Завтра снова воскресенье

— Сейчас у меня.

— В смысле?

— На подоконнике.

Веня сказал слово, за которое в школе Дарья сделала бы замечание. Сейчас оно прозвучало гораздо уместнее всего, что могла придумать она сама.

— Как заканчивался твой рассказ? — спросила она.

— Вы же читали.

— То, что ты зачеркнул.

— «Я могу послушать бесплатно».

Дарья провела ладонью по лицу.

— А я что сказала?

— Что пусть молчат дальше. Вы что, думаете, мы оба…

— Я пока ничего не думаю. Мама дома?

— Вот. В этом и дело. Она у бабушки ночевала. Сейчас на кухне. Плачет.

— Дай ей телефон.

Она услышала шаги, Венино «это Дарья Сергеевна», потом Юлия взяла трубку.

— Даша, я не понимаю. Я же там была. Я ей воду на тумбочку поставила. Постель поправила. Она на меня сердилась, что я окно закрываю. Я помню, как она сердилась.

— Позвони ей.

— Я звоню. Она не берёт. Рано ещё, спит, наверное. Только я здесь, а должна быть там.

Юлия вдохнула так резко, что Дарья прижала телефон плотнее.

— Дома сядь пока. С Веней. Я приду.

— Зачем? У тебя поезд.

— У меня в телефоне воскресенье.

— У меня тоже.

Они немного помолчали. Дарья смотрела на тетрадь, пытаясь удержать в голове сразу два её местоположения: подоконник и Венина куртка, которую он застегнул после завтрака.

— Я сейчас оденусь, — сказала она. — И перезвоню.

За стеной загрохотало. Дарья вздрогнула и только потом узнала соседскую швабру: Зоя Тимофеевна, когда та падала у неё в ванной, всегда начинала ругаться на производителя, словно могла быть уверена, кто именно положил её неустойчиво.

Дарья услышала голос за стеной. На этот раз соседка ругалась по другой причине.

Она вышла на площадку в футболке и носках. Дверь Зои Тимофеевны была открыта; соседка стояла перед электрическим щитком и тыкала в экран телефона.

— У вас тоже? — спросила она.

— Что?

— Показания. Я вчера передала, а они не переданы. И вот это посмотрите.

Она протянула Дарье ладонь. На пальце сидело обручальное кольцо.

— Я его отнесла. Расширить. Не снималось уже, мылом снимала. А сейчас опять на руке.

Дарья посмотрела на кольцо. Внешне оно ничем не отличалось от любого кольца, которое могло никогда никуда не исчезать.

— Может, вы хотели отнести?

Зоя Тимофеевна убрала руку.

— В моём возрасте это удобное объяснение. А что вы вчера делали?

Дарья хотела ответить и вместо этого начала плакать.

Это вышло неожиданно, без подходящего чувства. Она ещё секунду назад вполне разумно сравнивала события, а теперь слёзы потекли сами, как вода из крана с испорченной прокладкой. Зоя Тимофеевна взяла её за локоть, завела к себе и усадила на стул в прихожей.

— Так. Здесь сиди. Ноги мокрые?

Дарья посмотрела вниз. Носки действительно потемнели: она наступила на соседкин половик.

— Я никуда не поехала.

— Ты и собиралась завтра.

— Сегодня было завтра.

Соседка ничего не возразила. Ушла на кухню, принесла стакан воды и поставила на обувную тумбу.

— Я вчера краску купила, — сказала она. — На балкон. Хотела Серёжу попросить, всё некогда было. А вчера подумала, сама покрашу. Так у меня сейчас и банка пропала, и деньги вернулись. До копейки.

Дарья вытерла лицо ладонями.

— Вы знаете, что это?

— Если бы знала, я бы сейчас не показания проверяла.

Откуда-то снизу донёсся спор. Два голоса повторяли «вчера» и «сегодня» с такой настойчивостью, словно договаривались о разделе имущества. Зоя Тимофеевна прикрыла дверь.

— Пить будешь?

Дарья взяла стакан. Вода пахла домашним фильтром, давно требовавшим замены. Она пила медленно, чувствуя холод сквозь тонкое стекло, и слёзы закончились.

— Спасибо. Мне надо позвонить.

