Когда мир остановился. Книга 1
— Это вы рассказываете, как работаете? Или как правильно отвечать на собеседовании?
Она чуть не улыбнулась.
— Надеюсь, что это совпадает.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
— Откуда я знаю, что вы сейчас не говорите то, что я, по-вашему, хочу услышать?
Улыбаться расхотелось. Сьюзан посмотрела на жёлтую строку на экране.
— Из этой строки никак. Её я тоже писала, зная, что вы её прочтёте. — Она помолчала. — Можете дать мне другой случай. Расспросить про тот подробнее. Или решить, что одного мало.
— А вы что можете?
— Не рассказывать вам версию получше.
Где-то над потолком щёлкнул и загудел кондиционер.
Шон закрыл резюме сам, дотянувшись до планшета через стол.
— На сегодня достаточно.
Сьюзан не сразу поняла, что это конец. Сорок минут ещё не прошли.
— Хорошо.
Что в этом хорошего, Сьюзан не знала.
— Завтра к десяти получится? — спросила женщина, уже вставая.
— Получится.
Шон открыл на планшете другой документ, длинную таблицу, и на Сьюзан больше не смотрит. Блокнот, папка и карандаш вернулись к ней в руки, а лист с кейсом остался на столе, чужой, с её чертой поперёк. У двери её догнал голос.
— Сьюзан.
Она обернулась.
— Завтра приходите без подготовленного ответа.
— На какой вопрос?
— Если я скажу, вы подготовитесь.
Тридцатого июня Сьюзан приехала за сорок минут и тридцать из них просидела в кофейне через дорогу над стаканом воды.
Блокнот лежит раскрытым на вчерашней странице. Ниже три строчки, начатые ночью и вычеркнутые. «Если спросит про». «Возможный вопрос». Третья зачёркнута так густо, что Сьюзан сама уже не помнит, что в ней было. Ответ на вопрос, которого никто не задавал, полночи складывался в голове сам, и каждый раз на полуфразе карандаш шёл поперёк строки.
Без пяти десять она перешла улицу.
Женщины с планшетом в этот раз нет. Шон сидит в той же переговорной один, у торца стола, перед ним ручка и лист с кейсом. Карандашную черту Сьюзан узнала сразу. Внизу, под последней строкой условия, появилась ещё одна, от руки, крупными буквами, которым на листе тесно.
«Клиент говорит. Если вы не обещаете дату сейчас, мы выберем другой вариант».
Он развернул лист к ней.
— Доступ по-прежнему не подтверждён. Вы обещаете?
Сьюзан прочитала его строчку. Вчера она начала бы с вопросов, с того, что известно, с того, что надо выяснить. Сегодня в его вопросе два слова, и выяснять в нём нечего.
— Нет.
На лице у Шона ничего не сдвинулось.
— То есть вы готовы потерять клиента?
— Нет. Я готова показать ему, что мы можем обещать на самом деле. Если ему этого мало, он может уйти и после «да». Только позже и злее.
— Скажите «да», а с доступом разберётесь потом. Чем плохо?
У Сьюзан сильно и не вовремя ударило сердце, так что она на секунду услышала его в ушах.
Вчера ещё можно было думать, что это упражнение. Сегодня он спрашивает ровно то, чего она боится с того дня, как отправила отклик. Не слишком ли она осторожна. Не окажется ли человек, который скажет «да», нужнее, чем человек, который скажет «нет».
— Тем, что клиент получит наш риск, а думать будет, что получил дату.
— Хорошо. Решаю я. Риск беру на себя. Теперь обещаете?
Сьюзан ответила не сразу. Взгляд прошёл по листу сверху вниз, через её черту, до его строчки, и вернулся обратно.
— Если вы как владелец решения принимаете риск и мы записываем, что именно может сорваться, тогда я передаю клиенту обязательство компании. Но доступ подтверждённым я не назову. И команде не скажу, что риска нет.
— Значит, спрячетесь за меня.
— Нет. Я скажу, кто принял решение. И сама буду следить, чтобы все, кто работает под это обещание, видели условие и точку, где оно может сорваться.
