А вы кто будете?

Феликс замер с чашкой в руке.

Его собственное лицо повернулось к спутнику — невысокому худощавому молодому человеку в винном костюме. На жилете поблёскивали вышитые перья. Рядом с ним второй Феликс, заметно ниже ростом, нёс на себе зелёный пиджак с золотой отделкой.

Оба костюма оставались у Мадлен.

Он ещё успел увидеть, как зелёный Феликс поправил галстук, наклонился к спутнику и что-то сказал. Тот засмеялся, отвернулся. Они пошли дальше, взявшись под руки.

— Доктор? — позвал Северин. — Вы меня слышите?

— Кто-то уже примеряет новые роли. Пока мы с вами считаем прачечную.

— Где?

Феликс поставил чашку.

— Через улицу. Зелёный пиджак. Посмотрите на лицо.

Северин перегнулся через него, прищурился и медленно обернулся.

— Это вы?

— Я здесь.

— Да я вижу! Господи, даже выражение… Только маленький какой-то.

Там, через улицу, его лицо исчезло в тёмной двери. Следом вошёл человек в винном костюме.

Феликс встал.

— Кажется, моя бывшая жена нашла способ не ждать до завтра.

— В вашем виде?

— И в моей одежде.

Северин посмотрел на него, потом снова на дверь. На лице у него медленно разливалось такое удовольствие, что Феликс счёл необходимым уточнить:

— Я не нахожу это смешным.

— Я тоже, — сказал Северин и не выдержал.

Пока рассчитывались, смех Северина прошёл. Он никак не мог застегнуть пуговицу: попадал ею не в ту петлю, вынимал, начинал заново. Феликс собрал чертежи, проверил, не осталось ли листов под блюдцами, и только потом заметил, что папку держит Северин.

— Давайте я понесу, — сказал тот. — А то вы её второй раз упаковываете.

На улице было прохладно. Феликс постоял, дожидаясь, пока перестанет качаться мостовая, и рассердился на кувшинчики. Следовало подавать нормальные бутылки. По бутылке хотя бы видно, сколько выпито.

Феликс посмотрел на кольцо. Парное ему Мадлен после развода носила на цепочке: с их помощью они могли подать друг другу сигнал, позвать на помощь.

Позвать её сейчас? Из-за двух костюмов? Он представил, с каким лицом она выйдет. Нет уж, сперва он увидит сам, что она там делает.

У двери Северин уступил ему место.

— Вы уж начинайте. Здесь вас, по крайней мере, знают.

Женщина в чёрном открыла на стук, посмотрела на Феликса и перевела взгляд куда-то за его плечо.

— Доктор? А когда вы успели выйти?

— Я ещё не входил.

— Простите, но я сама вас…

Она оборвала себя. Северин за спиной Феликса попытался незаметно опереться на дверной косяк и промахнулся ладонью. Пришлось сделать шаг вперёд. От него пахнуло вином.

— Боюсь, сегодня мы не сможем вас принять, господа.

Феликс посмотрел на неё.

— Вы только что приняли человека с моим лицом.

— Он держался гораздо увереннее.

Северин издал короткий звук и отвернулся.

— Это не имеет отношения к делу, — сказал Феликс. — Мне нужно с ним поговорить. Позовите его сюда.

Женщина убрала руку с молотка и взялась за край двери.

— Вы можете оставить записку. Или прийти завтра. Но в таком состоянии я не пропущу вас в зал.

— В каком именно?

— Доктор, — негромко сказал Северин.

Феликс повернул голову слишком быстро. Переулок сдвинулся и вернулся на место.

Женщина ждала. Спокойно, без улыбки. Он понял, что сейчас начнёт доказывать незнакомому человеку собственную трезвость, и отступил.

— Завтра, — сказал он. — Непременно.

Дверь закрылась.

Северин взял его под локоть, но сам ступил с крыльца неуверенно. Несколько шагов они прошли молча, поддерживая друг друга, затем уселись на скамью у закрытой конторы. Отсюда была видна дверь.

