
Амарант
Тамриэль. Цена тишины
Пролог. Имя для чужой жизни
Имперский город. За три месяца до Сентинела.
Вода капала в медный таз за спиной инструктора. Каждый раз он чуть заметно морщился, хотя продолжал читать с прежним невозмутимым видом. Таз поставили на сложенный плащ; край ткани уже потемнел, и от него тянуло сырой шерстью. В архиве пахло пылью, кислым клеем и железом чернил. Над столом горела лампа с плохо подрезанным фитилём. Оранжевый язычок раздваивался при каждом сквозняке, бросая на карту два моих подбородка.
Здесь хранились донесения Пенитус Окулатус — имперской службы, которой поручали охранять государя и разыскивать угрозы его власти. Одни из наших стояли рядом с троном, других отправляли туда, где само признание в службе могло стоить головы. Меня готовили для второй работы. Поэтому чужие письма занимали в моём обучении не меньше места, чем чужие горла.
Я сидел вполоборота к двери. Левое колено упиралось в ножку стола; переставить стул мешал ящик с перевязанными делами. Бретон напротив успел прочесть одну и ту же страницу дважды. Я видел это по движению его пальца: дойдя до жирного пятна внизу, палец возвращался к верхнему краю.
— Если там написано, что я опоздал, — сказал я, — лучше сразу исправить. Я пришёл до колокола.
— Здесь написано, что вы готовы.
Он наконец поднял глаза. На виске у него прилипла белая нитка, вероятно от полотенца. Мне хотелось её снять. Подобные мелочи ужасно мешали уважать начальство.
— Тогда исправлять нечего, — сказал я, стараясь не показать, насколько ждал этих слов.
До сих пор готовность всегда означала следующее занятие, новую проверку, ещё одну неделю в комнатах, где мою ошибку замечали прежде, чем я успевал её исправить. Теперь перед инструктором лежал лист, после которого меня могли наконец отпустить. Я хотел, чтобы он убрал его в дело. Нитка на виске, капающая вода, собственное затёкшее колено — всё раздражало именно потому, что заставляло ждать. Бретон, должно быть, заметил моё нетерпение: взгляд задержался на мне, и я пожалел, что ответил так быстро.
Бретон отложил лист, вытер перо о тряпицу и накрыл чернильницу. Крышка не села с первого раза. Он повернул её, прижал большим пальцем и только после этого придвинул ко мне карту.
— Покажите, куда вас отправляют.
Я положил палец на Сентинел.
Порт на берегу Илиакского залива, у северо-западного края Хаммерфелла. По другую сторону воды лежал Хай-Рок с его бретонскими королевствами; через залив ходили корабли, товары и люди, чьи дела редко помещались в таможенную опись. Для моей службы это означало множество следов. Для меня — множество чужих лиц, среди которых предстояло затеряться.
— А теперь уберите руку.
— Уже выполнил задание? Быстро.
— Под ногтем грязь. Карта чужая.
Я посмотрел на левую руку. Тёмная полоска действительно осталась после утренней возни с застёжкой наруча. Скрытый клинок ходил туго, и я смазал направляющую, прежде чем выйти. Стереть след оказалось проще, чем перестать ощущать его под ногтем.
Инструктор наблюдал, как я тру палец о внутреннюю сторону манжеты.
— В Хаммерфелле тоже придётся помнить, что вещи вам не принадлежат. Дома, колодцы. Люди, которых вы сочтёте удобными.
— Я понимаю, что нельзя просто прийти и потребовать.
— На занятиях понимаете. А когда вам отказывают, начинаете злиться.
Я хотел возразить: отказы на занятиях чаще всего придумывали только затем, чтобы я нашёл способ их обойти. Но он не дал мне договорить даже мысленно.
— Там вы не сможете ссылаться на меня. Придётся договариваться самому. И иногда уходить без того, за чем пришли.
Это последнее раздражало сильнее замечания о грязных руках. Я готовился выдержать допрос, не потеряться в чужом городе, заметить слежку. Уйти после обыкновенного отказа казалось уступкой, к которой меня не должны были готовить. Инструктор подождал, пока я уберу руку с карты; только тогда стало ясно, что разговор всё ещё идёт обо мне.
