Провизор для дракона, или Лавка зелий на Кривой улице

Далли Лайтмун

Провизор для дракона

или Лавка зелий на Кривой улице

Глава 1. Побочный эффект

Ночная смена в круглосуточной аптеке — это отдельный жанр. Где-то между хоррором и комедией положений.

В половине третьего пришёл мужчина за «чем-нибудь от сердца, только чтобы без рецепта и посильнее». В три — девушка, которой срочно нужен был тест на беременность, валерьянка и шоколадка. Именно в таком порядке. В четыре прибежал парень с вопросом, можно ли запить антибиотик пивом, если пиво безалкогольное.

— Можно, — сказала я. — Если хотите проверить, что сломается раньше: печень или антибиотик.

Он подумал и купил минералку. Маленькая победа фармацевтики.

В шесть утра я сдала кассу, расписалась в журнале, пожелала сменщице Тамаре терпения, а заведующей — чтобы её ревизия провалилась сама в себя, и поплелась домой. Восемь лет я провизор. Восемь лет я знаю наизусть, чем ибупрофен отличается от парацетамола, а мигрень от похмелья. И восемь лет мечтаю о собственной аптеке. Маленькой. Уютной. С травяными сборами на полках, с колокольчиком над дверью и без заведующей.

Дома я упала на диван прямо в куртке. Последней мыслью было: «Надо хоть ботинки снять».

Ботинки я так и не сняла.

***

Проснулась я от того, что мне на лицо капало.

Кап. Кап. Кап.

Холодно, мерзко и с отчётливым запахом плесени. Я поморщилась, не открывая глаз, и мысленно составила список претензий к соседям сверху. Список получился длинный и непечатный.

— Встава-а-ай, — проскрипел кто-то рядом. — Вставай, бестолочь. Ты третий день лежишь. Мне скучно.

Голос был тонкий, противный и какой-то… деревянный. Как если бы заговорил старый стул.

Я открыла глаза.

Потолка не было. То есть был, но не мой. Мой потолок был белый, натяжной, с одной лампочкой, которую я полгода собиралась поменять. А этот — тёмный, бревенчатый, с паутиной в углах и дырой, через которую виднелось серое небо. Из дыры и капало.

— О, очнулась, — обрадовался голос. — Ну наконец-то. Я уж думал, ты померла. Опять.

Я медленно повернула голову.

На столе возле кровати стоял глиняный горшок. Из горшка торчало нечто. Корень, похожий на сморщенную морковку, с двумя глазками-бусинками, ртом-щёлочкой и пучком листьев на макушке, как у панка. Нечто смотрело на меня. С презрением. С таким глубоким, концентрированным презрением, какое я видела только у нашей заведующей в день ревизии.

— Галлюцинация, — сказала я вслух. Голос был чужой: выше, звонче и сиплый со сна. — Переутомление. Недосып. Возможно, отравление угарным газом. Надо проветрить и выпить сладкого чая.

— Сама ты галлюцинация, — обиделась морковка. — Я мандрагора. Потомственная. Между прочим, в моём роду были корни, которыми короли лечили подагру.

— Мандрагора, — повторила я. — Mandragora officinarum. Семейство паслёновых. Содержит тропановые алкалоиды: атропин, скополамин, гиосциамин. Вызывает галлюцинации, тахикардию, сухость во рту.

Я прислушалась к себе. Во рту было сухо. Сердце колотилось. Картина сходилась.

— Ясно, — сказала я. — Я тебя съела.

— Что?! — мандрагора аж листьями затрясла. — Да как ты… Да ты… Бабка твоя меня тридцать лет растила! Тридцать лет! А внучка лежит, говорит гадости и хочет меня съесть!

— Не хочу, — честно ответила я. — Ты, судя по всему, уже.

И тут я посмотрела на свои руки.

