Провизор для дракона, или Лавка зелий на Кривой улице

Глава 3. Чердак

Четвёртая дыра действительно была над чердачной лестницей.

Я обнаружила её, когда задрала голову, стоя у подножия этой самой лестницы с масляной лампой в руке. Небольшая, с кулак. Через неё сочился серый дневной свет и задувал сквозняк. Ступени под ней почернели и разбухли от сырости. Неудивительно, что Лина рухнула. Удивительно, что она вообще успела залезть.

— Не полезу я туда, — сказал Мандя. Он стоял в своём горшке на нижней ступеньке и смотрел наверх с выражением глубочайшего пессимизма. — И тебе не советую. У меня уже есть один труп на совести. Почти.

— Мандя, у тебя нет совести. У тебя есть корни.

— Корни — это и есть совесть растения! — оскорбился он.

Я подёргала перила. Перила держались. Потрогала ступени. Нижние три — крепкие. Четвёртая — подгнившая. Пятая и шестая — проломленные, именно там Лина и полетела вниз. Дальше — снова целые.

— Через проломленные можно перешагнуть, — сказала я. — Если держаться за перила.

— А если перила не выдержат?

— Тогда ты споёшь мне колыбельную. Ты же умеешь.

Мандя что-то пробурчал про бестолочей, которые ничему не учатся, но спорить перестал.

Я поставила лампу на верхнюю ступеньку, вцепилась в перила обеими руками и полезла. Четвёртая ступенька скрипнула. Пятую и шестую я перешагнула, повиснув на руках, как в школе на физкультуре. Седьмая выдержала. Восьмая тоже. На девятой я уже стояла на пороге чердака, тяжело дыша, а сердце колотилось где-то в горле.

Тело у Лины было слабенькое. Надо будет откармливать. Пшённой кашей у Гретты, например.

— Живая? — донеслось снизу.

— Живая!

— Жаль, — буркнул Мандя. Но я слышала, как он облегчённо выдохнул.

***

Чердак был низкий, под самую крышу, с наклонными стенами, и пах сушёными травами, пылью и почему-то лавандой. В свете лампы я увидела сундуки, коробки, связки трав под стропилами, старое кресло с продавленным сиденьем и маленький письменный стол у слухового окна. На столе — стопка тетрадей в кожаных переплётах, чернильница, пучок перьев, огарок свечи.

Я подошла к столу и взяла верхнюю тетрадь.

«Рецептура. Том седьмой. Марта Вейр».

Почерк был мелкий, убористый, с наклоном вправо. Знакомый почерк человека, который пишет много и быстро и больше заботится о содержании, чем о красоте. Наши врачи пишут хуже. Значительно хуже.

Я открыла наугад.

«Сироп от лающего кашля у детей. Медвежье ухо — две меры, сладкий корень — одна мера, цветы липы — полмеры. Залить водой из родника, томить на малом огне до половины объёма. На остывший отвар положить искру, держать, пока не засветится янтарным. Добавить мёд. Давать по ложке трижды в день. Ночью при удушье — холодный воздух».

Я перечитала последнюю строчку два раза. Холодный воздух. Бабушка Марта знала. Без всяких медицинских институтов, без учебников по педиатрии, без интернета. Знала, потому что смотрела, думала и записывала.

Я бы с ней подружилась.

А потом до меня дошла предыдущая строчка. «На остывший отвар положить искру».

Что значит «положить искру»?

Я полистала дальше. Почти в каждом рецепте было что-то подобное: «положить искру», «держать искру до зелёного свечения», «искру не давать — зелье слабое, но безопасное для младенцев». На одной странице было нарисовано что-то вроде схемы: ладонь над котлом, и от ладони вниз идут волнистые линии.

Магия. Здесь в зелья добавляют магию. Ну конечно. Иначе это были бы не зелья, а просто отвары. Как у нас.

А у меня магии нет. Я провизор из мира, где самое волшебное — это когда поставщик привозит заказ вовремя.

Или есть?

Я посмотрела на свои руки — тонкие Линины руки с серебряным колечком. Лина была внучкой зельевара. Бабушка её учила. Значит, что-то в ней было. Хоть немного.

— Мандя! — крикнула я вниз. — Что такое «положить искру»?

Пауза.