Он развернул второй лист. На нём не было красивых береговых линий, только столбцы имён и суммы. Несколько строк перечеркнули так старательно, что пергамент покоробился.
За дверью проехала тележка. Колесо скрипнуло трижды, затем кто-то выругался шёпотом. Я невольно повернул голову. В архиве всё происходило тихо, даже неприятности; после тренировочного двора эта тишина казалась притворством. У меня ещё ныли плечи, а под рубахой подсыхал пот. Хотелось есть. На краю стола лежала половина яблока, оставленная инструктором, и срез уже стал бурым.
— Прочтите первые две строки.
Я прочёл имена, количество тюков, цену перевозки. На полях стояли отметки другого писца.
— Что видите?
— Кто-то слишком дорого платит за дешёвую шерсть.
— Допустим.
— Либо в тюках что-то другое, либо оплачивают услугу, которую неудобно вписывать в счёт.
— Либо составитель ошибся.
Я поднял взгляд.
— Вы собираетесь отправить меня через залив проверять сложение?
— Я собираюсь отправить вас выяснять. С выводами подождёте.
Он забрал лист прежде, чем я успел прочесть следующие строки. Бумага скользнула по шершавой карте, задев засохшую каплю воска. Мне показалось, что он доволен. Это было неприятнее открытого выговора: теперь я не понимал, где именно ошибся.
— Талмор использует посредников, — продолжил он. — Торговцев, перевозчиков, людей, для которых чужой спор стоит ровно столько, сколько за него платят. Вам нужно установить связи. Кто передаёт сведения, кто принимает, кто обеспечивает движение денег. При возможности сеть следует уничтожить. Но прежде вы должны узнать, что уничтожаете.
За словом «Талмор» стояла правящая сила Альдмерского Доминиона, южной державы, воевавшей с Империей. У неё были армии, посольства и собственные представления о том, кто должен распоряжаться Тамриэлем. Мне предстояло искать её там, где эти притязания принимали скромный вид торгового счёта.
— Имена получу?
— Получите то, что будет подтверждено к отправке.
— Значит, пока ищу дорогую шерсть.
— Пока учитесь не хватать первого человека с дурным счётом.
Я откинулся. Спинка стула болезненно нажала между лопатками. Бретон снова повернул карту, теперь так, чтобы север оказался ко мне боком. В этом движении было что-то нарочитое; я приготовился к вопросу о дорогах.
— Чья это земля?
— Хаммерфелл независим.
— Что это означает для вас?
— Имперский приказ там ничего не значит.
— Для местной стражи — возможно. Для человека, потерявшего дом на юге, он может значить довольно много. Только вам этот смысл не понравится.
Бретон провёл костяшкой пальца вдоль побережья. Чернила здесь выцвели; старую границу подправили поверх новой, и между линиями осталась узкая полоска земли, которую карта будто не знала кому отдать.
— Конкордат, — сказал я.
По Бело-Золотому Конкордату, завершившему войну с Доминионом, Империя соглашалась уступить юг Хаммерфелла. Редгарды отказались. Инструктор держал палец на побережье; за его ногтем скрывался целый город.
— И всё, что было после него. Отказавшись от Хаммерфелла, Империя оставила редгардам продолжать войну одним. Вы можете перечислить потери, объяснить, в каком состоянии были легионы. Человек напротив всё равно вспомнит того, кто не вернулся.
— Мне приказано обсуждать с ними историю?
— Вам приказано не удивляться, когда они начнут обсуждать её с вами.
Он взял яблоко, посмотрел на потемневший срез и положил обратно. В таз упала очередная капля. Я обнаружил, что жду её вместе с ним, и разозлился на себя.
— Предки охотнее имеют дело с Империей, — сказал я. — Начну с них.
— Начнёте с людей, которые имеют дело с вашим торговцем. Смотрите на их поступки. Не решайте за них, что они обязаны любить вас из-за названия своей партии.
— А Короны?
