Завтра снова воскресенье

Глава 1. Воскресенье на дорожку

Дарья уложила вещи в чемодан и оставила его открытым. Тетрадь ученика она брать с собой не собиралась, но возвращать непрочитанной было стыдно.

Два платья, брюки, бельё, полотенца и свитер лежали под стянутыми ремнями; в кармане на молнии торчал угол папки с дипломом. Толстую тетрадь в жёлтой обложке Дарья переложила с кровати на стол, потом на подоконник. Там она и осталась.

Тетрадь принадлежала Вениамину Бажину. В мае он принёс ей собственный рассказ вместо сочинения по Островскому и сказал, что о непрочитанном писать нечестно. Дарья ответила, что честность не освобождает от чтения. Сейчас эта безупречная фраза представлялась ей особенно скверной.

За окном уже светало. В шесть зазвонил телефон, зажатый под её левой ладонью; Дарья потянулась выключить будильник и только тогда поняла, что опять задремала поверх покрывала. Правая ступня, свесившаяся с кровати, замёрзла. Она натянула носок и посмотрела на чемодан с такой неприязнью, словно именно он не давал ей уехать.

В понедельник в Петербурге её ждала новая работа. Пока без учеников: познакомиться с коллегами, получить расписание, разобраться с кабинетами и электронной школьной жизнью, устроенной всюду одинаково и всякий раз с каким-нибудь местным препятствием. До сентября оставалась неделя. Комната была найдена, деньги переведены, ключи обещали передать вечером. Дарья решила ехать в понедельник утром и ещё не предупредила хозяйку. Знакомая завуч написала: «Только не вздумай передумать. У нас русский опять на мне».

Дарья не передумала. Она просто не отдала Бажину тетрадь.

В мессенджере последнее его сообщение осталось без ответа: «А вы до отъезда успеете?» Оно пришло во вторник. В среду Дарья начала ответ со слов «Веня, я внимательно…», увидела, что ещё ничего внимательно не сделала, и стёрла. В четверг была справка, в пятницу — передача кабинета; субботу она провела, разбирая вещи и никак не решая, что взять с собой.

Она написала: «Приходи в одиннадцать. Тетрадь у меня».

Ответ появился так быстро, что Дарья взглянула на время ещё раз.

«Можно сейчас?»

«Сейчас шесть утра».

«Я видел».

Она набрала: «Случилось что-нибудь?» — и не успела отправить.

«Мама в Рощино собирается, мне надо до её отъезда».

Дарья подумала о том, как легко в семнадцать лет любой разговор сделать тревожным, даже ничего для этого не делая.

«В половине восьмого. Позавтракаем».

Жёлтую тетрадь она положила на кухонный стол и наконец раскрыла.

Рассказ оказался про человека, которого наняли изображать слушателя. Он сидел в кафе напротив незнакомых людей, кивал в положенных местах и получал за это деньги. Однажды к нему подсела женщина, которая тоже работала слушателем. Оба ждали, когда другой начнёт говорить, и в конце заказали по второму чаю, потому что увольняться никто не хотел.

После первой страницы Дарья перестала искать, что исправить. Третью страницу она уже читала сидя, положив тетрадь перед собой. В конце рассказа женщина всё-таки произносила одну фразу, но автор зачеркнул её так густо, что разобрать слова не удалось.

Дарья перевернула страницу. Дальше шли аккорды, столбик расходов на какую-то стойку и крупно, во весь лист: «НЕ ЗАБЫТЬ ПЕДАЛЬ».

В половине восьмого Веня явился с кабачком.

— Это мама, — сообщил он с порога.

— Я догадалась, что не ты вырастил.

— Нет, я про идею. Она сказала, к учителю с пустыми руками нельзя. Я говорил, что вы уезжаете. Она сказала, пусть в дорогу.

Кабачок был длинный и тяжёлый, с землёй на одном конце. Дарья приняла его обеими руками.

— Замечательно. В поезде порежу.

Веня посмотрел на неё, прикидывая, надо ли смеяться, потом всё-таки улыбнулся. За лето он вытянулся, а куртка осталась прежняя; из рукавов далеко выступали запястья. На одном был приклеен бумажный браслет с полустёртыми буквами.

