Факультет Зельеварения. Ядовитая практика

Адам Корелл умеет смущаться! Нужно запомнить этот момент — редкий, почти драгоценный, потому что обычно он такой шумный, уверенный, вечно всех подбадривает, и видеть его вот таким — немного неловким, по-настоящему живым — было неожиданно тепло.

— С радостью составлю тебе компанию, милая Агнес, — он по-джентльменски предложил мне руку, чуть склонив голову, будто мы собирались не на обычную прогулку по мокрому парку, а на какой-то особенный приём.

Я приняла её — не потому, что мне нужна была опора, а потому, что в этом жесте было что-то правильное.

В парке я коротко, без лишних драматических красок, поведала Адаму о сегодняшнем дне. Он слушал жадно, не перебивая, лишь время от времени задавал уточняющие вопросы — такие, что сразу становилось ясно: он не просто слушает, а пытается по-настоящему вникнуть. Но стоило мне дойти до того, что Овезли предложил мне проходить практику в участке и лично меня курировать, как Адам резко остановился, будто налетел на невидимую стену.

— Агнес! Это же просто отлично! — воскликнул он, и глаза у него загорелись тем самым мальчишеским восторгом, который так редко встретишь у взрослых людей, — Овезли… Знаешь, мы с ним знакомы ещё со студенческих времен. Вместе практику в одном из участков проходили! Классный парень. Да, дела у него всегда мрачные, насквозь пропитанные чем-то тяжёлым, но это ничего. Если он решил тебя курировать — значит, ни в какую пучину не бросит и со всем поможет. Не думай даже, соглашайся! Классный опыт!

— Я уже согласилась, — тихо призналась я, чуть опустив взгляд, будто боялась, что слишком яркая надежда в моих словах прозвучит как хвастовство, — Сегодня офицер должен подать прошение.

Адам чуть ли не подпрыгнул на месте — как ребёнок, которому пообещали самое желанное приключение. И эта искренность, эта неподдельная радость за меня вдруг согрела изнутри, смывая остатки той тяжести, что тянула плечи вниз. Он не притворялся, не старался казаться мудрее или сдержаннее. Он был настоящим — светлым, немного взбалмошным, с этим вечно просыпающимся в нём шаловливым бунтарем, готовым на всё ради веселья. И именно поэтому его поддержка ощущалась не как дежурное «всё будет хорошо», а как настоящее, живое «я с тобой».

— Обязательно скажи нам, взяли тебя или нет! — он снова обнял меня, крепко, по-дружески, без лишней патетики, а потом повёл к киоску с мороженым, будто это был самый естественный способ отпраздновать любую маленькую победу, — И вообще, я и так не сомневаюсь, что тебя возьмут! Ты же такая умница. Ты уже почти специалист — и себя зарекомендовала, и подход у тебя правильный. Что скажешь — отпразднуем твои победы мороженым?

Я только рассмеялась, качая головой, и кивнула. Так приятно было быть кому-то нужной, так приятно делить с кем-то и тревоги, и маленькие радости. И я вдруг поймала себя на мысли, что даже той унылой королевской лаборатории «5», где я перемывала склянки, стоит сказать спасибо — за то, что она свела меня с этими замечательными ребятами.

У дома Адам попросил меня не пропадать и пожелал добрых снов. В прекрасном настроении я зашла внутрь, кинула ключи на тумбочку и прошла в кухню-столовую. Плюхнулась на диван, прикрыла глаза и даже не стала включать свет. Сидела, откинув голову назад, улыбаясь своим мыслям, прокручивая в голове мечты, планы, возможные варианты будущего — и вдруг резко вспыхнул свет.

Я вжалась в диван и вскрикнула, едва не подскочив. Передо мной стоял василиск,но не в форме, а в обычной гражданской одежде: простая рубашка, тёмные брюки, полураспущенная коса. Вид у него был усталый, недовольный, будто день вытянул из него все силы.

— Ну и где ты пропадаешь? — спросил он, встав прямо передо мной и сверля взглядом, в котором смешивались раздражение и явное облегчение от того, что я вообще нашлась.

— Что вы делаете у меня дома? — прошептала я, приложив руку к сердцу, которое колотилось где-то в горле, и хлопая глазами, будто пыталась стряхнуть с себя остатки уютного оцепенения.