— Ты и этого не помнишь? — простонал он. — Ох, бестолочь… Это когда зельевар отдаёт зелью немного своей силы. Чтобы оно работало. Без искры зелье — просто трава в воде. С искрой — уже лекарство.

— А как её отдают?

— Ну… Руку держишь над зельем. И хочешь. Сильно хочешь, чтобы помогло. Бабушка говорила: «Надо думать о том, кого лечишь, и о том, что ему нужно». И тогда из руки идёт тепло. А зелье начинает светиться.

— А у Лины получалось?

Ещё одна пауза. Дольше.

— Иногда, — неохотно сказал Мандя. — Чуть-чуть. Бабушка говорила, искра у неё есть, но слабая. А ещё Лина… она боялась. Что не получится. И поэтому не получалось.

Я села в продавленное кресло и задумалась.

Боялась, что не получится. Знакомо. Я в первый год работы так боялась ошибиться с дозировкой, что пересчитывала каждый рецепт трижды. Потом привыкла. Не перестала проверять, но перестала бояться.

— Ладно, — сказала я вслух. — Попробуем.

***

Тетрадей было двенадцать. Семь томов рецептуры, два тома с описанием трав — с рисунками, местами очень красивыми, местами схематичными, — один том с записями о больных: кто, когда, с чем приходил, что давала, чем закончилось. Настоящий журнал наблюдений. И две тетради, которые я сначала не поняла.

В них были не рецепты. Даты, имена, адреса. Короткие пометки: «Улица Кожевников, семья Брандт. Трое детей, рвота, судороги. Два умерли». «Нижний город, вдова Пирс. Слабость, онемение рук, выпадение волос. Умерла через месяц». «Торговец Эллис, нижний рынок. Купил зелье для сна у разносчика. Не проснулся».

Записи шли год за годом. Двенадцать лет. Последняя — за неделю до бабушкиной смерти.

«Снова. Нижний рынок, лоток без вывески. Мальчишка-разносчик. Флакон с синей пробкой. Взяла образец. Надо показать К.»

Надо показать К.

Я смотрела на эту букву, и по спине ползли мурашки.

К. Так подписался лорд дэ Арвиш на своей приписке про дыру. Но мало ли в этом городе людей на букву «К»? Каменщик Карл. Кузнец Клаус. Кто угодно.

А на самом дне второй тетради, между последней страницей и обложкой, лежал конверт.

Плотный, желтоватый, запечатанный сургучом. Не красным, как у стражи, а зелёным, с оттиском веточки. И надпись тем же убористым бабушкиным почерком:

«Лине. Если меня не станет. Открыть, когда будешь готова».

Я держала конверт в руках и не могла пошевелиться.

Это было не мне. Это было Лине. Девочке, которой больше нет. Бабушка писала для внучки, а получит чужая женщина из другого мира. Имею ли я право?

— Алина? — донеслось снизу. — Ты там жива? Ты затихла.

— Жива, — сказала я хрипло. — Мандя… Тут письмо. От бабушки. Для Лины.

Долгая тишина.

— Открой, — сказал Мандя наконец. Голос у него был странный, тихий. — Ты теперь Лина. Другой нету. Бабушка бы хотела, чтобы его кто-то прочёл. Чтобы не зря.

«Открыть, когда будешь готова».

Я не была готова. Я третий час была в этом мире, у меня были три медяка, долг в триста сорок золотых, четыре дыры в крыше, экзамен через пять дней и дракон, который смотрел на меня, как на неопознанную бактерию.

Я убрала конверт в карман фартука. Рядом с листком от лорда.

— Потом, — сказала я. — Когда разберусь хоть с чем-нибудь.

***

Я спустила тетради вниз в старой корзине, которую нашла тут же на чердаке, привязав её к верёвке. Потом слезла сама — тем же путём, повиснув над проломом на руках. Мандя внизу ругался шёпотом, пока я не встала на пол обеими ногами.

А потом я устроила инвентаризацию.

Это я умею. Это, наверное, лучшее, что я вообще умею. Каждый провизор знает: инвентаризация — это не про пересчёт коробочек. Это про то, чтобы понять, что у тебя есть, что можно использовать, а что — выбросить, пока оно никого не отравило.

