Здесь никто не тонул. Письмо было готово.

Фанни взялась за застёжку перчатки. Палец никак не попадал в петлю.

— Я сегодня не отнесу.

Получилось сухо. Почти сердито. Хотелось немедленно добавить причину — серьёзную, достаточную, которую нельзя принять за нежелание помочь.

— Конечно, — сказала хозяйка. — Я с посыльным отправлю. Спасибо тебе.

Она обняла Фанни, прижала щеку к её щеке и вернулась к гостям. За дверью кто-то спросил, где сахар.

Фанни стояла на площадке. Ничего не произошло. Никто не пошёл за ней выяснять, что случилось, и не потребовал объяснений.

От этого почему-то не становилось легче.

Она могла бы отнести письмо. Там всего несколько улиц. Сейчас хозяйка станет искать посыльного, платить ему, беспокоиться — а она пойдёт домой и сядет. Просто сядет. Даже не заболеет достаточно сильно, чтобы оправдаться.

Фанни спустилась на несколько ступенек и остановилась. Можно вернуться, сказать, что всё-таки по пути. Хозяйка снова обрадуется; это неприятное, холодное чувство внутри сразу кончится.

Наверху смеялись. Фанни крепче взялась за перила и пошла вниз.

На улице она несколько раз меняла руку, в которой несла сумочку. Ей казалось, что она ушла некрасиво. Наверное, стоило остаться ещё на четверть часа. Или хотя бы доесть пирог. Вдруг они решили, что она обиделась?

Она и обиделась. На что — попробовала бы объяснить. Её встретили, накормили, похвалили. Никто не заставлял писать. А ей хотелось, чтобы кто-нибудь заметил, сколько времени она просидела спиной ко всем, и сам позвал обратно.

Фанни шла к дому, но представляла другую дверь. Мадлен открыла бы без шляпы, удивилась; можно было бы спросить, дошла ли она до модистки. Только где эта дверь?

Адрес модистки она дала. Адрес Феликса получила. О собственном адресе Мадлен тогда так и не заговорили.

Можно попросить передать записку через врача. Но сегодня она уже пыталась устраивать его личную жизнь. Снова появиться в приёмной и начать: «Мне нужна ваша жена»… Фанни представила лицо секретарши и свернула на свою улицу.

Из лавки пахло чабрецом. На пороге сушили свежевымытые полки, и травяная горечь смешивалась с запахом мокрого дерева. В последнее время травы пробовали во всём: в мыле, в маслах для кожи, в сладком тесте. Привозные пряности тоже входили в моду. Даже знакомая булочная теперь каждую неделю предлагала начинку, которой прежде никто не пробовал. Но от прохожих всё ещё чаще пахло чабрецом, чем дорогими смесями с Восточных островов.

Потом потянуло сладким, тёплым — и Фанни решила, что проголодалась.

Корица. Тёплая, густая, с той сладостью, которая появляется у масла, когда оно впитывается в горячее тесто. Потом потянуло чем-то свежим, чуть горьким, как от согнутой над чашкой корки. Фанни вдохнула глубже. На мгновение захотелось закрыть глаза и откусить хрустящий край булочки.

Она посмотрела на вывески. «Запись воспоминаний». «Накопители». «Школа желаний». Никакой пекарни.

Аромат прошёл мимо вместе с немолодой полной женщиной. Та несла маленькую сумочку и придерживала подол, обходя лужу. Фанни невольно сделала шаг следом, разглядывая её руки: ни свёртка, ни корзины. Женщина остановилась. Фанни продолжала смотреть ей в лицо, пока не поняла, насколько это неприлично.

— Простите. От вас пахнет…

— Слишком сильно?

— Булочками.

Женщина поднесла запястье к носу, подождала и нахмурилась.

— С утра с ним вожусь. Дома уже ничего не различала. На улице, думала, пойму лучше.

— Вы сами сделали?

Та кивнула.

— Я сперва подумала, что здесь пекут, — сказала Фанни. — Потом стала смотреть, что у вас в сумочке.

— Пусто. За накопителями иду. За какой-то час извела все до одного, а толку никакого.