Руки были не мои. Тонкие, бледные, с длинными пальцами и обломанными ногтями. На безымянном пальце левой руки — тонкое серебряное колечко. Никаких колец я не носила: мешают работать с перчатками. И шрама на большом пальце, оставшегося от разбитой в институте колбы, тоже не было.

Я села. Мир качнулся, но устоял. Подо мной оказалась узкая кровать с продавленным матрасом и одеялом, которое пахло мышами. Вокруг — маленькая комната. Скошенный потолок, одно окошко с мутным стеклом, сундук, табурет, стол с мандрагорой. И зеркало на стене. Старое, в пятнах, с трещиной по углу.

Я встала и подошла к нему. Ноги слушались плохо, как после долгой болезни.

Из зеркала на меня смотрела девушка лет девятнадцати. Худая, бледная до синевы, с огромными серыми глазами и спутанной копной волос цвета… Я прищурилась. Цвета мокрого пепла. Ну, или некрашеного льна. Острый подбородок, вздёрнутый нос, синяки под глазами. Хорошенькая, если отмыть, откормить и дать выспаться.

Это была не я.

Мне двадцать девять. У меня каре, которое я крашу в каштановый, щёки, которые я ругаю, и морщинка между бровей, которую я заработала, разбирая почерк врачей.

— Так, — сказала я девушке в зеркале. Девушка сказала «так» одновременно со мной. — Так. Спокойно. Без паники.

— Ты чего с зеркалом разговариваешь? — подозрительно поинтересовалась мандрагора. — Лина, ты головой ударилась, когда упала, да? Я так и знал. Я говорил: не лезь на лестницу, она гнилая. А ты что? «Бабушкины записи на чердаке, бабушкины записи на чердаке». Вот и лежи теперь с записями.

— Лина, — медленно повторила я.

И в этот момент в голове что-то щёлкнуло.

Не воспоминание даже, а как будто открыли ящик стола, забитый чужими бумагами. Лина Вейр. Девятнадцать лет. Сирота. Родители умерли, когда ей было пять, — какая-то лихорадка. Воспитывала бабушка, Марта Вейр, травница и зельевар, хозяйка лавки на Кривой улице города Ривенхолл. Бабушка умерла полгода назад. Лавка закрылась. Деньги кончились. Долги — остались.

А три дня назад Лина полезла на чердак за старыми бабушкиными тетрадями, потому что надеялась найти там рецепт хоть чего-нибудь, что можно продать. Лестница сломалась. Лина упала.

Дальше ящик был пуст.

Дальше была я.

Я села на табурет, потому что ноги решили, что с них хватит.

— Я умерла, — сказала я. — Я умерла на диване в ботинках. От чего? Мне двадцать девять, у меня нормальное давление, я не курю… Тромбоэмболия? Аритмия? Господи, как глупо. Восемь лет в аптеке, и даже не узнаю, от чего.

— Ты не умерла, — сердито сказала мандрагора. — Ты лежала. Три дня. Без сознания. Я, между прочим, тебе всё это время пел, чтобы ты не скучала.

— Что пел?

— Колыбельные. Бабушкины.

Я представила, как эта морковка три дня скрипит колыбельные над бессознательным телом, и мне стало сразу и смешно, и жутко, и почему-то очень жалко. Не себя. Лину. Девочку, которая упала с лестницы в пустом доме, и рядом не было никого, кроме говорящего корня в горшке.

Ну а потом в её тело пришла я.

— Ладно, — сказала я. — Ладно. Допустим. Попаданка. Как в книжках, которые Тамара читает на смене с телефона. Значит, другой мир, магия, драконы, принцы… Принцы есть?

— Чего?

— Неважно. Как тебя зовут?

Мандрагора приосанилась, насколько вообще может приосаниться корнеплод.

— Мандрагор Третий из рода Корнесильных!

— Я буду звать тебя Мандя.

— Не смей!

— Мандя, — твёрдо повторила я. — Есть в этом доме еда?

***

Еды в доме не было.