Собственный голос показался Сьюзан ровнее, чем она ожидала.
— И клиенту выложите всю нашу кухню?
— Клиенту нужно понятное обещание, без кухни. Только стоять оно должно на вашем решении. А не на том, что мне было страшно сказать при вас «не знаю».
Последние слова выскочили сами. Сьюзан услышала их уже снаружи, целиком, вместе с «при вас».
Шон положил ручку на стол.
— При мне?
Щекам стало горячо.
— Да.
— Сейчас тоже?
— Сейчас меньше. Вчера больше.
— Почему?
Правдивый ответ занял бы больше времени, чем всё собеседование, и половина его вообще не касается работы. Эту половину она перед ним выкладывать не собирается. Не из гордости. Просто тогда снова смешается то, что она с таким трудом развела.
— Потому что я очень хочу эту работу.
— Это мешает?
— Мешает, если я начну отвечать то, что вы, по-моему, хотите услышать, а не то, что считаю правильным.
— А сейчас?
Она посмотрела на него, а не на лист.
— Сейчас я сказала «нет».
Шон взял ручку и одной чертой перечеркнул собственную строчку внизу листа. Что это значит, Сьюзан не знала и гадать не стала.
— Последнее. Риска я на себя не беру. Доступа нет, клиент уходит. Ваши действия?
— Иду с вариантами к тому, кто решает коммерческие вопросы. Подтверждённый объём без той части, которой нужен доступ. Другая дата. Другой способ проверки, если специалист скажет, что так можно. Какой из них реальный, отсюда не видно.
— Опять не знаете.
— Не знаю. Но теперь понятно, чего именно не хватает и у кого спросить. С этим уже можно работать.
Шон что-то записал на полях, коротко, в две строки. Ручка почти пропадает в кулаке.
— Что бы вы спросили у меня?
К этому вопросу она готова не была. И не готовилась, как он и велел. Сьюзан посмотрела на пустой экран, где вчера висела её строка.
— По вакансии?
— По работе.
— Как вы через три месяца поймёте, что ошиблись со мной?
Шон поднял голову.
— Почему не наоборот?
— Если я спрошу, что значит справиться, вы опишете, что хотите видеть. А мне нужно знать, где граница.
Он отложил ручку.
— Если через три месяца вы будете приносить мне проблему, про которую непонятно, в каком она состоянии, кто решает следующий шаг и при каком условии план меняется. Это плохой знак. И если начнёте путать осторожность с тем, что решения нет, тоже.
Сьюзан записала оба условия, не сокращая.
— Вчера я была слишком осторожна?
— Вчера вы дважды собирались уйти в процесс.
— И?
— Не ушли.
Он сказал это ровно, без одобрения в голосе, как отмечают пункт в списке. Похвалу Сьюзан стала бы проверять. Эти два слова она просто дописала в блокнот под его двумя условиями.
Шон встал, и Сьюзан поднялась следом. Блокнот остался в руке раскрытым, потому что непонятно, кончилось ли собеседование и можно ли его уже закрыть. У двери Шон остановился, так и не открыв её.
— Мы предлагаем вам позицию менеджера проектов.
Всё вспыхнуло сразу. Тетрадь. Лиллиан. Пять лет. Вчерашний лист с карандашной чертой. Его голос, когда он сказал «сидите». Сьюзан заставила себя оставить из всего этого одну последнюю фразу.
Позицию менеджера проектов.
— Условия и документы пришлют обычным порядком, — сказал Шон. — Больше проверок не будет.
Сьюзан поняла, что молчит слишком долго.
— Я принимаю.
— Хорошо.
Про документы он говорил тем же тоном, каким вчера бросил сотруднице «дальше». Воздуха в груди сразу стало больше, чем нужно. А следом, тише, кольнуло другое, оттого что в этом тоне больше ничего нет. Глупо, и Сьюзан это знает, но делать вид, что не кольнуло, не стала.
Шон открыл дверь.
— Мистер Деккер.
Он обернулся.
— Спасибо.
— Посмотрим через три месяца.
Он вышел. Из коридора ещё раз донёсся его голос, коротко и неразборчиво, уже кому-то другому.