— Хотите дождаться? — спросил Северин.

— Сейчас хочу посидеть.

Феликс положил руки на колени. На правом рукаве тянулась тонкая белая полоска от сырного крема. Даже это было не его.

— Она ещё, наверное, расплачивается от моего имени.

— Вряд ли. Деньги-то свои.

— Вы её не знаете.

Северин тихонько хмыкнул.

В переулок въехал экипаж. Кучер придержал лошадей у дверей; господин в шляпе сошёл, подождал спутника. Их впустили сразу. Дверь снова закрылась, отрезав полоску света.

— Вот мы придумали, — сказал Северин после паузы. — Приехать без своего лица. Я уже представлял, сколько людей захотят. А чьё им выдавать?

— Лучше такое, какого нет.

— Вы уверены, что его нет? Вообразит мастер приятного человека, а потом окажется, что он на прошлой неделе покупал у этого человека перчатки. Сам не помнит, откуда взял.

Феликс прислонился затылком к стене. Оштукатурено было холодно и шероховато.

— Вчера я здесь видел знакомое лицо. Поэтому и написал Мадлен.

— На посетителе?

— В представлении. Изображение женщины. Лицо очень похоже, а тело… Сначала я не понял, что меня смущает. Потом дошло. У знакомой грудь небольшая. Там её увеличили настолько, что никаким бельём не объяснишь.

Северин больше не улыбался.

— И она об этом знает?

— Я даже не могу утверждать, что взяли именно её лицо. Сходство сильное. Но спрашивать человека, не участвовал ли он случайно в таком представлении, на основании собственного впечатления я не собираюсь.

— А разрешение у неё могли спросить?

— Могли. Я этого тоже не знаю.

Северин потёр подбородок, провёл ладонью по щеке.

— Вот ведь. Я думаю про исполнителей, про жильё, про жалованье. А здесь можно вообще не искать женщину, которой согласишься платить. Придумал тело, поставил знакомое лицо — и продавай. На чужом имени ещё дороже выйдет.

— Только что так продали вход моей жене.

— Вашей жене, возможно, тоже понравится не всё, что она увидит.

Феликс повернулся к нему.

Северин сидел, широко расставив ноги, прижимая папку обеими руками. Говорил он уже тише, но мысль развивал упрямо, словно старался успеть за ней, пока она не ушла.

— Я не про неё сейчас. Про дело. Если это приносит деньги, таких дверей скоро станет много. У первых дорого, у следующих дешевле. Потом пойдут заказы: хочу вот эту знакомую, вот этого человека. И кто им помешает? На детях остановятся? С чего бы, если никто не проверяет, что они там показывают?

Феликс выпрямился. В переулке кто-то смеялся, с площади донёсся звон посуды.

— Не продолжайте, — сказал он.

— Я и не хочу. Но деньги там будут. Очень большие. Я всю жизнь смотрю, за что люди готовы платить. Было бы приятно хоть раз ошибиться.

Он долго искал перчатки, нашёл их в кармане и не стал надевать.

— Удивительно, конечно. Я своим Толкователем толком ничего сделать не могу, а люди уже целые заведения открыли. И ведь дело не в том, что умеют лучше. Они уже знают, что продавать.

Феликс посмотрел на тёмную дверь. Теперь ему хотелось не врываться внутрь, а вернуться сюда с ясной головой. Узнать, кто создаёт представления, что он хранит, чем пользуется. И всё-таки сперва увидеть Мадлен.

— Подождите, — сказал Северин.

Он развернулся на скамье всем корпусом.

— Квентин.

— Что — Квентин?

— Доромио. Толкователи с него начались. Он должен знать, можно ли этому помешать. Закрыть лицо от воспроизведения. Испортить изображение. Не знаю! Для писем печати придумали, для дверей замки. Здесь тоже что-нибудь должно быть.

— Печать не мешает человеку пересказать письмо.