— Порадовать хотел, — буркнул он, потом вздохнул и, не спрашивая разрешения, сел рядом на диван, — А дверь открыта, тебя нет. Я уже волноваться начал, между прочим. Вот мы на расследовании убийства, а мой эксперт пропадает.

В голове тут же промелькнули обрывки мыслей, и я с досадой прикусила губу. Чёрт! Из-за каши в голове я действительно забыла закрыть дверь. Со мной такое иногда случалось — когда в мыслях крутилось сразу десять дел, а реальность ускользала сквозь пальцы, как песок.

— Обрадовать? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё замирает в ожидании, — Одобрили мою практику?

По правде говоря, до конца не верилось, что недоучку-зельевара возьмут на практику в участок. Ладно Адам — у него специальность зельевар-медэксперт, да ещё и военная академия за плечами. А я… У меня опыта кот наплакал, одни учебники да ночные эксперименты в лаборатории. Сомнения грызли изнутри, как мелкие, но упрямые зверьки.

— Можно сказать и так, — Овезли чуть наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, будто он сам не ожидал, что всё получится так быстро, — Завтра к одиннадцати тебя ждёт капитан — на что-то вроде собеседования. Но ты не бойся. Он только с виду грозный. На деле нормальный, понимающий и, главное, человечный мужик. Так что подготовься.

Тут он лукаво подмигнул и откинул полураспущенную косу назад, будто сбрасывая с себя остатки строгости.

— Только, пожалуйста, вырез поглубже, разрез на ножке повыше, — протянул он с нарочито серьёзным видом, а потом не выдержал и фыркнул, увидев, как у меня глаза стали круглыми от неожиданности.

Я невольно хихикнула, хотя внутри всё ещё дрожало от волнения. А потом вдруг поймала себя на странной, почти нелепой мысли: почему-то очень захотелось протянуть руку и коснуться его косы — просто чтобы понять, какие у него волосы на ощупь: жёсткие или мягкие, гладкие или чуть вьющиеся. Но тут же одёрнула себя: выглядеть это будет максимально странно, да и момент совсем не тот.

Овезли, будто почувствовав моё замешательство, чуть наклонил голову и посмотрел на меня уже без шуток, спокойно и прямо.

— Ты справишься, — просто сказал он, без пафоса, без красивых слов, но именно эта простая уверенность вдруг легла на плечи не тяжестью, а опорой.

— Очень постараюсь, — улыбнулась я ему, стараясь, чтобы улыбка не выглядела натянутой, но, кажется, уголки губ всё равно дрогнули, выдавая неловкость, — Вы голодны? Я могу быстро сделать ужин. Как… ну, в качестве благодарности за отличные новости.

На самом деле мне просто было его жалко. Он с ночи на ногах, смена должна была закончиться ещё к полудню, а потом он пошёл уговаривать капитана взять меня на практику, потом ещё и ко мне поехал, чтобы лично обрадовать… В общем, бедный. И пусть он василиск, пусть в нём силы втрое больше, чем в обычном человеке — усталость не разбирает, кого грызть.

— Я бы не отказался, если честно, — он слегка улыбнулся, и в этой улыбке было столько тихой усталости, что у меня внутри что-то сжалось от сочувствия. Потом он встал, потянулся и добавил: — Но лучше уж я приглашу своего напарника куда-нибудь поесть, чем своим согласием заставлю тебя вставать у плиты. Что скажешь?

А я ничего не смогла сказать. Смутилась так, что даже слова застряли где-то посередине горла. Щеки вспыхнули, будто я не ужин предлагала, а призналась в чём-то очень личном. Я поднялась, обвела взглядом кухню — будто там, среди чашек и банок с пряностями, прятался правильный ответ, который я никак не могла найти.

— Я… я бы предпочла что-то сделать сама, — наконец пробормотала я, нервно поправив подол платья, будто это могло вернуть мне хоть каплю собранности, — Но в ваших словах есть разумность.

Он хмыкнул, и в этом звуке не было насмешки — скорее, тихое одобрение того, что я не стала спорить, а признала его правоту.