Сьюзан постояла у стола. Лист с кейсом лежит на месте, с её чертой посередине и его перечёркнутой строчкой внизу. Блокнот она перелистнула на чистую страницу и сверху написала «30 сентября».
Оставила место.
Глава 4
Двадцать один год назад, четвёртого июля, Шон проиграл в карты разговор с незнакомой девушкой.
Играют на широком каменном краю фонтана. Ветер то и дело сносит на них водяную пыль, и к пятой партии карты отсырели и размякли по углам. Счёт ведут крышками от газировки. У Шона их две, у приятеля напротив целая горсть.
Шон бросил последние карты на камень лицом вверх. Тройка, пятёрка, ни одной картинки.
— Дэвид, давай деньгами.
— Мы играли не на деньги.
— Я помню, на что мы играли. Я предлагаю передоговориться.
Крышки со стуком ушли в ладонь Дэвида, оттуда в карман выцветших шорт, а сам он не торопясь оглядывает парк, словно меню, по которому заплатит кто-то другой.
Праздник ходит вокруг фонтана кругами. Дети тащат бумажные флажки на палочках и роняют их в воду. За деревьями настраивается оркестр, и барабан время от времени пробует один удар и замолкает. По дорожке тянутся семьи с хот-догами, коляски, собаки в звёздно-полосатых банданах.
— Вон та, — сказал Дэвид.
Через дорожку, в тени старого клёна, на отдельной скамье сидит девушка с книгой. Рыжие волосы собраны кое-как, и одна прядь всё время выбивается и липнет к щеке. Книгу девушка держит высоко, у самого лица, а когда ветер пытается перелистнуть страницу, прижимает её одним пальцем, не отрываясь от строчки. Вокруг гремит праздник, а она сидит посреди него, будто его выключила.
Шон посмотрел и сразу отвёл глаза.
— Нет. Выбери кого-нибудь другого.
— Почему?
— Она читает.
Дэвид довольно хлопнул ладонью по мокрому камню.
— Значит, ей не скучно. Тебе повезло.
— Мне не повезло. Я проиграл.
— Вот именно.
Шон вытер ладони о джинсы. Пальцы всё равно липнут от сырого картона.
— Что конкретно я должен сделать?
— Подойти. Поговорить.
— Сколько?
— Пока не будет видно, что ты честно попытался. Телефон не проси, на свидание не зови. Просто разговор.
Шон посмотрел на скамью ещё раз. Девушка перевернула страницу.
— А если она меня сразу пошлёт?
— Значит, пошлёт. Долг закрыт.
— А если она меня ударит?
Дэвид оглядел его плечи и старые ссадины на костяшках.
— Тогда я впервые в жизни в тебя поверю.
Шон встал.
На ринге напротив стоит человек, который сам этого хочет, и оба знают, чем всё может кончиться. Здесь у Шона нет даже первого слова. Дорожка шагов в шесть шириной. Он прошёл её за четыре и пожалел, что не за двенадцать.
Девушка дочитала строчку до конца. Только потом книга опустилась на два пальца, и поверх страницы на Шона посмотрели светло-голубые глаза, очень спокойные.
— Простите, — сказал Шон.
— За что?
Нормальных вариантов у него было три, и все три исчезли одновременно. Вместо них откуда-то из глубины вылезло то, чего Шон никогда в жизни не говорил вслух.
— Волосы ваши как пламя, а глаза...
Он замолчал. К слову «глаза» в голове рифмовалось только одно, и это было «тормоза».
Девушка опустила книгу на колени, заложив страницу пальцем.
— А глаза?
— Дальше у меня была только рифма «тормоза». Я решил её не использовать.
Она посмотрела на него секунду, другую. Потом рассмеялась, коротко запрокинув голову, так что прядь опять упала ей на щёку, и смеётся она громче, чем позволила бы себе из вежливости. Шон стоит перед ней, большой и глупый, и почему-то совсем не хочет уходить.
— Это была заготовка? — спросила она.
— Хуже. Импровизация.
— Тогда понятно.
Она перестала смеяться, но смех ещё держался в углах рта.