— Вот это вы ему и объясните. Он любит, когда ему объясняют, что не получится.

Северин поднялся, снова сел и дождался, пока тело согласится с принятым решением.

— Я у него бываю. Поедем.

— Сейчас?

— Он поздно ложится. А мы завтра половину забудем. У вас, между прочим, всё записано на чертежах, кроме самого важного.

Феликс посмотрел на дверь ещё раз. Кольцо оставалось на руке. Мадлен не звала. А он собирался торчать на скамейке, пока она закончит развлекаться в его пиджаке.

— Найдите экипаж, — сказал он. — И не говорите извозчику про пчёл.

У калитки Северин первым делом потребовал папку.

— Дайте мне. Вы сейчас начнёте с возражений, и мы до утра здесь простоим.

— Папка у вас.

— Да. Всё верно.

Он постучал. Подождал. Постучал ещё раз, назвал себя и открыл незапертую калитку.

В саду было тихо. Под крышей светилось окно, но на зов никто не ответил. Феликс остановился у дорожки, глядя, как Северин уверенно идёт мимо фонтана. Из травы поднялся запах сырости; где-то плеснула лягушка.

— Здесь не оступитесь, — предупредил Северин. — Ступенька.

Сам он оступился через два шага и сделал вид, что просто решил идти быстрее.

Посреди сада светились маленькие золотые яблоки.

Феликс подошёл ближе. Серебристый ствол разветвлялся низко; плоды висели в тёмной листве, как огоньки под тонким стеклом. На одном поблёскивала капля.

— Золотая китайка? — спросил он.

— Она самая. Прекрасная вещь, только характер отвратительный.

Северин поставил папку на сухой выступ у корней.

— А, вот вы где, — сказал Феликс дереву.

— Знакомы?

— Слышал про неё.

Он хотел разглядеть нижнее яблоко и наклонился. Северин придержал его за плечо.

— Не так. Она вас сейчас обманет. Меня уже проводила однажды, хватит.

— Дерево?

— Да вы поглядите, как висит. Прямо в руку. Думаете, случайно?

Феликс посмотрел на него, потом на яблоко.

— Северин, вы сейчас приписываете ему намерение.

— А вы сначала протяните руку.

Феликс протянул. Из-под корней потянулась тонкая зелёная струйка.

Он убрал руку.

Северин с торжеством кивнул.

— Ну вот. А я что говорил. Не надо с ней как с деревом.

В трезвом состоянии Феликс нашёл бы на это немало возражений. Сейчас его занимало другое: дым ничем не пах и рассеялся, едва он отступил. Можно было попросить Квентина снять плод самому. Следовало именно так и сделать.

— Мы ничего не берём, — сообщил Северин яблоне. — Мы осматриваем.

Он шагнул под ветви. Дым снова показался у земли.

— Не верит, — с досадой сказал он. — Вот же упрямая.

Феликс засмеялся — неожиданно для себя, с облегчением. Северин обернулся, тоже улыбнулся и поднял палец.

— Вы же сами говорили: надо попробовать другую роль.

— Для человека.

— Я человек. Я и попробую.

— Кого?

Северин немного подумал.

— Пчелу.

Феликс закрыл глаза.

— Здесь нет цветов.

— Проверю.

— Пчёлы не едят яблоки.

— А мы не есть. Мы по делу. Вам образец нужен? Мне тоже интересно.

Северин расстегнул пальто, осторожно развёл руки и шагнул к дереву боком. Изобразил звук, больше похожий на неисправную пилу, чем на пчелу, помолчал и попробовал тоньше.

Феликс смеялся уже вслух.

— Вы почему такой крупный?

— Хорошо зимовал. Не мешайте, доктор.

Он вытянул шею к нижней ветке, принюхался к яблоку и совершенно обычным движением взялся за черешок.

Зелёный дым ударил ему в лицо. Северин отпрянул, зачихал и выпустил из носа две яркие искры.