— Давай уже на «ты»? — предложил он, чуть склонив голову. — На «вы» было нормой, когда я был в форме, а ты — свидетель и спаситель. Сейчас мы почти напарники.

Я кивнула, снова, наверное, слишком поспешно — так, будто боялась, что если задержусь хоть на секунду, то опять начну лепетать что-то несвязное. И ещё эти его клыки, которые мелькнули, когда он улыбался… Я до сих пор не могла на них не смотреть: не со страхом, а скорее с каким-то упрямым любопытством, будто пыталась убедить себя, что это просто деталь, такая же, как цвет глаз или форма носа, но взгляд всё равно каждый раз цеплялся за них, а потом спешно убегал прочь.

Мы вышли из квартиры и направились в одну из ближайших таверн. По дороге Овезли — теперь уже просто Нейт — много говорил: про капитана, про то, как тот ворчал, но в итоге кивнул, про напарника, который вечно заказывает самое острое блюдо в меню, про какой-то старый случай, где всё решилось из-за одной-единственной капли зелья на полу. Я слушала, кивала, иногда вставляла короткие реплики, и была по-настоящему благодарна за эту болтовню. Если бы он молчал… если бы между нами повисла тишина, мне бы нечего было ему рассказать, и эта пустота давила бы, душила, заставляла бы снова и снова прокручивать в голове все свои сомнения: а вдруг я не справлюсь, вдруг капитан посмотрит на меня и сразу поймёт, что передо ним просто девчонка, которая слишком много читала и слишком мало делала.

В таверне пахло жареным мясом, хлебом и пряностями — тёплый, густой запах, который будто обволакивал и немного успокаивал. Мы сели у окна, где свет уличных фонарей ложился на стол неровными пятнами. Нейт заказал еду, не спрашивая, что я хочу, но так уверенно, будто уже знал, что мне понравится. И, странное дело, от этой уверенности мне стало спокойнее: не нужно было выбирать, не нужно было думать, не нужно было бояться, что я опять скажу что-то не то.

Когда принесли тарелки, он посмотрел на меня, чуть прищурившись, и сказал:

— Ешь. Ты сегодня столько нервов потратила, что тебе силы нужны.

И я послушно взяла вилку, отломила кусочек хлеба, попробовала жаркое — и вдруг поняла, что впервые за день по-настоящему чувствую вкус еды. Не как фон, не как что-то, что нужно проглотить, чтобы не упасть от усталости, а как маленькое, простое удовольствие.

Нейт смотрел на меня с лёгкой полуулыбкой, будто видел эту маленькую победу и не собирался её комментировать, чтобы не спугнуть. И в этот момент неловкость, которая всё ещё витала между нами, стала не тяжёлой, а почти уютной — как первый шаг по незнакомому коридору, когда ты не знаешь, где поворот, но рядом идёт тот, кто уже ходил здесь раньше и просто тихо подсказывает: «Тут ступенька, осторожно».

Офицер подробнее рассказал мне про знакомство с Адамом, про их проделки во время практики и обучения. Как оказалось, василиск учился на курс старше в той же военной академии, что и Адам. Вот только на специальности другой. Рассказал он и о своих первых рабочих днях в участке. Конфузов случалось с говорливым и веселым парнем много, что не удивительно. Нейт коснулся темы своей расовой принадлежности и было замолчал на минуту, но быстро собрался и продолжил с улыбкой свой рассказ. Видимо, не все рады были видеть в участке василиска... Оно, с одной стороны, и понятно. Я , конечно, никогда не вдавалась в подробности о этой расе, не изучала их, но и они довольно скрытны. Василиски вымирают. Действительно вымирают. Судя по художественным произведениям, пару веков назад было нормой встретить целую группу представителей этой расы, а сейчас - иная картина. Я не назову себя очень социальным человеком и душой компании, но все же факт: офицер Овезли первый василиск, которого я встречала за 23 года жизни.

Так вот, о василисках ходят разные, скажем так, легенды — одна страшнее другой. Будто они взглядом в камень всех обращают, могут чужую волю подавить одним движением брови, а то и вовсе обернуться огромным змеем и сожрать, не задумываясь. В академии на лекциях по мифологии нам столько баек рассказывали, что порой казалось: стоит только василиску глянуть на тебя чуть пристальнее — и ты уже каменная статуя посреди коридора.