— Если вам нужно было просто это сказать, вы сказали. Можно идти.
Шон мог уйти. Долг, наверное, уже отдан. Он посмотрел на неё и ответил, как было.
— Я знал только первую половину фразы. Что делать дальше, понятия не имею.
На этот раз девушка смотрела дольше и без улыбки. Потом холщовая сумка переехала с края скамьи ей под ноги.
— Садись. Только вторую половину не надо.
— Второй половины нет.
— Тем более.
Он сел на освободившийся край. Доски под ним подались, и девушка придержала книгу, чтобы та не съехала с колен. Между ними сантиметров тридцать нагретого солнцем дерева.
— Шон.
— Чарли.
Она протянула руку первой. Пальцы тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями, и почти пропали у него в ладони, но сжала она неожиданно крепко, коротко, по-деловому, и тут же вернула руку на книгу.
— Ты всегда так знакомишься, Шон?
— Сегодня первый раз.
— Это видно.
Голос без насмешки, и смотрит она на него, чуть подавшись вперёд.
— Настолько?
— Ты начал со стихов и закончил тормозами.
Шон засмеялся, и смех вышел легче, чем вся дорога от фонтана. Взгляд Чарли опустился на его руки, лежащие на коленях.
— А это что?
Он перевернул правую кисть, показал костяшки.
— Бокс.
— Всерьёз?
— Тренируюсь. Иногда выхожу на ринг. Всерьёз или нет, сам ещё не понял.
Чарли перевела взгляд с его кулака на дорожку, по которой он только что шёл.
— И ринга ты, значит, не боишься.
— Нет.
Она чуть прищурилась, и Шон заранее понял, что сейчас будет.
— А к скамейке шёл, как к стоматологу.
— На ринге хотя бы ясно, кто напротив и чего он от тебя хочет.
— А здесь?
— А здесь сидит человек, который читает и никого не звал.
Она промолчала, но книгу не подняла.
— Чем ещё занимаешься? Кроме ринга и стихов.
— Проигрываю в карты.
Слова вышли сами, раньше, чем Шон успел их остановить. Через дорожку, у фонтана, Дэвид громко и очень старательно закашлялся. Чарли обернулась на звук. Дэвид сидит на камне и разглядывает струю с таким вниманием, с каким не разглядывал ни одной карты за всю игру.
— Твой? — спросила Чарли.
— Мой.
— Тот, что изо всех сил на нас не смотрит?
— Именно этот.
Она перевела взгляд обратно на Шона.
— Хороший друг?
— Сейчас спорный.
— Из-за карт?
Ответ готов целиком. Он проиграл, поэтому и оказался здесь. Пара фраз, и всё. Шон потёр большим пальцем подушечки остальных, они всё ещё липнут от сырого картона. Через дорожку ударил барабан.
— Он слишком радуется победам.
Чарли хмыкнула и спрашивать дальше не стала. Шон отвернулся от фонтана.
— А ты что читаешь? — спросил он, показав на книгу.
Чарли тут же перевернула книгу обложкой вниз и прижала ладонью.
— Нет.
— Я ещё ничего не сказал.
— Ты собирался.
Ладонь с обложки она не убрала.
— После моих стихов мне уже ничего не страшно.
— Твоя смелость пока под наблюдением.
Она подумала и всё-таки убрала руку. На обложке маяк на скале, внизу море, а на переднем плане двое стоят друг к другу так близко, что между ними не прошёл бы и лист бумаги.
Шон ничего не сказал.
— Ни слова, — предупредила Чарли.
— Я молчу.
— Ты очень громко молчишь.
— Это лицо. Оно у меня плохо воспитано.
Она снова засмеялась, теперь тише, и положила книгу на скамью между ними, обложкой вверх.
Фонтан остался где-то за спиной, и Шон не помнит, когда последний раз туда оглядывался.
— Почему здесь? — спросил он. — Сегодня по всему городу шумно.
— Дома шумнее.
— Много народу?
— Один отец. Он у меня один звучит как целая семья. — Чарли провела пальцем по краю страницы. — У него завод. Сегодня праздник, поэтому про завод он говорит по телефону в саду, чтобы все видели, как он отдыхает.