— Звони.

Матери она набрала прямо от соседки. Та ответила сонным голосом:

— Даша? Ты уже едешь?

— Мам, какой сегодня день?

— Воскресенье. Что случилось?

— Мы вчера разговаривали?

— Ты обещала вечером позвонить. Я не стала сама, думала, собираешься.

Дарья стиснула стакан.

— Я была на концерте. Рассказывала тебе.

— Когда?

— Вчера вечером. Ты спросила, пела ли я.

Мать помолчала.

— Даша, ты выспалась?

— Мам, пожалуйста. Попробуй вспомнить. Ещё про одеяло говорили. И чтобы я не соглашалась сразу на всю работу.

— Так это я тебе всегда говорю.

Зоя Тимофеевна стояла у двери и делала вид, что проверяет замок. Дарья вдруг устыдилась того, как отчаянно требует от матери признать происходящее. У той был собственный спокойный день, и дочь с самого утра превращала его в повод для тревоги.

— Ладно. Я ещё перезвоню.

— Подожди, не клади. Ты одна?

— У соседки.

— Дай ей трубку.

Дарья посмотрела на Зою Тимофеевну и протянула телефон. Та взяла его без удивления.

— Здравствуйте. Да, я с ней. Нет, никуда сейчас не идёт. Попила воды. Нет, я тоже не понимаю, что у нас… Да. Позвонит обязательно.

Она выслушала ещё несколько фраз, пообещала не отпускать Дарью на вокзал в таком состоянии и вернула телефон.

— А вы согласились, что я не выспалась?

— Я согласилась, что тебе надо поесть.

Дарья посмотрела на неё и засмеялась сквозь остаток слёз.

Через час она вышла из дома. Юлия дозвонилась до матери, та чувствовала себя обычно и очень удивилась вопросу о стакане воды. Дарья договорилась встретиться с Бажиными позже: Юлия собиралась ещё раз ехать в Рощино, а до этого хотела разобраться с билетами. Она почему-то ждала, что билет, по которому она вчера проехала, поможет доказать вчерашний день.

На улице никто не бежал, не кричал о конце света и не разбивал витрины. Люди стояли небольшими группами, прижимали телефоны к уху и говорили чуть громче обычного. Возле подъезда мужчина показывал другому фотографию машины и повторял: «Вот, была вмятина. Вот здесь». Второй просил показать саму фотографию вмятины, но именно её у первого и не было.

Дарья шла к маленькому продуктовому магазину, где обычно покупала хлеб. В кошельке лежали две тысячи рублей: на случай, если по дороге не сработает карта. Она вынула одну купюру, сложила угол и сунула отдельно. Потом поняла, что делает непонятно что, и развернула угол обратно.

Возле магазина скопилась очередь, хотя внутри свет горел и дверь была открыта. Покупатели спорили с кассиром.

— Я вам говорю, вы мне вчера этой самой бумажкой дали!

Женщина в жёлтом плаще держала пятисотрублёвую купюру. На самом краю чернела цифра восемь, написанная ручкой.

— И что? — спросила кассир. — Мне её теперь не брать?

— Я её дома в шкатулку положила. А сейчас нет. Вы опять мне её дали.

— Потому что вы опять тысячу дали.

— Но сдача та же!

Кассир сняла очки и протёрла переносицу.

— У меня дочь во вторник приезжает. Я с утра ей звоню, она говорит, мам, ещё два дня. А я вчера ждала, что один. Давайте вы возьмёте свою сдачу и я пойду ей ещё раз позвоню.

Женщина опустила купюру. Очередь затихла, пропуская её к выходу. Дарья вдруг увидела, как много людей держат в руках самые обыкновенные предметы с видом свидетелей, которым никто не верит: чек, ключ, наполовину выпитую бутылку воды.

Она купила хлеб, молоко и пачку печенья. Карта сработала. На кассе вышел чек с датой двадцать третье августа.

— Можно ручку? — попросила Дарья.

Кассир подвинула ей шариковую ручку на пластиковой подставке.

На обратной стороне чека Дарья написала: «Я купила это второй раз проживая воскресенье». Подумала и поставила запятую. Потом сфотографировала обе стороны.

— Куда собираетесь? — спросила кассир.