Но, глядя на Нейта, я всё больше убеждалась: это не может быть правдой. Иначе его бы не просто до работы в органах не допустили — его бы в черте города видеть не разрешили. Да и какой из него чудовище? Усталый, немного ворчливый, с этой своей привычкой откидывать косу назад, когда злится… Обычный человек. Ну, почти обычный. И почти человек...

Ужин прошёл на удивление хорошо. Мы не вываливали друг на друга тяжёлые истории, не пытались казаться кем-то другим — просто понемногу узнавали друг друга. Он рассказал пару смешных случаев из первых дней службы, когда ещё путался в отчётах и сотрудниках. Я поделилась, как однажды в лаборатории случайно устроила мини-взрыв, пытаясь ускорить реакцию — и как потом целую неделю отмывала потолок от зелёных брызг. Он смеялся негромко, сдержанно, но искренне, и от этого становилось легче.

Только вот всё равно внутри ворочалось неприятное чувство — виноватое, тяжёлое. Я ловила себя на мысли, что уставший офицер сейчас сидит со мной в таверне, пьёт остывший чай и слушает мои нелепые истории, вместо того чтобы быть дома и видеть уже пятый сон. И эта вина не уходила, а только пряталась на время за разговорами, чтобы потом снова тихо напомнить о себе.

— Завтра за тобой прислать кого-нибудь, или сама доберёшься до участка? — спросил Нейт, когда мы уже подходили к моему дому. В темноте его жёлтые глаза чуть светились, и на секунду эта деталь напомнила мне, что передо мной всё-таки не совсем обычный человек. Но тут же он потёр переносицу, зевнул, и образ грозного василиска снова рассыпался, уступая место просто очень усталому мужчине.

— Я сама доберусь, спасибо, — быстро ответила я, будто этим «сама» могла хоть немного загладить свою вину.

— Хорошо. Только прошу тебя — не опаздывай. Капитан Аквел не любит опозданий. Вообще. Ни по каким причинам. Даже если по дороге на тебя свалится крыша дома — он всё равно посмотрит так, будто ты сама её скинула, чтобы потянуть время, — предупредил он и, легко приобняв за плечи, пошёл в сторону парка, не дожидаясь ответа.

Не опаздывать… Значит, приеду раньше! Минут на пятнадцать, а лучше на двадцать — чтобы наверняка. Пунктуальность я и сама ценила в людях, и если хотя бы в этом мы с капитаном сойдёмся — уже будет маленькое, но важное совпадение.

Всю ночь я ворочалась, натягивая одеяло до подбородка, потом сбрасывая его, потому что становилось невыносимо жарко. Мысли крутились в голове, как упрямые шестерёнки, отказываясь останавливаться. Вроде дело осталось за малым: поговорить с капитаном Аквелом, пройти это собеседование, перейти на практику к ним. Но от этой простоты становилось только страшнее.

Волновало то, что впереди встреча с капитаном главного участка стражи — человеком, который одним взглядом может заставить опытного стражника вытянуться по струнке. А пугало совсем другое. Пугало то, что я не знала, смогу ли каждый день — или хотя бы пару раз в неделю — видеть то, что мне уже довелось увидеть. Смогу ли я снова склоняться над телами, искать следы яда, фиксировать детали, пока внутри всё сжимается от ужаса? Смогу ли привыкнуть к этому ритму стражи, где нет времени на то, чтобы выдохнуть, где каждая минута на счету, а любая ошибка может стоить кому-то жизни?

Я смотрела в темноту комнаты и пыталась представить, какой я буду через месяц. Станет ли этот ужас привычным фоном, как шум дождя за окном? Или каждый раз будет бить по нервам, как сегодня? И самое главное — смогу ли я остаться собой среди всех этих смертей, отчётов и холодных комнат, не растерять ту самую тягу к знаниям, которая когда-то привела меня в зельеварение?

«Ты справишься», — прозвучали в голове слова Нейта, спокойные и уверенные, будто он знал ответ даже за меня. И я цеплялась за эту фразу, как за тонкую, но прочную нить, которая пока ещё держала меня на плаву. Завтра всё решится.