Колыбельная для Спящего

Дарёна задержалась у двери.

— Что бы вы ему сказали?

— То же, что всем, — сказала Аглая. — Что сына больше нет. А он есть.

— Приходи до оброка, — сказала Аглая и потянулась к чашке. — До оброка я ещё говорю с людьми. После — со списком.

Дарёна пошла к двери.

— Тебя вписали в книгу у ворот, — сказала Аглая ей в спину, не повышая голоса. — Я видела. Пока имя в книге, у тебя есть номер, а с номером можно работать. Береги имя, Дарёна Ольхова. Здесь многие начинали с того, что теряли его просто из разговора.

Дверь была толстая, тяжёлая, без ручки с этой стороны. Дарёна толкнула её и вышла.

В коридоре было тише, чем в кабинете. Глушители её не тронули, только один показал палкой на поворот. Она пошла по тёплому полу, мимо полок с книгами, мимо закрытой двери, из которой слышалось бормотание — ровное, на одной ноте, много голосов сразу.

Крик пришёл, когда она поравнялась с этой дверью.

Короткий — так кричит человек, когда его дёрнули за руку, а не когда бьют. Потом голос поднялся выше и стал не голосом, а звуком: лесопильня, пила, стеклянная струна. Дверь вздрогнула. Снизу, из-под неё, поползло белое — не дым, а пар, и он нёс запах гари и мокрой бумаги.

Звон оборвался. За дверью стало тихо, и в этой тишине слышно было, как кто-то дышит — коротко, часто, как после долгого бега.

Дарёна стояла, прижав ладонь к холодной двери. За дверью кто-то заговорил спокойно, будто перечислял:

— Имя?

И тишина.

— Имя, — сказали за дверью ещё раз.

Дверь приоткрылась, и вышли двое в кожаных фартуках: один с тряпкой, другой с совком. Они опустились на колени и стали собирать с пола белое — оно не впитывалось в тряпку, а размазывалось по камню, и камень от этого делался светлее.

— Что это было? — спросила Дарёна.

— Сцедили, — сказал тот, что с совком, не поднимая головы. — Иди, девка. Тут тебе не место.

Она хотела спросить ещё и не спросила: из двери пахло гарью и мокрой бумагой, а в этом запахе не было ничего, о чём можно спросить.

Писарь вышел из-за поворота, молодой, в чистых рукавах, с ведром в руке. Увидел её, остановился.

— Тебе чего?

— У меня железо в закладе. Номер семьдесят три.

— Заклад — внизу, у стражи. — Он посторонился и добавил уже спокойнее: — Не стой тут. Тут не стоят.

Дарёна пошла. У лестницы она взялась за перила, постояла, считая, как падают шаги: сначала её собственные, потом чужие, потом опять её. Потом прошла ещё два марша вниз и свернула не к выходу.

— Куда? — окликнули сзади. — Там службы.

— Знаю, — сказала Дарёна и пошла дальше.

Дальше была архивная лестница, низкая дверь с железной скобой — запертая. Сторож из-за неё, не открывая, сказал, что до утренней трубы туда не входит и настоятельница. Тогда Дарёна спустилась вниз, к воротам, в обозную караулку, где и устроилась ночевать, не снимая плаща.