— Ты не спал?

— Спал. Вчера днём.

— Веня.

— Мы репетировали. Там помещение ночью дешевле. Сегодня играть будем.

Он прошёл за ней на кухню, увидел тетрадь и тут же перевёл взгляд на пустые полки.

— А куда всё?

— Часть отдала. Часть в коробках.

— Я про книги.

— Тоже.

Он осторожно уселся на край табурета. Дарья поставила перед ним тарелку и подвинула хлеб. Из завтрака нашлись сыр, два яйца и вчерашняя гречка. Она предложила яичницу; Веня попросил гречку, потому что дома ему её не разрешали разогревать в сковороде с сыром. Мама считала, что так сковорода портится.

Пока он ел, Дарья открыла тетрадь на последней странице рассказа.

— Почему ты зачеркнул конец?

— Плохой.

— Что там было?

— Она говорила: «Я могу послушать бесплатно». Ну, такое. Из открытки.

Он взял кусочек сыра прямо из общей тарелки, спохватился и положил себе.

— Я собирался переписать. Просто вы уже забрали.

— А мне кажется, они могут и дальше молчать.

Веня опустил вилку.

— Тогда ничего не произойдёт.

— Второй чай уже заказан. Может, впервые не за чужой счёт.

Он посмотрел на страницу, как будто там находилось что-то, чего он сам не написал. Потом спросил:

— А остальное?

Дарья потянулась за ручкой. Пальцы коснулись колпачка, и она оставила ручку на столе.

— Я прочитала только сегодня утром.

Веня медленно кивнул.

— Ага.

— Надо было раньше. Прости.

— Да я же не… — Он принялся вилкой собирать прилипший к тарелке сыр. — Там и читать-то.

От этого «там и читать-то» ей стало хуже, чем от возможного упрёка. Она могла сообщить ему всё, что узнала за двадцать минут: где рассказ провисает, почему кафе получилось живее главного героя, как удачно они не могут выговорить первую фразу. Но теперь каждое похвальное слово прозвучало бы торопливой компенсацией.

— Мне понравилось, — всё-таки сказала она. — Особенно женщина, которая отставляет сахарницу подальше от мужчины, чтобы ему пришлось попросить. Ты это придумал?

— В электричке видел. Только там пакет на сиденье был. Девушка хотела, чтоб парень с ней заговорил.

— И заговорил?

— Попросил убрать пакет. Она обиделась.

Дарья рассмеялась, и Веня улыбнулся уже без проверки.

Она показала ему два места, в которых перестала понимать, кто из собеседников говорит. Веня поспорил насчёт первого, согласился насчёт второго и вдруг начал рассказывать про музыку, которую хотел бы написать к такому фильму: люди всё время молчат, а за них пытается заговорить фортепиано. Не грустно, предупредил он. Грустно и без фортепиано умеют.

Телефон завибрировал у него в кармане. Веня прочёл сообщение и сразу поднялся.

— Мама уехала?

— Ещё нет. Просит сумку донести. Она бабушке полмагазина везёт.

— Как бабушка?

— Ходит. На маму ругается, значит, хорошо.

Дарья вернула тетрадь. Веня сунул её под куртку, хотя дождя не было.

У двери он задержался.

— А вы сегодня придёте?

— Куда?

— Я же говорил. Играть будем. Во дворе, где мастерская у Петра. В пять. Там Греков делает вечер, вроде сборный концерт.

Она собиралась после обеда помыть холодильник, отнести ключи соседке, позвонить матери и ещё раз проверить документы. Вечером хотелось остаться одной, чтобы город успел отпустить её до вокзала.

— Постараюсь.

Веня уже взялся за дверную ручку, но после этого слова повернулся.

— Вы лучше скажите, если нет. Я тогда просто не буду смотреть.

Дарья посмотрела на его бумажный браслет.

— Приду в пять.

— Ладно. Мы, правда, можем в шесть. Там у одного басиста ребёнок.

— Тогда дождусь.