Я помнил две колонки в учебной тетради. Предки: наследники воинов, первыми завоевавших для редгардов земли в Тамриэле, охотнее принимают имперские обычаи. Короны: потомки йокуданской знати, держатся старых порядков. Между колонками хватало одного росчерка. Инструктор, похоже, пытался объяснить, что на месте провести эту черту мне не дадут.
— Их обычаи не повод показывать своё остроумие.
— Вы сильно сужаете мои возможности.
— Я оставляю вам возможность вернуться.
Последнее он произнёс без нажима, разглядывая карту. У его правой руки была заметно распухшая костяшка, и когда он попытался разгладить загнувшийся угол, пальцы на мгновение остановились. Я впервые подумал, что дождь может мешать ему по причинам, не связанным с протекающей крышей.
— Хорошо, — сказал я. — Я торгую. Слушаю. Не спорю о чужих предках.
— И о своих тоже.
Я перестал двигать ногой под столом.
Бретон поднял глаза лишь через несколько мгновений. В его лице не было любопытства; это помогло. Любопытство заставило бы меня ответить резко, а затем пришлось бы искать способ превратить резкость в шутку.
— Ваша легенда?
— Бретон. Из Даггерфолла. Торговец, обученный магии.
Бретонская личина позволяла выглядеть человеком и не скрывать способности к магии: у людей Хай-Рока сохранилась примесь эльфийской крови. А торговцу из портового Даггерфолла не требовалось объяснять, зачем он пересёк залив и оказался в Сентинеле.
— Почему уехал?
— Здесь лучше платят.
— Уже правдоподобно. Чем вы можете быть полезны человеку, который не покупает ваш товар?
— Могу помочь с замком. Проверить простое зачарование. Отпугнуть того, кто не собирается платить.
— Последнее не предлагайте первым.
Я усмехнулся. Он постучал ногтем по закрытому делу.
— Торговец может быть жадным. Может быть неприятным. Может приврать о достоинствах товара. Это люди понимают. Но он должен беспокоиться о вещах, которых вы пока не замечаете.
— Например?
— Вы уже спросили, кого можно завербовать. О цене воды не спросили.
— В городе её продают.
— А в дороге?
Я потянулся к кувшину на столе, налил себе немного и задержал чашку у губ. Бретон смотрел на воду. Я почти предложил ему выпить из чистого упрямства.
— Возьму проводника. Расспрошу тех, кто с ним ходил, прежде чем соглашаться.
— Хорошо. А бурдюки кто проверит?
Я опустил чашку. Теперь было ясно, к чему он ведёт. Утром я получил снаряжение, проверил крепление клинка и застёжки; вода меня не заинтересовала. Её наливали другие, как прежде раскладывали учебные карты и выдавали оружие. В этом здании можно было сердиться на чужую предусмотрительность и одновременно пользоваться ею, не замечая.
— Вы их уже смотрели? — спросил я.
— Смотрел. Один шов расходится. Заменят до отправки.
Он дождался, пока я поставлю чашку, и указал на неё коротким движением пальца.
— Вот это допейте. А там придётся наклоняться самому. Проверять швы, пробовать воду. Смотреть, как её берут местные, кому платят за колодец. Людям не понравится, если вы полезете с ведром вперёд них, а потом станете объяснять, что не знали порядка.
— Я понял.
— Пока только услышали. Запишите, когда закончим.
Я хотел сказать, что запомню и так, но он уже отвернулся к карте. Спорить означало потратить ещё несколько минут на собственную забывчивость. Я поднёс чашку к губам и выпил оставшееся.
Вода оставила на губах известковый привкус. Я облизнул их и подумал о жаре, которую пока знал по рассказам. Здесь холод проходил от каменного пола через подошвы; представить, что когда-нибудь я буду искать подобную прохладу, было трудно. На карте пустыня выглядела чистым светлым пространством. Даже надписи стояли редко.
— Бури? — спросил я.
— Укрытие выбирают до того, как перестают видеть дорогу. Лицо закрывают. От проводника не отходят ради лучшего вида. И никогда не полагаются на одну только тропу в песке.
Он помолчал, затем придвинул мне чашку, хотя я не просил.
— Допейте. Здесь ещё можно позволить себе забыть, что налили.