Я разделила полки на секции. Мандя диктовал названия с прилавка — он, оказывается, помнил, где у бабушки что стояло, лучше, чем бабушкины тетради. Я снимала банку, открывала, нюхала, смотрела на свет, растирала щепотку между пальцами.

Сушёные травы. Половина — труха, пыль, плесень. В выброс. Четверть — пересохшие, но годные, если перебрать. Четверть — отличные, в плотно закрытых глиняных банках, в тёмном углу. Бабушка знала, что делает.

Готовые зелья. Почти всё испортилось. Мутное, с осадком, с неприятным запахом. Несколько флаконов в тёмном стекле, плотно запечатанных воском, выглядели нормально, но я понятия не имела, как тут определяют годность зелий, и решила не рисковать.

Минеральное. Соль, порошки, кристаллы. Это не портится. Это было хорошо.

Инструменты. Весы — в порядке. Ступки — в порядке. Перегонный куб — пыльный, но целый. Котелки, ковши, сита, воронки, ложки, мерки. Всё на месте.

К вечеру у меня на прилавке лежал список на четырёх листах, у двери стояли три мешка мусора, у меня болела спина, и я была покрыта пылью с ног до головы. Но я знала, что у меня есть.

А у меня было немало. Если с умом.

— Медвежье ухо, — сказала я, держа в руках глиняную банку. — Хорошее. Сладкий корень — хороший. Липовый цвет — пересушен, но годится. Мёд у Гретты возьму. Вода… Вода из родника. Мандя, где родник?

— В конце улицы. У старой стены. Там все воду для зелий берут.

Я сходила за водой. Развела огонь в маленькой печке за прилавком — с третьей попытки, Мандя ругался, что я «как дракон без огня». Отмерила травы по бабушкиному рецепту. Залила водой. Поставила томиться.

Лавка наполнилась запахом. Сладким, тёплым, травяным. Точно таким, как я всегда представляла себе запах настоящей аптеки, — не хлорки и не пластика, а трав и мёда.

Через час отвар уварился до половины. Я процедила его через сито, дала немного остыть. Поставила на прилавок.

И замерла.

Теперь искра.

Я подняла руку над котелком. Закрыла глаза.

— Думай о том, кого лечишь, — тихо подсказал Мандя. — И о том, что ему нужно.

Я подумала о Томми. О рыжем мальчике, который четвёртую ночь задыхается от кашля. О его глазах, огромных и усталых. Об отёке в горле, о воспалённых связках, о том, как трудно ему дышать. О том, что ему нужно: чтобы отёк спал, чтобы горло успокоилось, чтобы он наконец уснул.

Я думала об этом так же, как думала каждый раз, когда протягивала через окошко аптеки лекарство. Сосредоточенно. Внимательно. С той самой профессиональной тревогой, которую никакой опыт до конца не вытравливает: а вдруг не поможет? А вдруг ошибка?

Ничего не происходило.

Я открыла глаза. Отвар был отваром. Коричневым, чуть мутным, совершенно обыкновенным.

— Не получается, — сказала я.

— Ты боишься, — сказал Мандя.

— Я не боюсь!

— Боишься. У тебя рука дрожит.

Я посмотрела на руку. Она действительно дрожала.

Я опустила её. Глубоко вдохнула. Выдохнула.

Чего я боюсь? Что не получится? Ну, не получится. Тогда я отнесу Томми просто травяной отвар, без всякой магии. Солодка и мать-и-мачеха, или как там они тут называются, — это тоже лекарство. Это работает и без искры. Немного слабее, но работает. Я не обещала Гретте чуда. Я обещала сироп.

Я подняла руку снова. Не думала о том, получится или нет. Думала о Томми. И о том, что я знаю, как ему помочь. Не надеюсь. Знаю.

И почувствовала тепло.

Оно появилось где-то в груди, под рёбрами. Маленькое, как огонёк свечи. Медленно поползло вниз по плечу, по руке, к ладони. Ладонь стала горячей, как будто я держала её над печкой. А потом с кончиков пальцев сорвалось что-то — я не увидела, а почувствовала, как будто выдохнула через руку.

И отвар засветился.

Слабенько. Едва-едва. Мягким янтарным светом, как мёд на солнце. Свет шёл изнутри, из глубины котелка, и на стенах лавки задрожали тёплые блики.

— Получилось, — прошептал Мандя.