Он ушёл. Куда деть такой огромный кабачок перед отъездом, Дарья не знала.

К середине дня в квартире пахло размороженным холодильником. На полу лежали две тряпки, чайник стоял на стуле, и Дарья ела бутерброд над раковиной, чтобы не испачкать последний чистый стол. Чемодан наконец закрылся. Тетрадь она успела вернуть и теперь могла спокойно заняться отъездом.

В дверь позвонили.

На площадке стоял Пётр Стрельцов с узким ящиком инструментов. Дарья знала его несколько лет: он приходил чинить школьный свет, однажды заменил ей выключатель, а прошлой зимой они вместе толкали машину завуча, после чего Пётр неделю здоровался с Дарьей словами «руль держите прямо». С тех пор других общих дел у них не было.

— Юля сказала, у вас чемодан.

— У меня много чего.

— Ручка отходит. Она обещала, что я посмотрю.

— Когда обещала?

— Не знаю. Мне — двадцать минут назад.

Он не входил, держа ящик перед собой. Дарья отступила.

— Вы очень вовремя. Ещё чуть-чуть, и пришлось бы ехать без сюжета.

— Это как?

— Спокойно.

Пётр посмотрел на неё, потом на чемодан у стены и поставил ящик.

— Поднимать пробовали?

— Только морально.

Он присел, потянул телескопическую ручку и сразу отпустил.

— За эту не носите. Катить можно. Поднимать за боковую.

— А починить?

— Можно. Распаковывать придётся.

Дарья молча села на обувную тумбу.

Пётр оглянулся на неё и усмехнулся.

— Не весь. Верх откроем.

Через десять минут свитер и полотенца опять лежали на кровати, ремни свисали через край, а Пётр сидел на полу и придерживал внутри чемодана металлическую пластину. Дарья подавала ему винты, стараясь не смотреть на одежду, которую не рассчитывала сегодня показывать постороннему мужчине.

— Вы можете закрыть дверь, — сказал он.

— Зачем?

— Сквозняк. Её хлопнет, потом опять вставать.

Она почему-то обрадовалась, что он имел в виду именно дверь.

Один из винтов укатился под тумбу. Дарья достала его, зацепившись пальцем за острый край снятой пластины, и тихо выругалась.

Пётр взял у неё винт.

— Где аптечка?

— На своём месте. В коробке «Разное», под коробкой «Не брать».

— Очень понятно.

— Я русский язык преподаю.

Он сходил на кухню, вернулся с бумажным полотенцем и попросил сначала прижать палец. Пластырь Дарья нашла сама — в кармане сумки, рядом с чеком из обувного. Порез был неглубокий, но на ткани чемодана осталась тёмная точка.

— Примета, — сказала она.

— Неудачный винт.

Закончив, Пётр потянул ручку, сложил её и приподнял чемодан за боковую.

— Всё-таки вот за эту. Когда набьёте до конца, та опять начнёт гулять.

— Я не буду набивать.

Он посмотрел на кровать и ничего не ответил.

Дарья предложила кофе. Пётр посмотрел на часы, потом на чайник, стоявший на стуле.

— Если недолго.

Она смыла пыль с двух оставшихся чашек. На одной сине-белый корабль шёл по гладкой воде, на другой крупно значилось «ЛУЧШЕМУ УЧИТЕЛЮ». Вторая была подарена всем педагогам в одной и той же школе. Дарья поставила её перед собой.

— Вы насовсем? — спросил Пётр.

— Надеюсь.

— В смысле — здесь плохо?

Она уже приготовилась объяснять про новые возможности, подходящую нагрузку, право человека иногда менять жизнь. Пётр отпил кофе и добавил:

— Или там хорошо?

— Я ещё не знаю.

— А.

Он принял это так просто, что Дарье захотелось продолжить.

— Я здесь каждый сентябрь знаю заранее. Кто что скажет на педсовете, в каком кабинете опять не будет занавесок. В декабре заболеет Тамара, в марте мы перестанем успевать программу. В мае все станут особенно хорошие, потому что расстаются. А потом я снова приду и поставлю сумку на тот же стул.

— Стул можно переставить.