Я это выяснила за десять минут, обойдя весь второй этаж — две комнаты и кладовку — и спустившись по скрипучей лестнице на первый. Мандю я прихватила с собой, прижав горшок к груди. Он всю дорогу ворчал, что я его трясу, что у него корни нежные и что бабушка носила его «с уважением».

А на первом этаже была лавка.

Я остановилась на последней ступеньке и забыла, как дышать.

Она была маленькая. Метров двадцать, не больше. Низкий потолок с балками, с которых свисали пучки сушёных трав — давно пересохших, пыльных, рассыпающихся от сквозняка. Вдоль стен — полки до самого потолка. На полках — банки, склянки, бутылочки, флаконы. Сотни. Синее стекло, зелёное, янтарное, прозрачное. Глиняные горшочки с притёртыми крышками. Деревянные коробочки с выжженными надписями. Прилавок из тёмного дерева, отполированный тысячами ладоней. Медные весы с гирьками. Ступка с пестиком. Маленький перегонный куб в углу, похожий на самогонный аппарат моего деда.

И колокольчик над дверью.

Всё это было покрыто толстым слоем пыли. Паутина висела гирляндами. В углу кто-то шуршал — надеюсь, мыши, а не что-то местное и плотоядное. Окна были закрыты ставнями, сквозь щели пробивались полоски серого света, и в этих полосках танцевала пыль.

Это была аптека.

Моя аптека. Маленькая, уютная, с травяными сборами на полках и колокольчиком над дверью.

И без заведующей.

— Ты чего ревёшь? — испугался Мандя.

— Я не реву, — сказала я и вытерла щёку рукавом чужой ночной рубашки. — Это аллергия. На пыль. Дерматофагоиды, клещи домашней пыли. Очень распространённый аллерген.

— Чего?

— Ничего. Мандя, это всё — бабушкино?

— Теперь твоё, — вздохнул он. — Если не отберут.

Я поставила горшок на прилавок и пошла вдоль полок, читая надписи. Буквы были незнакомые — угловатые, с завитушками, — но я их понимала. Спасибо, Лина. Спасибо тебе, девочка, хоть за это.

«Настойка сонной лилии». «Порошок лунного мха». «Корень огнецвета, сушёный». «Слёзы виверны» — я на всякий случай не стала открывать. «Эликсир бодрости, малый». «Мазь от ожогов, драконьих и прочих».

Драконьих.

— Мандя, — осторожно спросила я. — А драконы у вас… в каком смысле? Как сказочный персонаж или как налоговая инспекция?

— Как налоговая инспекция, — мрачно сказал Мандя. — Только хуже. Налоговая хоть не летает.

Я решила пока не углубляться.

Взяла с полки бутылочку с надписью «Эликсир бодрости», вытащила пробку и понюхала. Пахло мятой, имбирём и чем-то горьким, похожим на полынь. Поднесла к свету. Осадок на дне, жидкость мутная, с неприятным бурым оттенком.

— Испортилось, — сказала я. — Срок годности вышел, и хранили неправильно. Тут же сыро, а стекло прозрачное, свет попадает. Действующие вещества разлагаются. Это даже продавать нельзя.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросил Мандя. — Ты никогда в зельях не разбиралась. Бабушка тебя учила-учила, а ты всё на кухню сбегала.

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. Глазки-бусинки сузились.

— Ты не Лина, — сказал он тихо.

Ну вот. Сутки не прошло, а меня уже раскрыл корнеплод.

Можно было соврать. Сказать, что упала, головой ударилась, что-то вспомнила. Но врать мандрагоре, которая три дня пела колыбельные над телом её девочки, мне не хотелось.

— Нет, — сказала я. — Не Лина. Меня зовут Алина. Алина Воронова. Я из другого мира. Там я была провизором. Это… ну, зельевар, только без магии. Мы готовили лекарства и продавали их. И я, кажется, там умерла. А проснулась здесь.

Мандя долго молчал. Листья на его макушке поникли.

— А Лина? — спросил он наконец.