— В смысле?

— Передавать. Я тоже могу подписать.

Дарья не нашлась с ответом. Чек она собиралась передать самой себе, только ещё не понимала куда.

У выхода ей придержал дверь Греков. В одной руке он нёс пакет с хлебом, в другой — кофейный стаканчик.

— Дарья. Вы тоже пока с нами?

Она посмотрела на его рубашку. Вчерашняя, с теми же закатанными рукавами. Теперь даже одежда казалась подозрительной.

— Вы что-нибудь понимаете?

— Нет. Но кофе они варят. Уже полезное известие.

— Вам смешно?

— Мне хочется, чтобы было смешно. Пока не получается.

Он отступил, пропуская мужчину с двумя бутылками кефира, и поставил стаканчик на край подоконника.

— Вчера вечером я просил людей убрать за собой стулья. Часть осталась, часть ушла. Сегодня пришёл — всё опять в сарае. Даже стул, который сломали, целый. Я сначала обрадовался. Думал, кто-то сделал приятное.

Он потёр ладонью шею.

— Сейчас собираем народ во дворе. Кому надо поговорить, узнать что-то. Приходите. Пётр там.

— А Яровой?

— Филипп? Не видел. Его мастерская закрыта.

— Мне бы с ним поговорить.

— Приходите. Найдём.

Греков взял кофе и пошёл обратно в магазин. Дарья услышала, как он обращается к кассиру:

— Дайте мне пять минут постоять здесь. Пока вы дочери звоните. Кассу трогать не буду, просто людям скажу, что вы вернётесь.

Во дворе мастерских несколько стульев уже стояли под навесом, остальные были сложены у раскрытой двери сарая. Музыкальных инструментов не было. Пётр сидел на корточках возле удлинителя и распутывал провод; увидев Дарью, поднялся.

— Опять выносим, — сказал он. — С утра всё было убрано.

— Ручка? — спросил он.

Дарья протянула ему ладонь.

— Пальца не хватает.

Пётр побледнел прежде, чем понял, что она показывает целую руку.

— Пореза, — быстро исправилась она. — Простите. Пореза не хватает.

Он взял её за запястье и посмотрел на палец. Прикосновение было сухим, осторожным. Потом он отпустил её и сел на ближайший стул.

— У меня кабачка нет. Я половину пожарил. На ужин.

— У Юлии спросите.

— Уже. Он у неё целый. Веня собирался вам нести. Сказал, теперь пусть кто-нибудь другой.

Дарья поставила пакет с продуктами на землю. Солнце подбиралось к краю навеса, на стульях лежали ещё холодные полосы тени. В этом дворе ей должно было стать легче, потому что Пётр помнил то же самое. Вместо этого ей стало ещё страшнее: она могла уехать из города и снова проснуться в своей квартире.

— Я хочу уехать сегодня, — сказала она.

— Поезда идут.

— Юлия тоже ехала. Говорит, ночевала у матери. А проснулась дома.

Пётр наклонился к проводу, потом оставил его на месте.

— Да. Говорила.

— Вы ей верите?

— Она бы не выдумала.

— А что тогда делать?

Он посмотрел на раскрытый пакет. Из него торчал батон.

— Поесть. Потом решать.

Дарья начинала сердиться на еду. Все вокруг предлагали ей завтрак, воду, кофе, словно случившееся было длинной поездкой, после которой надо прийти в себя. Она уже открыла рот, чтобы ответить резко, когда Пётр добавил:

— Я с ночи ничего не ел. В холодильнике носок лежит.

— Что?

— Сегодня положил. Если опять всё вернётся, посмотрю, куда денется. Он с утра снова был в машине, хотя я его вчера вытащил. Я достал и сунул в холодильник. Зачем именно туда — уже не знаю.

Дарья посмотрела на него, и они оба засмеялись. Смех оказался слишком громким для почти пустого двора, но остановиться сразу она не смогла. Пётр потянулся за её пакетом и вынул хлеб.

— Можно?

Она кивнула. Он отломил кусок, протянул ей. Дарья взяла и впервые за утро почувствовала голод.