— Спасибо. Я ждала этого совета много лет.

Он поднял глаза и понял, что она обиделась.

— Я не советую. Я бы переставил. Уехать сложнее.

Дарья провела ногтем по букве «Л» на чашке. Краска давно начинала отслаиваться.

— Вы довольны своей жизнью?

— Сегодня — да. С утра думал, стиральная машина умерла. Оказалось, носок.

Она засмеялась, хотя ответ был почти неприлично уклончивым.

— А если серьёзно?

Пётр повернул свою чашку кораблём к ней.

— Если серьёзно, я бы хотел иногда успевать делать то, что не сломалось.

Дарья вспомнила про вечер.

— Вы тоже играете?

— Иногда. Сегодня Веня попросил.

— Мне он сказал, это концерт.

— Греков так сказал. У нас два удлинителя и певица без микрофона. После пятого номера будет концерт, если никто не уйдёт.

Он допил кофе и поднялся. Дарья спросила, сколько должна за ремонт. Пётр начал закрывать ящик.

— Ничего. Два винта.

— Вы потратили время.

— Четыре винта, если ваши тоже считать.

Она не знала, как настаивать, не превращая благодарность в мелкий торг. Тогда взяла со стола кабачок.

— Заберите.

Пётр уставился на него.

— Это вместо денег?

— Это независимо от денег. Очень прошу.

Он помолчал, потом забрал кабачок и прижал к ящику.

— Юлин?

— Да.

— У неё ещё три. Если кому понесёте, адрес не давайте.

К пяти Дарья пришла во двор небольшой частной мастерской за Прогонной. До этого она вымыла холодильник, проверила документы и написала хозяйке комнаты, что приедет в понедельник утром. Та согласилась встретить до двенадцати. Ключи для соседки остались дома, матери Дарья тоже не позвонила. С матерью можно было поговорить по дороге в Петербург: та неизбежно спросила бы, не одиноко ли будет в съёмной комнате, и Дарья предпочла иметь под рукой стук колёс как достаточное объяснение кратких ответов.

Во дворе расставляли разномастные стулья. Под навесом стояли клавиши, две колонки и стойка, обмотанная у основания серебристой лентой. Певица без микрофона оказалась женщиной примерно Дарьиного возраста в ярко-синем платье; она держала микрофон, но от него никуда не шёл провод. Возле удлинителя двое мужчин спорили, можно ли включить в него ещё чайник.

— Нельзя, — сказал Пётр, не поднимая головы.

— Мы же спросили только.

— Я только ответил.

Человек в льняной рубашке с закатанными рукавами увидел Дарью и пошёл ей навстречу с двумя стульями.

— Вы к Вене? Тогда вот сюда. Передний ряд ещё существует.

— Я могу сама.

— Отлично, держите второй. Дмитрий Греков. Организатор всего, что здесь пока не организовано.

Он вручил ей стул, а свой поставил рядом с пожилой женщиной, которая принесла складное сиденье и, по-видимому, не доверяла ему собственного веса.

— Дарья Рогова.

— Знаю. Веня велел оставить место и ни в коем случае не объявлять.

Он оглянулся на навес.

— Я ведь сейчас не объявил? Это мы лично.

Греков улыбнулся, и Дарья поняла, почему ему удаётся созывать людей во двор, обещая концерт, которого пока нет. Он говорил уверенно и весело, словно концерт уже шёл по задуманному плану.

Веня стоял у клавиш и делал вид, что не смотрит в её сторону. Дарья подняла руку. Он ответил быстрым движением головы и сразу отвернулся к Петру.

Певица попробовала голос. Колонка взвизгнула; пожилая женщина вздрогнула и прижала сумку к груди.

— Это увертюра, — объявил Греков. — Она короткая.

Дарья села. Соседний стул занял мужчина в выцветшей куртке. В руках он держал бумажный пакет, из которого выступала прямоугольная коробка. Увидев на Дарьином пальце пластырь, он нахмурился.

— Всё-таки порезались.

Она посмотрела на него.

— Простите?

— О ручку.

Дарья подняла ладонь.

— О пластину. Пётр вам сказал?