Я не знала, что ответить. Ящик с её воспоминаниями был у меня в голове, но самой Лины там не было. Только бумаги. Только факты.

— Я не знаю, Мандя, — сказала я честно. — Мне кажется… Мне кажется, она ушла раньше, чем я пришла. Мне очень жаль.

Он отвернулся. Насколько может отвернуться корень в горшке — просто повернул глазки к стене.

— Она была хорошая, — сказал он. — Бестолковая. Но хорошая. Поливала меня. Разговаривала со мной. Бабушка умерла, и все ушли, а она осталась.

— Я тоже останусь, — сказала я. — И поливать буду. И разговаривать. И лавку эту подниму, вот увидишь. Это я умею. Ну, почти умею. Надо только разобраться, как тут всё устроено.

Мандя покосился на меня.

— Ты ещё ничего не знаешь, — сказал он. — Про печать.

— Какую печать?

Он кивнул листьями на дверь.

Я подошла к двери. Отодвинула тяжёлый засов, толкнула створку — она открылась наружу, на узкую мощёную улицу, по которой ползла утренняя серая морось. Напротив кособочились такие же старые дома с вывесками: сапожник, булочная, какая-то лавка с вывеской «Ткани и прочее». Пахло мокрым камнем, дымом и свежим хлебом — у меня тут же заурчало в животе.

А на двери снаружи, прямо поверх облезлой вывески «Зелья и снадобья Марты Вейр», висела бумага.

Плотный желтоватый лист. Красная сургучная печать с оттиском — крылатый силуэт, обвивающий меч. И текст, написанный ровным, резким, очень официальным почерком:

«Предписание городской стражи Ривенхолла.

Лавка зелий по адресу: Кривая улица, дом 7, — закрыта в связи со смертью владелицы, держательницы лицензии Марты Вейр. Наследница, Лина Вейр, лицензией зельевара не обладает.

Задолженность по налогам и сборам: 340 золотых.

В случае непогашения задолженности и непредоставления лицензии в течение месяца со дня настоящего предписания имущество подлежит изъятию в пользу города, а наследница — выселению.

Торговля зельями без лицензии запрещена и карается штрафом или высылкой из города.

Глава городской стражи Ривенхолла, лорд Кайрен дэ Арвиш».

Внизу стояла дата. Я сверилась с ящиком Лининых воспоминаний и посчитала.

С момента предписания прошло двадцать три дня.

— Мандя, — сказала я очень спокойно. — Сколько стоит буханка хлеба?

— Медяк, — отозвался он из лавки.

— А в одном золотом сколько медяков?

— Сто.

— А сколько у нас денег?

Пауза.

— Три медяка, — сказал Мандя. — И ещё пуговица. Но пуговица, наверное, не считается.

Я закрыла глаза.

Тридцать четыре тысячи медяков. Семь дней. Ни лицензии, ни денег, ни еды. Испорченные зелья на полках, дырявая крыша, мандрагора с характером. И лорд Кайрен дэ Арвиш, который, судя по почерку, лично подписывает такие бумажки, не моргнув.

Восемь лет я мечтала о своей аптеке.

Ну вот. Получите и распишитесь. Мечты, оказывается, сбываются. Просто никто не предупреждал, что с задолженностью.

***

Я как раз собиралась вернуться в дом, найти хоть что-нибудь съедобное и сесть думать, когда улица вдруг замолчала.

Именно замолчала. Только что булочник напротив переругивался с кем-то через окно, где-то стучал молоток, хлопали ставни — и вдруг тишина. Такая, что слышно, как морось шуршит по мостовой.

А потом по улице прошла тень.

Огромная. Она накрыла дома напротив, скользнула по мостовой, по мне — и мне сразу стало холодно, будто кто-то открыл дверцу морозилки. Я подняла голову.

Над крышами Кривой улицы, медленно, лениво, как огромная хищная птица, пролетал дракон.