Они ели, сидя под навесом. Из соседней двери вышла женщина с ведром; остановилась, посмотрела на них и спросила, не знают ли они, что случилось с телефоном. Дарья ответила, что пока никто не знает. Женщина постояла ещё немного и вернулась в помещение, забыв ведро у порога.

— Яровой вчера сказал, где я буду жить, — начала Дарья. — На Васильевском. Я ему не говорила.

Пётр вытер хлебные крошки с колен.

— Вы вчера об этом спрашивали.

— Да. Он ещё знал, что я порежусь. Сказал: «Всё-таки порезались». Пластырь видел, конечно. Но «всё-таки»…

— Может, слышал от Юли про чемодан.

— А про квартиру?

— Не знаю.

— Позвоните ему, пожалуйста.

Пётр достал телефон. Дарья сидела рядом и слышала длинные гудки. Филипп ответил не сразу; Пётр поздоровался, спросил, может ли он прийти во двор, потом протянул трубку ей.

— Хочет с вами.

Дарья встала и отошла к стене.

— Филипп? Это Дарья Рогова.

— Да. Я понял.

На заднем плане звякнула посуда. Кто-то мужским голосом произнёс: «Я сейчас вернусь». Дарья невольно прислушалась, как будто из этих звуков могла получиться разгадка.

— Вы помните вчерашний концерт?

— Помню.

— Почему вы спросили про Васильевский?

В трубке стало тихо.

— Мне казалось, мы говорили об этом.

— Не говорили. Я вас раньше не встречала.

— Значит, ошибся.

— В чём? Адрес правильный.

Он помолчал ещё немного.

— Сейчас у всех какие-то ошибки с памятью, Дарья. Вы ведь поэтому звоните?

Она прижала телефон к уху обеими руками.

— Я хочу с вами встретиться.

— Я сейчас с сыном. Мы давно не виделись.

— Вечером?

— Можно. Во двор приду.

Дарья посмотрела на Петра. Он поднял голову, ожидая, нужна ли помощь.

— Я собираюсь уехать. С Юлией Бажиной, в Рощино.

— Сегодня?

— Да.

— Тогда… — Филипп замолчал. — Тогда оставьте Петру номер. Я вам позвоню позже.

Дарья хотела спросить, почему он так удивился слову «сегодня», но в трубке снова раздался другой голос, ближе и нетерпеливее. Филипп попрощался и закончил разговор.

Пётр взял у неё телефон.

— Что сказал?

— Что мог ошибиться.

— Мог.

Она хотела возразить. Но пока это было правдой: мог, услышал от кого-то, неправильно вспомнил, они действительно где-то встретились и не узнали друг друга. В целой коже на пальце было больше невозможного, чем в случайно угаданном районе Петербурга.

Во двор вошёл Веня. Он принёс тетрадь — ту самую, которую Дарья, уходя из дома, оставила на кухонном столе. Следом появилась Юлия с дорожной сумкой.

— Я у вас зашёл, — объяснил он. — Соседка сказала, можно забрать. Вы дверь не заперли.

Дарья схватилась за ключи в кармане.

— Совсем?

— Ну да. Она за вами закрыла потом. Сказала, ещё бы чемодан посреди улицы оставили.

Веня раскрыл тетрадь на последней странице рассказа.

— Вот смотрите. Я вчера дома переписал конец. А здесь опять зачёркнуто.

Дарья наклонилась к странице. Чёрные штрихи закрывали ровно то место, которое она пыталась разобрать утром.

— Помнишь, что написал?

— Помню.

— Тогда напишешь ещё раз.

— А смысл?

Она не ответила. Веня постоял, ожидая знакомого учительского объяснения, но Дарья смотрела на страницу и не могла обещать ему, что у написанного найдётся утро, в котором оно останется.

Юлия поставила сумку на землю.

— Билет купила. Новенький. На сегодня. С той же датой.

— Я с тобой, — сказала Дарья.

— До Петербурга?

— До твоей мамы. Если можно. Хочу сама посмотреть.

— Можно. Только она ничего не понимает. Я ей сказала, у меня странное утро, а она — ну, у всех иногда бывает. Я не стала объяснять.

Дарья проверила заряд телефона. Полный. Она вчера вечером поставила его заряжаться, но сейчас не знала, имело ли это хоть какое-нибудь отношение к сегодняшнему полному аккумулятору.