Фанни невольно вдохнула ещё раз.

— Но пахнет же замечательно.

— Пахнет. Только я хотела, чтобы корицу чувствовали вблизи. Почти случайно. — Женщина посмотрела через улицу. — А вы где стояли?

Фанни показала.

— Вон там. У вывески.

Женщина посмотрела на своё запястье и опустила руку.

— Вот видите.

Фанни тоже посмотрела на вывеску. Расстояние было приличное.

— А если я сама захочу такие духи? Чтобы далеко пахло. Вы поможете выбрать?

— Именно так далеко?

— Можно чуть ближе.

Женщина улыбнулась.

— Только не сегодня. Сегодня я уже ничего не различаю.

— Я вас задержала, простите. Вам ведь за накопителями.

— Успею.

Женщина ещё раз оглядела Фанни, будто собиралась спросить что-то об одежде.

— Брюки не обрезайте. Вам их ещё возвращать.

Фанни посмотрела на своё платье.

— Какие брюки?

Женщина тоже опустила глаза. Помолчала.

— Простите. Задумалась.

Мальчик с длинным свёртком попросил их посторониться. Женщина посторонилась и пошла дальше; Фанни отступила в другую сторону и увидела за его плечом Мадлен.

Мадлен стояла у кондитерской, разглядывая витрину. На ней не было шляпы. Фанни успела обрадоваться, потом испугалась, что та сейчас войдёт и придётся догонять её уже внутри.

Фанни дождалась, пока проедет экипаж, и перешла улицу.

— Вам шляпу починили?

Мадлен обернулась.

— Фанни! Оставила у вашей модистки. Она долго смотрела на перо, потом спросила, дорого ли оно мне как память. Пришлось рассказать про мост.

— Я могу объяснить, как его выпрямить. Там проволока…

— Она справится. Вы лучше скажите: вот эти с чем?

Фанни подошла к стеклу. Мадлен показала на круглые пирожные под тонким слоем белой глазури.

— С лимоном. Я брала такие для актёров после репетиции.

— И как?

— Мне не досталось.

— Тогда проверим.

Мадлен взялась за ручку двери. Фанни сделала шаг вместе с ней и остановилась.

— Вы домой их берёте?

— Ещё не решила. А что?

— Ничего. Я просто… Я тут недалеко была. У подруг.

Мадлен посмотрела на неё внимательнее. Фанни поправила перчатку, пряча чернильное пятно, и почувствовала, как утомительно сейчас будет говорить, что всё хорошо.

— Зайдём, — сказала Мадлен. — Потом хочу посмотреть новый салон за углом. Пойдёте со мной? Там меняют внешность на вечер. Я уже дважды проходила мимо, всё некогда было.

— А зачем менять?

— Пока не знаю. Посмотрим, что предложат. Может, мне понравится.

Она открыла дверь. Фанни вошла первой и сразу посторонилась, пропуская выходившую покупательницу. Внутри было тепло. Фанни сняла перчатки и только теперь заметила, что всё это время держала их у груди, словно собиралась просить продавщицу о каком-то одолжении.

— Два лимонных? — спросила Мадлен.

— А вам?

— Мне тоже одно.

— Тогда два, — сказала Фанни продавщице.

В салоне ещё пахло краской. На стекле золотилась надпись «Новая внешность к вашему вечеру». Через открытую дверь была видна узкая скамья, большое зеркало и ширма, за которой кто-то разговаривал.

Молодой человек выглянул им навстречу. В руке у него был Толкователь.

— Добрый день. Мне нужно закончить с клиенткой. Подождёте немного?

— Подождём. Мы пока только посмотреть, — сказала Мадлен.

Он кивнул и скрылся за ширмой. Оттуда донеслось:

— Теперь повернитесь. Нет, лицо можно не держать неподвижно. Улыбнитесь, пожалуйста.

Мадлен села и развернула пакет. Фанни устроилась с краю, оставив между ними место для сумочек.

— Я сегодня была у Феликса, — сказала она.

Мадлен перестала разворачивать бумагу.

— Принял?