Я стояла и смотрела на светящийся отвар. В груди было пусто и легко, как после долгого плача. Руки дрожали теперь по-настоящему. Ноги стали ватными.

— Получилось, — повторила я.

— Не так, как у бабушки, — честно сказал Мандя. — Бабушкины зелья светились так, что глаза слепило. Но получилось. Первый раз за… да вообще, по-моему, первый раз.

Я села на пол прямо за прилавком, потому что стоять больше не могла. Мандя свесил листья через край прилавка, чтобы меня видеть.

— Это слабость от искры, — объяснил он. — Пройдёт. Тебе надо поесть. И поспать. Бабушка после большого зелья всегда пила сладкий чай и спала до утра.

— Сначала сироп, — сказала я. — Томми.

— Сначала сироп, — согласился он. И, помолчав, добавил: — Алина. Ты молодец.

Я подняла голову и посмотрела на него. Мандрагора смотрела на меня без всякого презрения. Почти с нежностью.

— Спасибо, Мандя.

— Не за что, — фыркнул он и отвернулся. — Иди уже. Мёд добавь, когда остынет. И ложку возьми деревянную, металл искру гасит.

***

Сироп я отнесла Гретте в маленьком глиняном горшочке. Он всё ещё чуть-чуть светился, если присмотреться. Гретта посмотрела на свечение, потом на меня. Потом снова на свечение.

— Это же… — сказала она.

— Подарок, — сказала я. — По ложке три раза в день. И если ночью станет хуже — холодный воздух.

Гретта долго молчала. Потом обняла меня. Крепко, так, что у меня хрустнули рёбра, и пахло от неё хлебом, корицей и теплом.

— Марта бы гордилась, — сказала она мне в макушку.

Я ничего не ответила. Потому что Марта гордилась бы Линой. А Лины больше нет.

Но, может быть… может быть, она гордилась бы и мной.

Вечером, уже в кровати, укрывшись пахнущим мышами одеялом, я достала из кармана фартука два листа. Один — от лорда, с правилами экзамена и припиской про дыру. Второй — бабушкин конверт с зелёной печатью.

Я положила их рядом на подушку.

«Надо показать К.»

«Крыша. Над чердачной лестницей — четвёртая дыра. К.»

Почерк разный. Буква одна.

— Мандя, — сказала я в темноту. — А бабушка была знакома с лордом дэ Арвишем?

Из темноты долго не отвечали. Я уже думала, что Мандя уснул. Мандрагоры вообще спят?

— Была, — сказал он наконец. — Он к ней приходил. Иногда. По ночам.

Я села в кровати.

— Что?!

— Не в том смысле! — возмутился Мандя. — Бестолочь! Ему восемьдесят с лишним лет, а бабушке было шестьдесят пять. Он приходил за зельями. Каждый месяц. Тайно. И она никому не говорила, за какими.

— А ты знаешь?

— Нет, — сказал Мандя. — Она меня в подвал уносила, когда он приходил. Говорила: «Это не твоё дело, Мандрагор». А потом она умерла. И он больше не приходил. Только печать повесил.

Я легла обратно. Смотрела в потолок, где в дыре над моей головой медленно проплывали облака, подсвеченные луной.

Ему восемьдесят с лишним лет. А выглядит на тридцать. Драконы, видимо, хорошо сохраняются.

И каждый месяц он тайно приходил к травнице за зельями. А потом травница умерла, и зелий у него больше нет.

Интересно, как он без них справляется?

Где-то далеко над городом, над шпилями замка, медленно кружил серебристый силуэт. Я видела его в дыру в крыше — маленькую ледяную искорку на фоне луны.

Он не спал.

Почему-то я была уверена: он вообще давно не спит.

Глава 4. Платят натурой

Утром меня разбудил стук в дверь.

Не вежливый стук гостя. Не требовательный стук стражи. А дробный, нетерпеливый, как будто в дверь колотили сразу несколько кулаков разного размера.

— Ли-и-ина! — орал кто-то снаружи голосом Гретты. — Лина Вейр, открывай!

Я скатилась с кровати, запуталась в одеяле, чуть не свернула себе шею на лестнице — хорошо хоть на жилой, а не на чердачной — и, как была, в ночной рубашке, с торчащими во все стороны пепельными волосами, распахнула дверь лавки.