Феликс поймал его за локоть.

— Так и знал, — выговорил Северин. — Видели? Узнала.

— Вы рукой полезли. После всего этого жужжания.

— А чем мне надо было?

Феликс открыл рот. Закрыл. Научного ответа у него не нашлось, зато он начал понимать трудности организации парка.

Сверху скрипнуло окно.

— Северин?

Оба подняли головы.

В тёмном проёме виднелась голова Квентина.

— Мы к тебе, — сказал Северин, с достоинством опуская руки. — У нас важный вопрос.

— По опылению?

— Не только.

Квентин посмотрел на Феликса, потом на яблоню.

— Я спущусь. Ничего не жрите.

— Я врач, — сообщил Феликс.

— Тем более.

Окно закрылось.

Они сели у ствола. Северин ещё раз чихнул, на этот раз без искр. Феликс решил, что пять минут тишины сейчас никому не повредят. Над головой тихо шевелились листья, из дома доносился стук: Квентин, вероятно, искал обувь.

— Про лица сначала вы расскажете, — сказал Северин. — А я потом про предприятие. Только не начинайте с того, что невозможно. Я его знаю.

Феликс кивнул. Он видел золотое яблоко прямо над собой; можно было дотянуться, даже не вставая, но ему уже не хотелось. Он устроил затылок удобнее, закрыл глаза и решил, что откроет их, когда скрипнет дверь.

Утром оказалось, что удобнее всего затылок был устроен на корне.

Феликс осторожно поднял голову. Шея отозвалась такой болью, что он некоторое время сидел неподвижно, держась за неё обеими руками.

На сухом корне возле его плеча лежало золотистое яблоко. Феликс осторожно убрал его с края, чтобы не скатилось.

На коленях лежал плед. Соседний конец пледа Северин намотал на себя почти целиком. Он спал, прижимая к животу папку с чертежами, и выглядел неприлично довольным.

Феликс вспомнил тёмную дверь. Собственное лицо. Зелёные искры.

Потом — звук, который издавал Северин.

— Боже мой.

— Уже проснулись?

Квентин стоял на дорожке с кружкой. Смотрел он внимательно, без малейшего сочувствия.

Феликс попытался выпрямиться.

— Я, кажется, настолько соскучился по Мадлен, что начал вести себя как она.

Произнести имя вслух было хуже, чем подумать. Он отвернулся, заметил на рукаве землю и принялся её стряхивать.

— Какой стыд.

— Сочувствую Мадлен, — сказал Квентин. — Как пчёлам спалось?

Северин открыл один глаз.

— Мы не пчёлы.

— Ночью изображали. Один гудел, другой давал советы. Пока я спустился, оба уже спали.

Северин снова закрыл глаз.

Феликс посмотрел на плед.

— Это вы нас укрыли?

— Нет, яблоня. У неё проснулась совесть.

Он поставил кружку на выступ у корней и вернулся к дому. Через минуту принёс ещё две кружки и кувшин воды.

Северин наконец сел. Долго смотрел на свои ботинки, словно не сразу признал, затем раскрыл папку. Из неё выпал лист с жирной надписью «ПРАЧЕЧНАЯ».

— Мы всё-таки придумали очень хорошую вещь, — сказал он.

Феликс налил себе воды и выпил. Пить хотелось ещё, но желудок требовал осторожности.

— Мы ещё не знаем, сколько она будет стоить.

— Вот поэтому хорошую. Потом начнутся подробности.

Квентин налил воды и Северину.

— Вставайте. Я завтракать собираюсь. Если у вас ещё осталось важное дело, расскажете за едой.

Он подхватил свою кружку и пошёл к дому, велев им отряхнуться, прежде чем заходить.

Феликс попытался встать. Северин протянул руку; вытащить доктора удалось только со второй попытки. Яблоко Феликс взял с собой.

— Про наш парк пока помолчите, — негромко сказал он.

— Я хотел только рисунки показать.

— После завтрака.