Завтра снова воскресенье
— Мам, не с тобой.
— А с кем? Я трубку беру, мне говорят: назови день недели. Я ещё не проснулась, а уже должна экзамен сдавать.
Юлия начала доставать продукты. Каждую упаковку она на секунду задерживала в руках, будто узнавала вещь, уже однажды поставленную на эту полку. Антонина смотрела на неё с нарастающим беспокойством.
— Юль.
— Что?
— Ты мне объясни нормально.
Юлия положила на стол пакет молока.
— Вчера я была здесь. Для меня вчера. Привезла всё вот это. Приготовила тебе ужин, мы телевизор смотрели. Ты уснула, а я окно закрыла. Ты проснулась и ругалась.
— Я могла.
— Да. Потом я сама легла. На диване. А утром оказалась дома. В Выборге.
Антонина посмотрела на Дарью.
— А вы где были?
— У себя. Собиралась уезжать. Утром опять увидела вещи, которые уже отдала.
Хозяйка молчала. Юлия вынула из сумки кабачок и поставила стоймя у холодильника, где тот держался плохо.
— Не ставь так, — сказала Антонина. — Упадёт.
Юлия переложила его на стол. Лицо у неё вдруг стало таким беспомощным, что Дарья отвела глаза.
— Я не знаю, как объяснить, — сказала Юлия. — Но я вчера к тебе приехала. Правда.
Антонина положила палку на край стола и взялась за спинку стула.
— Дай сесть.
Дочь пододвинула стул. Пожилая женщина устроилась, разгладила подол домашнего платья и посмотрела на привезённые продукты.
— Я понимаю, что ты не могла раньше. У тебя работа.
— Мам, я не оправдываюсь.
— Я и не говорю.
Юлия отвернулась к раковине. Дарья взяла яблоко из миски и предложила сделать пирог. Это было единственное, что она могла придумать, не вмешиваясь в разговор, в котором настоящее воскресенье уже перепуталось со многими прежними.
Антонина спросила, умеет ли она.
— Простой умею.
— Простые все умеют. Юля, мука наверху, подай.
Пирог вышел кривой: форма оказалась глубже, чем ожидала Дарья, а яблоки Антонина велела резать крупно, потому что иначе их не слышно. Они ели его ещё тёплым. Юлия сначала отказывалась, потом взяла второй кусок. Мать заметила это и пододвинула тарелку ближе.
После обеда Антонина пошла отдыхать. Дарья вымыла форму, а Юлия стояла возле окна и листала сообщения от сына.
— У них там весело.
— Это хорошо?
— Не знаю. Греков придумал, чтобы каждый чему-нибудь другого учил. Веня кому-то показывает, как аккорды брать. Сам, представляешь? Ещё недавно заставить нельзя было заниматься.
Она протянула телефон. На фотографии Веня сидел боком к клавишам, рядом с ним теснился мужчина в рабочей куртке. Дарья узнала пожилого посетителя двора. Его крупная рука висела над клавиатурой нерешительно, будто он собирался взять незнакомое животное.
— Он любит, когда его слушают, — сказала она.
Юлия забрала телефон.
— Я тоже его слушаю.
— Знаю.
— Нет, не знаешь. Я за рулём целый день слушаю. Сначала двигатель, потом людей. Прихожу, он мне музыку. Я иногда уже не могу.
Дарья вытерла руки. Ей захотелось объяснить, что не собиралась обвинять, но Юлия продолжила:
— А потом он к другим идёт, и я ревную. Глупо, да?
— Наверное, я бы тоже.
— Ты же уезжаешь.
— Именно поэтому.
Юлия посмотрела на неё внимательнее, чем с самого утра, но ничего не спросила. Они допили остывший чай и разобрали продукты по полкам.
Ближе к вечеру позвонил Филипп. На экране появился незнакомый номер; он представился и спросил, доехали ли они.
— Доехали, — ответила Дарья. — Здесь обычное воскресенье.
— А Юлина мама?
— Она не помнит, что было вчера. Точнее, то, что мы называем вчера.
Филипп вздохнул.
— Понятно.
— Вам понятно?
— Я про то, что вы сказали.
Дарья вышла из кухни в коридор. Из комнаты доносилось негромкое дыхание Антонины.