Он был серебристо-белый, с голубым отливом, как лёд на реке в солнечный день. Длинное гибкое тело, перепончатые крылья размером с баскетбольную площадку, гребень вдоль хребта. Чешуя переливалась даже в этом сером свете. Каждый взмах крыльев гнал вниз волну холодного воздуха, и капли мороси замерзали прямо в полёте, сыпались на мостовую мелкой ледяной крупой.

Он развернулся над соседней крышей, и на мгновение мне показалось, что огромная голова повернулась, а ледяные глаза с вертикальным зрачком посмотрели прямо на меня. Прямо на меня, в ночной рубашке, босиком, на пороге лавки с красной печатью на двери.

А потом он взмахнул крыльями и ушёл вверх, к серым тучам, туда, где над городом поднимались шпили какого-то замка.

Улица выдохнула. Булочник перекрестился — или сделал какой-то местный жест, очень похожий. Застучал молоток.

Я стояла на пороге и не могла пошевелиться.

— Это кто? — спросила я наконец шёпотом.

— Это, — мрачно отозвался из лавки Мандя, — лорд Кайрен дэ Арвиш. Глава городской стражи. Ледяной дракон. Тот самый, который подписал печать.

— Он что, лично летает проверять должников?

— Он лично летает везде, — сказал Мандя. — Говорят, он видит сверху каждую крышу в Ривенхолле. И каждую дыру в каждой крыше. И если в твоей лавке хоть один флакончик продадут без лицензии — он узнает к вечеру.

Я медленно закрыла дверь. Задвинула засов. Прислонилась к нему спиной.

Сердце колотилось. Тахикардия. Мандрагору я, как выяснилось, не ела, так что это был обычный, честный, человеческий страх.

А ещё что-то другое. Что-то, чего я не чувствовала уже очень давно, примерно с тех пор, как заведующая в третий раз сказала, что «повышения в этом году не будет, Алина Сергеевна, сами понимаете».

Злость. Спортивная, бодрящая, отличная злость.

— Мандя, — сказала я. — Сколько у нас трав в подвале?

— Ну… — он задумался. — Много. Бабушка всегда запасала. Сушёные. Половина, наверное, уже не годится.

— А половина годится, — сказала я. — Тетради бабушкины где?

— На чердаке. Ты же за ними и полезла.

— Значит, полезу ещё раз. Только лестницу сначала проверю.

Я оттолкнулась от двери и прошла к прилавку. Провела пальцем по пыльному дереву. Посмотрела на ряды склянок, на медные весы, на ступку. На перегонный куб в углу.

— У меня семь дней, — сказала я. — Мне нужно где-то найти триста сорок золотых и лицензию. И при этом не торговать без лицензии, чтобы меня не выслали.

— Это невозможно, — сказал Мандя.

— Это просто плохо сформулированное техзадание, — возразила я. — Ладно. Первое: еда. Второе: инвентаризация. Третье: выяснить, как в этом городе получают лицензию. Четвёртое…

Я посмотрела в окно, сквозь щель в ставнях, туда, где над крышами в сером небе ещё таял ледяной след от драконьих крыльев.

— Четвёртое, — сказала я. — Лично познакомиться с лордом дэ Арвишем.

— Зачем?! — в ужасе пискнул Мандя.

— Затем, — сказала я и закатала рукава чужой ночной рубашки, — что с проверяющими надо знакомиться заранее. Это я, Мандя, тоже умею.

Мандрагора посмотрела на меня. С презрением. Но, кажется, уже чуть-чуть, совсем немного — с уважением.

— Бестолочь, — сказал он. — Новая бестолочь. Ну хоть не скучно будет.

— Вот и договорились, — сказала я.

Где-то над городом, далеко-далеко, протяжно и холодно прокричал дракон.

Почему-то мне показалось, что он смеётся.

Глава 2. Проверяющий

Еда нашлась у соседей. Точнее, у соседки.