Я выпил. На дне осталась белая крупинка. Перевернув чашку, я стряхнул её в ладонь и растёр пальцами.
— Руины тоже предложите осматривать с разрешения владельца?
— Если владелец ещё способен его дать, вам повезло.
Бретон потянулся к нижней стопке и достал тонкую тетрадь в потёртой коже. На переплёте не было названия. Между страниц торчала полоска льняной ткани, и он раскрыл тетрадь именно там. Я увидел рисунок руки с поднятым клинком; возле острия были тесно вписаны поправки.
— Что вам известно об ансеях?
— Святые Меча. Йокуданские мастера. Шеай — духовный клинок.
— Из чего?
— Из воли. Из души. Смотря какой перевод вы считаете приличным.
— Сейчас меня устроит оба.
Йокуда была древней родиной редгардов, континентом за западным океаном, большую часть которого поглотило море. Вместе с переселенцами в Тамриэль пришло искусство певцов меча. Величайших мастеров называли ансеями — Святыми Меча. Их Шеай рождалась из собственной души воина; для такого клинка кузницей служили долгие упражнения и сосредоточение. Я понимал слова. Представить, как человек берёт в руку часть себя, было труднее.
Он повернул рисунок ко мне. Клинок был изображён двойной линией; художник попытался передать сияние мелкими штрихами, и получилось похоже на пламя, застывшее против ветра. Лицо владельца оставили пустым. От этого я дольше смотрел на пальцы, обхватившие рукоять, которой на рисунке почти не было.
— Призванное оружие я видел, — сказал я.
— Поэтому и спрашиваю. Не хватайтесь за первое знакомое объяснение.
— Вы полагаете, я встречу Святого Меча в порту?
— Я полагаю, вам продадут много историй. Одни захотят ваших денег. Другие — чтобы вы подошли ближе.
Он закрыл тетрадь ладонью, оставив палец между страниц.
— Если вам покажут клинок, который называют Шеай, выясните, кто его держит. Если никто — отойдите.
— На сколько шагов?
— Пока перестанете считать нужным задавать вопросы.
Я хотел улыбнуться, но он не дал мне времени.
— Это предупреждение из наших материалов. Я не стану уверять, будто понимаю всё, что в них описано. Возможно, свидетель ошибся. Возможно, предмету дали чужое имя. Вам не поручено выяснять это собственной рукой.
— А если он окажется полезен?
— Запомните место.
— И оставлю тому, кто придёт следом?
Бретон убрал палец из тетради. Переплёт тихо хлопнул.
— Вы ещё даже не получили задание целиком, а уже делите находку.
Мне не понравилось, что он заметил это так быстро. Разглядывая закрытую тетрадь, я поправил манжету и выдержал паузу, какую он обычно оставлял перед выговором.
— Я уточняю пределы полномочий.
— Тогда запомните: такие предметы в них не входят.
Он поднялся, придерживая край стола. Я тоже встал и с удовольствием распрямил ногу. В колене неприятно кольнуло. Инструктор собрал листы, оставил карту сохнуть под двумя грузиками и взял лампу. В свете снизу морщины возле его рта стали глубже.
— Пойдёмте. На сегодня осталось ваше лицо.
* * *
В соседней комнате было теплее. Под железной решёткой жаровни белела зола, поверх неё лежали два ещё красных угля. У стены стоял сундук с одеждой; крышка упиралась в полку, заставленную пустыми коробками. Пахло нагретой кожей, лавандой от моли и вчерашним дымом. Сквозь мутное окно проходил серый свет. На подоконнике лежала корка хлеба, усыпанная мелкими следами мышиных зубов.
Инструктор повесил лампу на крюк возле зеркала. Серебрение местами облезло, и левую сторону моего лица пересекало тёмное пятно. Я приблизился, проверяя отражение. В зеркале эльфийские черты были заметнее, чем мне хотелось: я слишком долго смотрел на них в пустом помещении, где ничто не отвлекало глаз.
— Достаточно, — сказал бретон.
— Я ещё ничего не сделал.
— Вот именно. Начинайте.