Шон засмеялся, и у Чарли на лице мелькнуло выражение игрока, которому зашла карта.
— Свой завод?
— Свой.
— И ты потом будешь там работать?
Она посмотрела на него так, словно он без спроса взял у неё что-то из сумки.
— Это его план.
— А твой?
— Мой план сначала понять, какой у меня план.
Сказала она это без вызова, ровным голосом, как прогноз погоды. Шон подумал, что спор с отцом у неё, наверное, давно идёт без слов и она его не проигрывает.
— А у тебя? — спросила Чарли. — Что-то, кроме бокса?
Шон упёрся локтями в колени.
— Хочу своё дело.
— Какое?
— Если бы знал, уже делал бы.
Чарли склонила голову набок и прикидывает, что ему подошло бы.
— Боксёрский зал?
— Нет.
— Издательство? Печатал бы первые половины стихов.
— А вторые продавал бы отдельно, дороже.
Чарли фыркнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.
— Почему своё? — спросила она уже серьёзно.
Красивый ответ для девушки на скамье у него нашёлся бы. Шон сказал другой.
— Не люблю, когда за меня заранее решили, где я окажусь.
Чарли не засмеялась. Палец на краю страницы замер.
— Это я понимаю, — сказала она.
За деревьями оркестр наконец сыграл первые такты чего-то бодрого, сбился и начал заново. С газона поднялась стая голубей и пошла низко над дорожкой. Чарли проводила их глазами, потом посмотрела на часы.
— Мне пора. В четыре у нас гости, и отец хочет, чтобы все были на месте, когда он скажет тост про независимость.
Шон понял, что не хочет, чтобы она уходила, и понял это слишком отчётливо для человека, который полчаса назад отдавал долг.
Книга так и лежит на скамье между ними. В сумке у Чарли звякнули ключи, ремень лёг через плечо, и Шон поднялся вместе с ней.
— А вечером? Тут будет салют.
— Нет.
— Тогда завтра?
Улыбка ушла не сразу, а будто её аккуратно сняли.
— Шон. Я сказала «нет». Остановись.
Голос остался ровным, даже мягким, и мягкость эта закрывает дверь плотнее любого крика.
Шон отступил на шаг, так что между ними легла вся ширина скамьи. Руки он опустил вдоль тела.
— Понял.
Чарли ещё секунду смотрела на него, словно проверяла, правда ли он понял или просто замолчал перед следующей попыткой. Он стоял и молчал.
— Хорошо, — сказала она.
Она повернулась и пошла по дорожке, в сторону ворот, мимо семей с флажками и колясками.
Шон стоит у скамьи и смотрит ей вслед, пока она не становится одной из многих спин на дорожке. Разговор был. Долг, если считать честно, закрыт. У фонтана Дэвид поднял обе ладони, мол, ну что поделаешь.
Шон уже повернулся идти обратно, когда увидел книгу. Она так и лежит на скамье обложкой вверх, и маяк на ней блестит на солнце.
— Чарли!
Она обернулась на полпути, уже между двумя колясками.
Шон поднял книгу за корешок, двумя пальцами, обложкой к себе.
— Это не попытка. Ты забыла.
Чарли вернулась. Шон держал книгу на вытянутой руке и ближе не подходил.
— Я не забываю книги, — сказала она.
— Значит, сегодня у тебя день исключений.
— Не делай выводов.
Чарли забрала книгу и прижала к боку, маяком под ладонь. Уходить она не спешит. Взгляд её прошёл через плечо по скамье, по обложке и снова остановился на нём. Шон молчит. Сказать есть что, но спрашивать ему больше нельзя, и он это помнит.
— По воскресеньям я читаю здесь, — сказала Чарли. — С двух. Как сегодня.
Шон не сразу нашёл, что ответить.
— Я запомню.
— Запомни. — Она сделала шаг назад. — И вторую половину не приноси.
— Её нет.
— Вот и не приноси.
Теперь она ушла по-настоящему. Шон смотрел, пока рыжая голова не исчезла за людьми у ворот, и только потом заметил, что Дэвид уже стоит рядом.