— Да. Без записи. Я думала, только поговорим немного, а он ещё на осмотр отправил.

— Вы сходили?

— Сходила. Сейчас уже лучше. Утром я вообще ничего не могла делать. Даже одеться толком… Вчера съела ваше яблоко и заснула за столом. А до этого тоже уставала, так что я не знаю, из-за него или нет.

— Я свои пока не трогала, — сказала Мадлен. — И, пожалуй, не буду. Он ведь кричал мне что-то про яблоки, хозяин сада. Я к тому времени уже уходила.

Она помолчала, глядя на пакет.

— Хорошо, что вы пошли к Феликсу.

Фанни хотела объяснить, что пошла совсем не за этим. Начала было с «я вообще-то», но Мадлен подала ей пирожное, и она взяла его обеими руками вместе с бумагой.

Глазурь хрустнула, и сквозь её сладость проступил лимон. Фанни слизнула с губ крошку и сразу откусила ещё.

— Ну? — спросила Мадлен.

Фанни подняла палец, прося подождать, пока прожуёт.

— Теперь понимаю, почему мне тогда ни одного не оставили.

Фанни улыбнулась, но потом опять услышала смех за спиной — тот, у подруг, когда она переписывала письмо и пыталась понять, о чём они говорят.

— Я после врача зашла к знакомым. Хотела посидеть. А потом стала помогать с праздником, написала письмо… Они разговаривали, а я всё думала: сейчас закончу. Так и ушла, почти ничего не услышав.

— Они попросили?

— Сначала я сама. А потом попросили ещё отнести письмо. И я сказала, что не отнесу.

Мадлен ждала продолжения.

— Она сказала, что пошлёт с посыльным. Обняла меня. Всё нормально.

— А письмо где?

— У неё осталось.

— Ну и хорошо. А то я уж думала, у вас в сумке.

Фанни улыбнулась, но Мадлен не улыбнулась в ответ: ждала.

— Я ведь могла его отнести. Мне недалеко. Теперь сижу и думаю: зачем я так? Она меня обняла на прощание, а я чуть не вернулась забрать это письмо.

Она опустила глаза на пирожное. Глазурь треснула, кусочек упал на бумагу. Фанни подхватила его пальцем и вдруг почувствовала себя ужасно голодной.

Мадлен убрала сумочку с сиденья.

— Садитесь ближе, здесь спинка есть. Вы совсем на краешке.

Фанни подвинулась и откинулась назад. Дерево упёрлось между лопаток; она немного поёрзала, устраиваясь, и доела глазурь с бумаги. За ширмой клиентка засмеялась; молодой человек что-то ответил.

На пальцах осталась липкая глазурь. Фанни полезла за платком и увидела конверт.

— Господи, я забыла. Он просил вам передать.

— Феликс?

— Я сама предложила. Письмо уже было готово.

Мадлен вытерла пальцы о бумагу и вскрыла конверт.

«Мадлен,

заглянул вчера в “Под юбкой”, за Рыночной площадью. Можешь смеяться. Представление делают Толкователем, и мне весь вечер казалось, что некоторых дам я встречал при более приличных обстоятельствах. Хотелось бы убедиться, что это только сходство.

Сходишь со мной? Завтра после семи могу. Хотя теперь ты, конечно, захочешь попасть туда раньше.

Феликс».

Мадлен усмехнулась и протянула письмо Фанни.

— Прочитайте. Приглашает меня на вечер.

Фанни взяла листок с улыбкой. На названии заведения улыбка замерла. Она дочитала, вернулась глазами к началу и понизила голос:

— Туда?

— Туда.

— И вы пойдёте?

— Пойду. Посмотрите, как он про знакомых написал. Теперь ведь не усну, пока не выясню, кого он там видел.

Фанни ещё раз прочла про «приличные обстоятельства». Утром она сидела перед Феликсом, с трудом подбирала слова, а он слушал, задавал вопросы… И этот же человек вчера вечером смотрел такое. Конечно, у него была своя жизнь. Но представить его в зрительном зале почему-то оказалось гораздо труднее, чем Мадлен.