Булочная напротив называлась «Румяный каравай», и пахло от неё так, что я перебежала улицу, едва натянув на себя первое попавшееся платье из сундука. Платье было серо-зелёное, штопаное на локтях и великоватое в груди. Лина, похоже, донашивала бабушкины вещи. Ничего. Мне на ночных сменах доводилось ходить и не в таком.

За прилавком стояла женщина размером с хороший шкаф. Румяная, как её караваи, в муке по локоть, с руками, которыми можно было месить не тесто, а бетон. Увидев меня, она уперла кулаки в бока.

— Явилась, — сказала она. — Живая. А я уж думала, ты там совсем пропала, Лина Вейр. Три дня ставни закрыты, ни дыма, ни огня. Хотела стражу звать, да этот твой корень из окна так на меня орал, что у меня тесто опало.

— Мандя переживал, — сказала я.

— Кто?

— Неважно. Тётушка… — я порылась в Лининой памяти и нашла: Гретта. Гретта Хоббс. Вдова, сын лет восьми, лучшие булки на Кривой улице и самый громкий голос в квартале. — Тётушка Гретта. У меня три медяка. Мне нужен хлеб. И, если можно, что-нибудь к нему.

Гретта посмотрела на меня. На мои торчащие ключицы, на синяки под глазами, на платье, болтающееся, как на вешалке. Что-то в её лице дрогнуло.

— Убери свои медяки, — буркнула она. — Сядь вон там, в углу. Сейчас каши положу.

— Я не могу просто так…

— Можешь. Марта меня от родильной горячки спасла, когда Томми рожала. Я её внучке тарелку каши всегда налью. Сядь, говорю!

Я села.

Каша была пшённая, на молоке, с маслом и мёдом. Я съела две тарелки и, кажется, могла бы съесть третью, но постеснялась. Гретта поставила передо мной кружку травяного отвара и ещё тёплую булку с корицей.

Где-то на второй булке из-за печи донёсся кашель.

Нехороший кашель. Лающий, грубый, с присвистом на вдохе. Я машинально прислушалась, как прислушиваются врачи и провизоры, у которых профдеформация давно вросла в позвоночник.

— Это Томми, — вздохнула Гретта. — Четвёртый день так. Ночью совсем худо, задыхается. Я его и мёдом поила, и над картошкой дышать заставляла — ничего. А к лекарю идти — это серебряк за осмотр и ещё два за зелье. Лавка твоей бабушки закрыта, а в Гильдии такие цены, что дешевле помереть.

— Можно я посмотрю? — спросила я.

Гретта удивилась.

— Ты? Ты же в травах не разбиралась никогда. Марта жаловалась.

— Я… много читала её записей, — соврала я. Ну, почти соврала. — Можно?

Томми оказался худеньким мальчиком с огромными глазами и такими же, как у матери, рыжими волосами. Он сидел на лежанке у печи, завернувшись в одеяло, и смотрел на меня с подозрением человека, которого уже четыре дня заставляют дышать над картошкой.

Я села рядом и попросила его покашлять. Потом показать горло. Потом приложила ухо к его спине — стетоскопа тут, понятное дело, не водилось — и послушала, как он дышит.

Лающий кашель. Осиплость. Шумный вдох. Температура небольшая. Хуже ночью.

Ложный круп. Ну, или его местный родственник. У нас в аптеке таких мамочек с детьми зимой было по пять за ночь.

— Тётушка Гретта, — сказала я. — Ночью, когда ему станет хуже, не надо его греть и над паром держать. Наоборот. Заверните его потеплее, откройте окно или выйдите с ним на крыльцо, пусть подышит холодным влажным воздухом. Минут десять. Отёк в горле от холода спадёт. И пить давайте много, тёплое, но не горячее. Комнату проветривайте. И никакой картошки.

— Холодным? — Гретта смотрела на меня как на сумасшедшую. — Больного ребёнка — на холод?

— На десять минут. Укутанного. Поверьте мне.