Мужчина перевёл взгляд на Петра, который стоял под навесом с гитарой.

— Да. Наверное.

Он показался ей растерянным, хотя до этого заговорил совершенно уверенно.

— Мы знакомы?

— Филипп Яровой. Я здесь работаю, по соседству.

— Дарья.

— Рогова, да.

Греков громко попросил тех, кто пришёл просто посмотреть, посмотреть со стульев, потому что за ними тоже люди. Филипп поставил пакет себе под ноги и спросил Дарью:

— На Васильевском-то удобно будет ездить?

Она медленно повернулась к нему.

Комнату на Васильевском острове ей предложили только в пятницу. Пётр об этом не спрашивал; Вене она не говорила. Грекова увидела впервые в жизни.

— Откуда вы знаете?

На этот раз Филипп не стал ссылаться на Петра. Он сцепил руки между коленями.

— Значит, я перепутал.

— Что именно?

— Разговор. Извините.

Дарья ждала объяснения. Под навесом Веня сыграл несколько нот, певица повернулась к нему, и музыка наконец собралась из отдельных чужих звуков в одно неуверенное целое. Женщина запела вполголоса, словно начинала при гостях работу, которую обычно делает без свидетелей. Пётр подхватил мелодию на гитаре.

Дарья пропустила первые слова. Она всё ещё смотрела на соседа, но тот слушал, наклонив голову и прижимая ладонь к бумажному пакету. Спрашивать дальше посреди песни казалось нелепым.

Веня ошибся на переходе. Пётр повторил предыдущий такт, давая ему вернуться, и мальчик справился. На следующем припеве он уже не смотрел на клавиши. Дарья видела, как переменилась его посадка: плечи опустились, локти перестали прижиматься к бокам. Он ненадолго оказался человеком, которому не надо ни объяснять, зачем он здесь, ни просить оставить место.

После третьей песни Филипп поднялся. Дарья хотела окликнуть его, но Греков попросил зрителей помочь переставить стулья подальше от двери мастерской. Из неё выносили стол с чайником, всё-таки подключённым где-то в другом месте. Когда Дарья снова посмотрела на соседний стул, пакет и его хозяин исчезли.

Концерт длился дольше, чем обещали, и закончился не песней: женщина из первого ряда попросила дать ей микрофон, чтобы найти владельца машины, мешавшей выехать её сыну. Греков с готовностью уступил ей сцену. Веня смеялся, облокотившись на клавиши, а Пётр начал сматывать провода.

Дарья подошла к ним.

— Хорошо было, — сказала она.

Веня посмотрел на Петра.

— У нас третья развалилась.

— Только сначала, — ответила Дарья. — Потом вы её собрали.

— Да ладно, вы слышали?

— Я была здесь.

Он принялся объяснять, какой именно переход не получился; Пётр остановил его, сунув в руки свободный конец кабеля.

— Дома разберём. Держи, пожалуйста.

— Вы знаете Филиппа Ярового? — спросила Дарья.

— Знаю. Механизмы реставрирует. Что?

— Он мне странную вещь сказал. Будто мы знакомы.

— Может, виделись.

— Вы не говорили ему, где я буду жить?

Пётр перестал сматывать провод.

— Я и сам не знаю.

Веня приподнял голову.

— Вы в Петербурге, да?

— Да.

— А мы можем приехать?

Она почти сказала «конечно», но вспомнила его утреннее лицо возле двери.

— Давай я сначала устроюсь. Потом договоримся на определённый день.

— На воскресенье, — предложил он. — У Петра тогда выходной.

Пётр посмотрел на неё поверх свёрнутого кабеля.

— Меня уже тоже позвали?

Дарья почувствовала, что улыбается чуть больше, чем полагается для простого приглашения.

— Если захотите.

К ночи квартира стала чужой настолько, что Дарья боялась оставить в ней что-нибудь нужное. Она обошла комнаты, заглянула под ванну, на верх шкафа и даже в морозилку, хотя сама вымыла её несколько часов назад. Телефон за день почти разрядился; пришлось вытащить из чемодана зарядку.

Мать позвонила сама.