— Мне надо домой за чемоданом.

Пётр поднялся.

— Ручку опять сделаю. Быстрее будет, я уже знаю где.

Он пошёл за ящиком, а Дарья осталась стоять рядом с Юлией. Во двор начали приходить люди. Кто-то принёс термос, двое тащили складной стол. Греков у ворот объяснял пожилому мужчине, что сюда можно просто зайти, ничего покупать не нужно.

Веня сел за оставленный под навесом стол, достал ручку и открыл тетрадь на последней странице рассказа.

— Только быстро, — предупредила его Юлия.

— Мам, я здесь останусь.

Она посмотрела на него, собираясь возразить, потом на Дарью, которая всё ещё сжимала ключи от квартиры.

— Пообещай, что не будете делать глупостей.

Веня улыбнулся.

— Таких, как обычно?

— Больше, чем обычно, — сказала Юлия и взяла сумку.

Глава 3. До Рощина и обратно

Во второй раз Пётр починил ручку за восемь минут. Дарья держала чемодан раскрытым и подавала винты на блюдце, чтобы они не укатывались. Свитер снова лежал на кровати. Тёмной точки на подкладке не было.

Когда Пётр вынул пластину, она отдёрнула руку раньше, чем успела об этом подумать.

— Я придержу, — сказал он.

Он завернул последний винт, сложил инструмент и поднялся с пола. Дарья проверила палец. Целый.

— Хоть это можно изменить.

— Поднимать всё равно за боковую, — напомнил Пётр.

Она продиктовала ему номер, хотя могла бы просто позвонить на его телефон. Произносить цифры вслух было легче, чем объяснить, зачем ей вдруг понадобилось, чтобы кто-то их запомнил. Пётр записал номер под её именем.

— Я Филиппу передам.

— И сами звоните. Если что-нибудь узнаете.

— Вы тоже.

В прихожей Дарья проверила, всё ли взяла, и отдала Зое Тимофеевне запасные ключи. Соседка покрутила их на пальце.

— Если это снова, они ведь опять у тебя окажутся?

— Не знаю.

— Ну, я попробую в другой карман положить.

Она убрала ключи и поправила коврик, за который зацепился чемодан. Дарья заперла дверь, дёрнула ручку и только после этого понесла чемодан вниз.

Юлия ждала у подъезда. Из сумки у неё торчал тот самый кабачок. Она увидела взгляд Дарьи и сказала:

— Не оставлять же.

Пётр взял у них обе тяжёлые вещи до машины. Во дворе мастерских остались купленные Дарьей молоко, печенье и недоеденный хлеб: Греков обещал поставить всё на общий стол. Дарья поймала себя на том, что собирается предупредить его насчёт срока годности молока, и не стала.

На вокзале людской испуг был устроен упорядоченнее, чем на улице. Одни стояли у касс, другие у табло, третьи объясняли сотрудникам, почему у них должен быть билет, которого нет в телефоне. Время до отправления продолжало убывать, объявления звучали привычными голосами. От этого Дарье на минуту показалось, что здесь можно предъявить случившееся и получить правильную справку.

У входа пришлось снять сумку с плеча и поставить рядом с чемоданом для досмотра. Юлия всё время оглядывалась на табло. Дарья сказала, что успеют: они приехали с запасом. Потом сама проверила время.

В приложении она выбрала поезд с остановкой в Рощино, купила билет и несколько раз сохранила его на экране. Оплата прошла. Деньги уменьшились на совершенно обыкновенную сумму, и это почему-то успокоило больше, чем отсутствие тревожных объявлений.

— Ты прямо с чемоданом к маме? — спросила Юлия.

— Если утром всё будет нормально, поеду дальше.

— А если нет?

Дарья потянула телескопическую ручку. Та вышла легко, без вчерашнего заедания.

— Тогда я хотя бы буду знать сама.

В вагоне женщины заняли места друг напротив друга. Юлия поставила сумку между ног и сразу достала телефон. Дарья убрала чемодан так, чтобы он не мешал проходу, и посмотрела в окно. Пока состав стоял, ей хотелось выйти; когда тронулся, она испугалась, что он остановится.