— Ну?
Шон сел на скамью, туда, где только что лежала книга.
— Что «ну»?
— Долг закрыт?
Шон посмотрел на ворота.
— Закрыт.
— И?
— И всё.
Дэвид сел рядом и с интересом заглянул ему в лицо.
— Ты улыбаешься.
Шон перестал.
— Нет.
— Конечно, нет. Как её зовут?
— Чарли.
Имя вышло осторожно, будто его можно было уронить.
— И всё?
— В воскресенье она будет здесь. В два.
Дэвид присвистнул.
— Выходит, я тебе ещё и одолжение сделал. Выгодный был долг.
Шон посмотрел на дорожку. Фонтан, сырые карты, «вон та», шесть шагов через дорожку, которые он прошёл за четыре.
— Не говори ей про карты.
Дэвид повернулся к нему всем корпусом.
— Почему?
— Потому что долг кончился здесь. — Шон положил ладонь на тёплое дерево скамьи. — В воскресенье я приду сам.
— Она спросит, как вы познакомились.
— Не хочу, чтобы она хоть на минуту подумала, что её проиграли в карты.
Дэвид помолчал. Потом достал из кармана колоду, которую успел собрать с фонтана, и подержал её на ладони.
— Это всё равно половина истории.
Шон не стал спорить.
— Знаю. Но ей не говори.
Дэвид постучал колодой о колено, выравнивая края. Одна отсыревшая карта выскользнула из пальцев, перелетела через край скамьи и упала в траву рубашкой вверх.
Дэвид посмотрел на неё и поднимать не стал.
Горошины стучат о дно эмалированной миски, сначала звонко, потом всё глуше, по мере того как дно скрывается под зеленью. Чарли лущит горох у края стола, поджав под себя одну ногу. Слева от неё тает горка нечищеного гороха, справа растёт горка пустых стручков, а большой палец давно позеленел до самого ногтя.
Почти два года прошло с того воскресенья у фонтана, и за это время Дэвид так и не научился проигрывать молча.
— Ещё одну, — сказал он.
— Ты это говорил две партии назад. — Шон уже тасует колоду. — Я считал.
— Считать ты научился. Играть пока нет.
Окно открыто во двор. Вечер стоит тёплый и неподвижный, снизу тянет чьим-то ужином и нагретым за день асфальтом, и этажом ниже по телевизору идёт бейсбол. Комментатор то и дело взлетает голосом и сразу опускается обратно, ничего так и не случилось.
— На что играете? — спросила Чарли, не поднимая головы.
— Ни на что.
— Он теперь ни на что не играет, — пояснил Дэвид. — Постарел.
Чарли хмыкнула, и в миску со стуком упала очередная горсть.
— Поумнел.
— Одно другому не мешает.
Карты у Шона в пальцах выглядят меньше, чем у других людей. Колода шуршит, половинки с тихим треском входят одна в другую, и большие пальцы снова разводят их в стороны. Дэвид разглядывает потолок, будто там записан следующий расклад.
— Ладно. Если и эту солью, — сказал он потолку, — подойду к первой встречной у фонтана. Как ты тогда.
Колода у Шона в руках застряла посреди перетасовки. Две половины упёрлись друг в друга уголками и так и остались, не сойдясь.
Горох больше не стучит.
Чарли держит в пальцах раскрытый стручок. Три горошины лежат в нём рядком и никуда не падают.
— Как он тогда? — спросила она.
По тому, как медленно Дэвид опустил глаза с потолка, Шон понял, что тот наконец услышал собственную фразу.
— Это так. Старая шутка.
— Тогда расскажи её. Раз старая.
Дэвид посмотрел на Шона.
— Не у него спрашиваю, — сказала Чарли.
Голос негромкий. Шон знает этот голос, хотя слышал его всего пару раз, и оба раза не на себе.
Дэвид отодвинул от себя пустую чашку, словно она мешала говорить.
— Мы играли на желание. Он проиграл. Желание было моё. Подойти к девушке, которую я покажу, и заговорить с ней.