— Ты уже на новом месте?

— Завтра, мам.

— У меня почему-то понедельник.

— Завтра будет.

Они поговорили о комнате, об одеяле, которое следовало взять с собой, и о том, что в новом коллективе не нужно сразу соглашаться на всё. Мать давала последний совет каждый август, включая те годы, когда коллектив оставался старым.

Дарья не стала поправлять её и рассказала про концерт.

— Ты там пела?

— Слушала.

— Ну и хорошо. А то всё работа.

После разговора Дарья ещё раз заглянула в переписку с будущей завучем. Приглашение было на месте. Она посмотрела маршрут от Финляндского вокзала до школы, записала номер автобуса и убрала телефон.

Филипп Яровой мог знать про комнату от кого угодно. Коллеги разговаривали между собой, кто-то знал хозяйку, город был мал. Но он сказал «значит, я перепутал» таким тоном, словно неправильным оказался не адрес, а сам сегодняшний вечер.

Дарья полежала с закрытыми глазами, потом встала и сняла пластырь. Под ним кожа по краям пореза побелела. Она промыла палец, наклеила новый пластырь и вернулась в комнату.

Уснуть удалось ненадолго. В начале шестого она окончательно поднялась, собрала постель и оделась. Чемодан стоял у двери; ключи для соседки были вложены в подписанный конверт. До выхода оставалось время выпить чай.

Телефон показывал понедельник, двадцать четвёртое августа. Дарья отправила матери короткое «Проснулась, всё хорошо» и поставила чайник на освобождённый стол. С улицы донёсся звук проехавшей машины. Она думала о том, как будет рассказывать в новой школе о прежней: достаточно тепло, без жалоб и без той подробности, от которой чужому человеку сразу становится скучно.

Чай получился слишком крепким. Дарья разбавила его водой, взяла чашку за ручку и поднесла к губам.

В шесть зазвонил будильник.

Чашки в руке не было.

Она лежала поверх покрывала, левую ладонь щекотал зажатый под ней телефон, а правая ступня свешивалась с кровати. Во рту ещё держался запах заварки, но на ней снова была старая футболка, которую она вечером убрала в пакет для стирки.

Дарья села так резко, что закружилась голова.

Открытый чемодан стоял возле кровати. Полотенца лежали под ремнями, из кармана торчала папка. На подоконнике желтела Венина тетрадь.

Она посмотрела на свою руку. Ни пластыря, ни пореза: кожа на указательном пальце оставалась целой.

Телефон продолжал звонить. Дарья выключила звук и увидела дату.

Воскресенье, 23 августа.

Глава 2. Та же сдача

Первым делом Дарья заглянула на кухню.

Чайник стоял на своём обычном месте, рядом с плитой. В раковине лежала ложка, которую она вчера уже вымыла и убрала. На дверце холодильника снова висел маленький календарь с телефоном доставки воды. Его Дарья совершенно определённо выбросила: оторвала от магнита и сунула в мусорный пакет вместе с засохшим лавровым листом.

Она открыла холодильник. На верхней полке стояла гречка.

Дарья закрыла дверцу, потом открыла снова. Кастрюля была та же, с оббитым эмалевым краем. Внутри торчала ложка. Она тронула холодную ручку, убедилась, что не нарисовано, и пошла за телефоном.

Переписка с матерью обрывалась субботой. В переписке с Веней последним стоял вопрос, заданный во вторник.

Дарья набрала его номер.

В трубке долго шли гудки. Она уже приготовилась звонить Юлии, когда Веня ответил:

— Вы тоже?

Дарья села на край кровати.

— Что — тоже?

— Не уехали.

— Веня, ты где?

— Дома. Я проснулся дома. Только я не дома спал, я у Славы был. Мы после вас ещё играли.

— Подожди. Вчера ты у меня завтракал?

— Ну да.

— Что ты ел?

— Гречку. А что?

Она посмотрела на жёлтую тетрадь.

— Где твой рассказ?

Веня перестал дышать в трубку. Несколько секунд было слышно, как он двигает что-то по столу.

— Я же унёс. Он в куртке был.