Я выдохнул, ослабил челюсть и позволил магии лечь поверх знакомых очертаний. Пришлось не торопиться. У висков возникло лёгкое натяжение, будто мне завязали на голове слишком узкую повязку. Отражение изменилось; я повернул голову, проверяя ухо, затем скулу.
Иллюзия позволяла обманывать чужое восприятие. Моё заклинание оставляло кости и кожу прежними, меняя то, что видел наблюдатель. Я мог по-прежнему нащупать собственные черты под одолженным лицом. Хорошая легенда требовала помнить об этом даже тогда, когда зеркало соглашалось со всем, что я ему показывал.
Инструктор молча протянул мне бурый жилет.
— Это тоже часть заклинания?
— Одежда вашего торговца. Надевайте.
Я надел жилет. Подкладка цеплялась за рукава, под мышкой обнаружился грубый шов. Вещь была добротная, поношенная, с заменённой нижней пуговицей. Я застегнул её и сразу захотел поправить посадку.
— Оставьте, — сказал бретон. — Подойдите к столу. Сядьте. Теперь попросите меня заплатить долг.
Я сел, выдвинул левую ногу и посмотрел ему в глаза.
— Вы задержали платёж.
— У меня больная жена.
— Сочувствую. Деньги всё равно нужны.
— Свободная рука где?
Я опустил взгляд. Правая ладонь лежала слишком близко к противоположному запястью.
— Вы собирались предложить должнику клинок, — сказал он. — Не удивляйтесь, если тот позовёт стражу прежде, чем вы договорите о процентах.
— Я просто положил руку.
— Она легла знакомым способом. Попробуйте ещё раз.
Я разжал пальцы, положил обе ладони на стол. Доска была тёплой со стороны жаровни и холодной у края. Под большим пальцем чувствовалась выбоина.
— Вы задержали платёж. Я могу подождать до утра, если сейчас вы покроете хотя бы расходы на склад.
— Не могу.
— Тогда покажите товар, который остался. Мне придётся решить, что забирать.
Бретон кивнул, хотя выражение его лица осталось недовольным.
— Уже человек, с которым можно торговаться.
Я сохранил на губах улыбку. От удерживаемой иллюзии ныло между бровями, хотелось потереть лоб, но я знал, что он заметит. Вместо этого провёл пальцем по краю стола, будто прикидывал стоимость самой мебели. Инструктор следил за рукой.
— Если меня возьмут, — спросил я, — кто будет торговаться за меня?
Он не сразу ответил. За стеной снова заскрипела тележка; на этот раз её толкали без ругани.
— Мы не сможем признать, что вы работаете на нас.
— Связной?
— Его работа не в том, чтобы подтвердить ваше признание.
— Значит, имени службы не произносить даже тогда, когда его уже знают.
— Особенно тогда.
Я посмотрел на своё отражение. Чужой мужчина сидел вполоборота, держал руки на виду и вполне мог задолжать за склад. Я попробовал представить его на допросе. Получалось хуже, чем хотелось: первым я замечал удобную высоту стола, расстояние до двери, тяжёлую лампу на крюке. Всё, что можно было использовать, если перестать торговаться.
— Вы понимаете, что произойдёт? — спросил инструктор.
— Империя отречётся.
— Не рассчитывайте, что это будет только формальностью.
— Я рассчитываю не попадаться.
Он устало потёр распухшую костяшку.
— На это рассчитывают все. Я спрашиваю, понимаете ли вы, что произойдёт, если не получится.
Мне вдруг захотелось спросить, скольких из этих всех он помнил по именам. Вопрос уже был готов, неприятный, точный. Я придержал его. У бретона оставалось право не отвечать, а мне не хотелось услышать вежливую ложь.
Он протянул чистый лист.
— Запишите замечания к легенде. Что придётся проверить, чего не хватает. Своей рукой.
Я взял перо. Первая буква вышла слишком твёрдой, нажим почти прорезал бумагу. Пришлось ослабить пальцы. За окном зазвонил колокол, и в тёплой комнате стало слышно, как по стеклу стекает дождь. Я записал вопросы о товаре, стоимости перевозки, жилье. Добавил бурдюки.
Бретон подошёл к двери.
— Тарасиэль.