Город начал отступать. Здания сменились полосами зелени, случайными заборами, путями, которые расходились и снова исчезали за окном. Ничего не вспыхнуло. Поезд не ударился в невидимую стену. Телефон показывал всё ту же дату; отметка на карте постепенно удалялась от Выборга.

Юлия разговаривала с матерью.

— Да, уже еду. Нет, не забуду. Я же вчера привезла… Мам, слушай. Я с Дарьей Сергеевной. Ну, Вениной. Да, с ней. Можно она переночует? Почему опять «что случилось»? Просто едет в Петербург.

Она убрала телефон.

— Не верит.

— Чему?

— Что просто едет. Думает, мы скрываем.

Дарья посмотрела на дорожную сумку.

— Мы и скрываем.

— Я ей уже объясняла утром. Она сказала, у меня давление. Потом я решила, что пусть будет переезд.

Напротив, через проход, сидел мужчина с девочкой лет восьми. Девочка спрашивала, почему они снова едут к тёте, если вчера уже были. Мужчина отвечал, что вчера была суббота. Она доказывала, что вчера тётя испекла пирог и в пироге попалась косточка.

Дарья обернулась, но Юлия тронула её колено.

— Не надо пока. Мы же сами не знаем.

Девочка сердито отвернулась к окну. Отец — или другой сопровождавший её взрослый, Дарья не знала — наклонился и поправил ей ремешок сандалии. Дальше они ехали молча.

Когда сотрудница проверяла билеты, Юлия спросила, какая у неё дата. Та показала на экран устройства.

— У вас в билете такая же.

— А вчера у вас что было?

— Вы про смену?

— Про день.

Сотрудница перевела взгляд на Дарью.

— У вас с билетами всё в порядке. Только проход не загромождайте, пожалуйста.

Чемодан выступал углом, и Дарья подтянула его к себе. Женщина пошла дальше. Юлия смотрела ей вслед с раздражением.

— У них всё в порядке.

— Она отвечает за билеты.

— А за нас кто?

Дарья не знала. Она открыла новости, потом местные сообщения. Про Выборг писали быстро и разноголосо: кто-то пересказывал рассказ знакомого, кто-то выкладывал видео людей возле магазинов. Одни уверяли, что сбились часы; другие объясняли чужие жалобы праздником, о котором Дарья впервые слышала. В одном ролике мужчина доказывал, что это рекламная акция, и очень сердился на того, кто спросил, что именно рекламируют.

Она отправила матери ссылку на видео с узнаваемой улицей. Та ответила почти сразу: «Теперь вижу, что ты не одна. Всё равно береги себя».

Дарье стало чуть легче. Она убрала телефон и позволила себе смотреть, как в стекле движется отражение Юлии на фоне леса.

Антонина встретила их у двери с палкой в руке.

— Что так долго?

— Мы не долго, мам. Мы только приехали.

— Я не про сегодня.

Юлия нагнулась обнять её и едва не уронила сумку. Дарья подхватила ручку. Кабачок высунулся из пакета ещё дальше, и Антонина посмотрела на него с обидой.

— Я тебе говорила, мне не надо.

— А кому надо? Ему уже нигде не рады.

Антонина засмеялась и отступила, пропуская их внутрь. Дарья представилась. Пожилая женщина посмотрела на неё внимательно, потом сказала:

— А, учительница. Я вас по голосу иначе представляла.

— По какому голосу? — быстро спросила Юлия.

— Ты же давала мне послушать, как они в школе стихи читали. Она объявляла. Там Веня всё крутился.

Дарья вспомнила тот вечер. Девятый класс, сломанный микрофон, Веня, которому пришлось поднимать стойку перед каждым новым участником. Это было больше года назад.

— Я тогда слишком громко говорила.

— Правильно. Иначе они вас не услышат.

Мать и дочь прошли на кухню, Дарья оставила чемодан у стены. В квартире пахло свежим хлебом, лекарственной мазью и нагретой пылью. На столе стояла миска с яблоками, рядом лежала газета, раскрытая на странице с объявлениями. Она осторожно посмотрела на дату. Субботняя.

— Сегодня не приносили, — сказала Антонина. — Вы время проверяете?

Дарья выпрямилась.

— Да.

— Юля с утра тоже проверяла. Всё со мной как с маленькой.