На пороге стояла Гретта. А за ней — половина Кривой улицы.

— Он спал! — заявила Гретта и сгребла меня в объятия так, что я пискнула. — Всю ночь спал! Один раз закашлялся под утро, я его на крыльцо вынесла, как ты сказала, — и всё! Как рукой сняло! А сейчас сидит и требует третью булку!

— Это… хорошо, — прохрипела я ей в плечо. — Тётушка Гретта, я сейчас задохнусь.

Она меня отпустила. Я оглядела толпу.

Сапожник Ганс с распухшим пальцем, замотанным в тряпку. Старушка в чепце, держащаяся за поясницу. Молодая женщина с младенцем, который орал так, что закладывало уши. Тощий подмастерье, весь в красных пятнах. Мужик с перевязанной щекой. И ещё человек шесть за ними.

— Гретта всем рассказала, — пояснила старушка в чепце. — Что внучка Марты Вейр снова лечит.

— Я не лечу, — сказала я. — Я не могу. У меня нет лицензии. Если я продам хоть одно зелье, меня вышлют из города.

Толпа загудела. Разочарованно.

— А советы? — спросил сапожник Ганс, баюкая палец. — Советы ты можешь давать? Гретта сказала, ты ей совет дала.

Я посмотрела на его палец. Опухший, красный, с отёком до второй фаланги. Панариций. Начинающийся, но уже нехороший. Ещё пара дней — и придётся вскрывать.

— Советы могу, — медленно сказала я. — Бесплатно.

***

К полудню я дала двадцать три совета.

Сапожнику Гансу — делать горячие солевые ванночки для пальца трижды в день и, если завтра не станет лучше, бежать к хирургу. Или кто тут у них вскрывает нарывы. Старушке в чепце — как правильно греть поясницу и почему не надо поднимать тяжёлое, даже если «всю жизнь поднимала». Молодой маме — что у младенца, скорее всего, колики, и как его держать, чтобы газики отходили. Младенец, кстати, перестал орать прямо у меня на руках, и молодая мама посмотрела на меня как на святую. Подмастерью с пятнами — что это аллергия, и не на проклятие соседки, как он думал, а на новую краску в мастерской. Мужику с флюсом — что ему срочно к зубодёру, и никакие заговоры не помогут.

— Зубодёр — это больно, — заныл мужик.

— Абсцесс челюсти — больнее, — сказала я. — И смертельно. Идите.

Он ушёл. Посмотрел на меня через плечо с таким ужасом, что я поняла: пойдёт.

А люди всё шли. Слух расползался по Кривой улице, потом по соседним. Кто-то приходил с болячками. Кто-то с вопросами про детей, про стариков, про больную корову. Про корову я честно сказала, что не знаю. Ветеринарию нам не преподавали.

И почти никто не уходил с пустыми руками. Точнее, почти никто не оставлял меня с пустыми руками.

Мне никто не платил. Нет, ни в коем случае. Мне дарили.

Сапожник Ганс подарил пару крепких ботинок, совсем новых, как раз по Лининой ноге. Старушка в чепце — банку малинового варенья и вязаные шерстяные носки. Молодая мама — корзинку яиц. Подмастерье — обещал прийти и покрасить ставни. Мужик с флюсом — ничего не подарил, но его жена потом прибежала и сунула мне кусок копчёного окорока, потому что «он пошёл! к зубодёру! сам! первый раз в жизни!».

К полудню на прилавке выросла гора. Хлеб, яйца, сыр, варенье, окорок, мешочек муки, вязанка дров, два кочана капусты, глиняная миска, моток шерсти и почему-то живая курица. Курица сидела в корзине и смотрела на Мандю с явным гастрономическим интересом.

— Убери её, — сдавленно сказал Мандя. — Убери её от меня немедленно.

— Она тебя не съест. Ты ядовитый.

— Она этого не знает!

Я переставила курицу на пол. Курица возмущённо кудахтнула и ушла исследовать лавку.

— Это незаконно, — сказал Мандя, глядя на гору подарков. — Это же оплата. Ты берёшь плату за лечение.

— Я не лечу. Я даю советы. Бесплатно. А люди мне делают подарки. Тоже бесплатно. Это две разные, никак не связанные между собой транзакции.

— Транзакции? — переспросил Мандя.