Я поднял голову.
— Торговец не обязан всем нравиться. Не старайтесь сделать его лучше себя.
— На это и времени не хватит.
На этот раз он усмехнулся. Я вернулся к листу, удерживая чужое лицо, и продолжил писать. Под манжетой привычно лежал клинок. Жилет тянул под мышкой. Я уже знал, как сяду в нём за стол и куда положу руки, чтобы хозяин таверны увидел только усталого покупателя.
Глава 1. Медный Скорпион
Песок добрался до похлёбки раньше меня.
Я провёл ложкой по дну, почувствовал мелкий скрежет и посмотрел на трактирщика. Тот стоял рядом, прижимая к животу пустой поднос. На его голой голове осела рыжеватая пыль; в складке над ухом она смешалась с потом и потемнела.
— Это приправа? — спросил я.
Он заглянул в миску.
— Это погода.
— За неё тоже берёшь?
— Пока нет. Но ты подал хорошую мысль.
Он потянулся забрать миску. Я положил ладонь на край: возиться с заменой не хотелось, а пустой стол привлекал внимание. В «Медном Скорпионе» ели, пили, курили, ругали ветер. Человек, который только сидел и смотрел, быстро становился интереснее собственных занятий.
— Оставь. Хлеб накрой чем-нибудь.
Трактирщик снял с плеча полотенце. Я посмотрел на жирное пятно посередине.
— Чем-нибудь другим.
— Чистая сторона есть.
— Я уверен, что когда-то была.
Он хмыкнул, принёс небольшую глиняную крышку и поставил поверх хлеба. Запомнил меня как привередливого чужеземца. Это было приемлемо.
Моя ниша помещалась между толстой опорой и стеной, выкрашенной в тёплый охристый цвет. Там, где посетители прислонялись плечами, краска стёрлась до тёмного основания. Под столом лежал обрывок тростниковой циновки; правая ножка стула вязла в нём, если я двигался слишком резко. Над головой висел медный скорпион величиной с ладонь. Одну клешню ему отломили, зато загнутый хвост сохранился и направлялся прямо мне в темя.
Через щель в ставне тянулась струйка песка. Она пересекала слабый свет фонаря, исчезала в дыму и ложилась на ближайший стол. Двое возчиков уже пересели оттуда к стене и теперь спорили с третьим о месте на скамье. Возле жаровни шипело масло. От кухни шёл запах лука и пережаренного жира, от кальянов — сладкий табачный дым, от плащей у входа — застоявшийся пот.
Я вдохнул неглубоко. Под воротом чесалось; пришлось удержаться от желания просунуть туда пальцы и провести ногтями по коже. Моё лицо оставалось лицом бретонского торговца. Усталого, раздражённого ценой обеда, достаточно обеспеченного, чтобы выбирать место, но не настолько, чтобы требовать отдельную комнату.
— Долго это? — спросил я, кивнув на ставни.
Трактирщик не стал притворяться, будто понял вопрос о похлёбке.
— До вечера. Может, до утра.
— На пристани говорили, стихнет к полудню.
— На пристани хотят, чтобы ты забрал свой груз.
— А здесь хотят, чтобы я заказал ещё.
— Видишь, какой понятный город.
Он поправил крышку на хлебе и посмотрел на мою почти нетронутую кружку.
— Если ждёшь человека, пусть сам тебя ищет. Сейчас из-за каждого опоздания к двери бегать — весь зал песком засыплют.
— Я жду, когда перестанет хрустеть на зубах.
— Тогда бери ещё эля.
Я придвинул кружку ближе. Трактирщик понял и оставил меня в покое.
Варен Дрело сидел посередине зала, через два стола от моей ниши. Его зелёный пояс был завязан слишком туго: под складками рубахи выступал живот, и время от времени торговец незаметно оттягивал ткань двумя пальцами. Перед ним стояли тарелка, кувшин и маленькая чашка. К еде он почти не прикасался.
Золотая монета проходила между его пальцами, скрывалась в кулаке, появлялась снова. Когда ветер ударял в дверь, Варен зажимал её и поднимал голову. Дверь оставалась закрытой. Он разжимал кулак.