Она поджала губы, но ничего не сказала. А я подумала, что хорошо бы ещё что-то от отёка. Что-то противовоспалительное. Солодка, алтей, может быть, что-то местное, с похожим действием. В бабушкиной лавке наверняка было. Только вот продавать мне нельзя.

А отдать даром — можно?

— Я вечером принесу сироп, — сказала я. — Не продам. Принесу. Соседям ведь можно помогать?

Гретта помолчала, потом кивнула и сунула мне в руки свёрток. В свёртке были две буханки хлеба, кусок сыра и полдюжины яиц.

— Не продам, — сказала она с нажимом. — Подарю. Соседям ведь можно помогать.

И подмигнула.

***

Я возвращалась домой с хлебом в обнимку и впервые за это утро чувствовала себя человеком, когда улица снова замолчала.

Второй раз за день. Я уже начинала узнавать эту тишину.

Только теперь тени на мостовой не было. Вместо неё по улице шёл мужчина.

Он шёл неторопливо, заложив руки за спину, и люди перед ним расступались, как лёд перед ледоколом. Булочник из соседнего квартала прижался к стене. Две кумушки, сплетничавшие у колодца, замолчали на полуслове и уткнулись в вёдра. Даже бродячая собака, рывшаяся в отбросах, поджала хвост и боком ушла в подворотню.

А он шёл, и от него тянуло холодом.

Высокий. Очень высокий, на голову выше любого мужчины на этой улице. Широкие плечи под тёмно-синим мундиром с серебряной вышивкой по вороту и манжетам. Чёрный плащ, сколотый у горла серебряной брошью — тот самый крылатый силуэт вокруг меча. Сапоги, начищенные так, что в них отражалось серое небо.

И волосы. Длинные, до плеч, серебристо-белые, совсем не седые — такого цвета бывает свежий снег под луной. Они лежали гладко, волосок к волоску, будто даже ветер не смел их трепать.

Лицо… Красивое. Чёрт, очень красивое. Резкие скулы, прямой нос, твёрдая линия челюсти, тонкие губы, сжатые в линию. На левой скуле, у самого виска, поблёскивала россыпь мелких серебристых чешуек, как иней на стекле. А глаза были светло-голубые, прозрачные, как лёд на горном озере, и с вертикальным зрачком.

Он остановился ровно напротив двери лавки. Ровно напротив меня.

— Лина Вейр, — сказал он.

Не спросил. Констатировал. Голос был низкий, ровный и холодный, как сквозняк из погреба.

— Лорд дэ Арвиш, — сказала я и, вспомнив, что тут, наверное, принято, неуклюже присела в подобии реверанса. Буханки хлеба чуть не выпали. Я перехватила их покрепче и выпрямилась.

Он смотрел на меня сверху вниз. Долго. Изучающе. Так смотрят на образец под микроскопом, причём на образец не слишком интересный.

— Мне доложили, что вы пришли в себя, — сказал он. — И что сегодня утром вы открывали лавку.

— Дверь, — уточнила я. — Я открывала дверь. Чтобы посмотреть на улицу. Это ведь не запрещено?

Бровь — левая, со стороны чешуи — чуть дрогнула.

— Не запрещено.

— А заходить в собственный дом? — продолжила я. — Тоже не запрещено? Потому что я в нём живу. А лавка находится на первом этаже. Чтобы попасть на второй, мне приходится через неё проходить. Я надеюсь, это не считается нарушением предписания?

Тишина на улице стала какой-то совсем уж звенящей. Кумушки у колодца, по-моему, перестали дышать.

Лорд дэ Арвиш смотрел на меня. Я смотрела на него. В животе у меня было холодно и пусто, несмотря на две тарелки каши, но я держала лицо. Восемь лет в аптеке. Я выдерживала взгляд людей, которым отказывала в продаже снотворного без рецепта. Я выдерживала взгляд нашей заведующей на планёрках. Я выдерживала, в конце концов, взгляд налоговой проверки, которая нашла у нас просроченный йод.