— А вас не смущает, что он туда ходит?

Мадлен пожала плечами.

— Меня смущает, что он узнал женщин, а имён не написал. Мог бы хоть намекнуть. У нас с ним столько общих знакомых…

Она потянулась за письмом. Фанни отдала его и расправила на коленях бумагу от пирожного.

— Хотя нет, — сказала Мадлен. — Написал бы имя — я бы уже бежала туда. Ладно, завтра расспрошу. А сегодня пойдёмте со мной.

Фанни подняла голову.

— Вы это серьёзно?

— Вполне. Мне хочется посмотреть. Вам разве совсем не любопытно?

За ширмой задвигались. Фанни дождалась, пока оттуда перестанет доноситься шорох, и придвинулась к Мадлен.

— Я не знаю, как там вообще себя вести. В театре хотя бы понятно: сидишь, смотришь…

— Вот и там посидим, посмотрим.

— Вы понимаете, о чём я.

— Понимаю. Мы идём на представление, Фанни. Больше ничего не обязаны. Если будет скверно, уйдём.

Фанни разгладила бумагу ещё раз. Ей представились тесные ряды, мужские плечи по обе стороны, чьё-то лицо, повернувшееся к ней в темноте.

— Но там ведь одни мужчины?

— Да. Женщин не пускают.

Фанни посмотрела на неё. Мадлен оглядела салон, задержала взгляд на большом зеркале и медленно улыбнулась.

— А мы, кажется, очень удачно зашли... Фанни, а вы мужчин на сцене играли? Дадите мне пару советов?

Из-за ширмы вышла клиентка. У зеркала она поправила волосы и повернулась боком.

— Вот теперь нравится. Оставьте так.

Мастер проводил её до двери. Мадлен дождалась, пока он вернётся.

— Скажите, вы можете сделать нам мужские облики? Такие, чтобы на улице никто не заметил.

Фанни почувствовала, что краснеет. Только бы он не спросил зачем.

— Могу. Но голоса останутся вашими. И одежда нужна мужская.

— Одежду найдём. А сначала посмотреть на себя можно? Ей нужно решить, — Мадлен кивнула на Фанни.

— Конечно. Я покажу варианты, выберете. Только приходите уже в костюмах: образ подбирать удобнее, когда видно всё вместе.

Он подошёл к столику, освобождая место перед зеркалом. Фанни тронула Мадлен за рукав.

— Вы хотите, чтобы мы переоделись в мужчин и пошли смотреть на голых женщин?

Мадлен склонилась к ней.

— Да. Только скажите ещё чуть громче, а то он, кажется, не расслышал.

Фанни прижала ладонь ко рту. Мастер продолжал переставлять что-то на столике, и она не могла понять, слышал ли он. Мадлен уже тихо смеялась рядом; Фанни толкнула её локтем, не удержалась и тоже засмеялась.

— Перестаньте. Я ведь правда не знаю, смогу ли.

— Сначала примерим. Мне и самой хочется увидеть, что получится. Костюмы у меня дома, два, Феликса. Правда, вы его вкус уже знаете.

Фанни вытерла уголок глаза.

— А если он нас там встретит? В своих костюмах?

— Вот тогда и увидим, хорошо ли нас замаскировали.

— Он же вас узнает. Вы начнёте с ним разговаривать.

— Непременно. Ещё и спрошу, кого он здесь ждёт.

Фанни улыбнулась. Представила, как он обернётся на голос Мадлен, и ей стало жаль, что его, скорее всего, там не будет.

— Может, всё-таки завтра с ним? Он ведь вас позвал.

Мадлен посмотрела на неё с прищуром.

— Фанни. Если мне понадобится ещё раз выйти замуж, обещаю сначала сообщить вам. А сегодня я вас зову. Пойдёмте?

Фанни взглянула в зеркало. Щёки горели; мастер наверняка всё понял. Но уходить ей не хотелось. Хотелось ещё немного посмеяться с Мадлен — и узнать, какой мужчина получится из неё самой.

— Давайте попробуем, — сказала она. — Только я хочу сама выбрать лицо.