— Я остаюсь здесь до утра. Посмотрим, что будет.
— Хорошо.
— Вы не хотите меня отговорить?
— А зачем?
Она прислонилась спиной к стене. Этот вопрос оказался разумным и совсем не таким, какого она ожидала.
— Вы вчера знали больше, чем говорили. Я не могу перестать об этом думать.
— Мы можем встретиться, когда вы вернётесь.
— Я могу не вернуться. Поеду дальше.
На этот раз он ответил сразу:
— Тогда созвонимся.
Ей было нечего возразить. Дарья сохранила номер и вернулась на кухню. Юлия что-то подписывала на чистом листе бумаги.
— Маме, — объяснила она. — Если забудет. Как ты чек.
Дарья достала чек из кошелька. Оборот был исписан её рукой. Она положила его рядом с Юлиным листом, и они долго смотрели на две бумажки, прежде чем Антонина позвала из комнаты и попросила помочь ей встать.
Вечером они рассказали ей всё ещё раз. Без лишних проверок: Дарья показала фотографии, сообщения из Выборга, объяснила про тетрадь и порез. Антонина слушала, держа палку поперёк коленей. Когда Дарья закончила, хозяйка попросила телефон и увеличила фотографию её целого пальца.
— Тут ничего нет.
— Да.
— А где до этого?
Дарья развела руками.
Антонина ещё раз посмотрела на снимок и вернула телефон.
— Плохое доказательство.
— Очень, — согласилась Дарья.
Пожилая женщина улыбнулась.
— Останетесь, конечно. Куда ночью ехать. Юля на диване, а вам я кресло разложу.
— Мам, не надо, я сама.
— Я скажу, где одеяло. Разрешается?
К полуночи кровати были приготовлены, чайник вымыт, окно оставлено приоткрытым ровно настолько, насколько хотела Антонина. Возле её кровати Юлия поставила воду. Мать поблагодарила и попросила наконец перестать ходить вокруг неё.
Дарья легла, не раздеваясь. Она собиралась не спать до шести. Юлия сразу сказала, что тоже будет сидеть, но через двадцать минут начала дремать и сердилась каждый раз, когда Дарья её будила.
В час ночи телефон показал понедельник. Дарья отправила матери ещё одно сообщение: «Я с Юлей, у её мамы. Всё спокойно». Потом открыла письмо из новой школы и прочла его с начала до конца.
Никакого чуда в нём не было. Завуч просила прийти к одиннадцати, взять документы и заранее подумать, согласится ли Дарья на классное руководство. Знакомое предложение согласиться на всё уже дожидалось её в новом городе. Дарья улыбнулась, написала, что постарается успеть, и положила телефон экраном вниз.
Чемодан стоял у двери комнаты. Даже здесь он напоминал не столько об отъезде, сколько о том, что она снова кого-то заставляет ждать.
В четыре Юлия проснулась окончательно и предложила кофе. Они ушли на кухню, притворив дверь. Сели по разные стороны стола, где лежали лист с объяснением, Дарьин чек и Антонинины часы в светлом пластиковом корпусе. Их хозяйка сама принесла из комнаты: «Телефоны ваши друг на друга смотрят. Вот вам нормальные».
Часы тикали громко. В пять с небольшим Дарья нарисовала на листе три квадрата и попросила Юлию подписать их.
— Зачем?
— Не знаю. Хочу что-нибудь запомнить, чего не было вчера.
Юлия написала в первом «кабачок», во втором «кабачок», в третьем подумала и написала «пирог».
Они тихо засмеялись, прикрыв рты, чтобы не разбудить Антонину.
— Пирог был хороший, — сказала Юлия.
— Кривой.
— Хороший кривой пирог.
До шести оставалось двадцать минут. Дарья включила запись на телефоне, направив камеру на часы и листы. Юлия спросила, не надо ли встать рядом, чтобы было видно, что они здесь. Дарья подвинула телефон, подперев его сахарницей. В кадр попали обе женщины, край окна и светлый циферблат.
Из комнаты послышался голос Антонины. Юлия поднялась, вошла к матери и через минуту вернулась.
— Всё хорошо. Спросила, чего мы не спим.
— Ты сказала?
— Что ждём.
Пять пятьдесят семь. Дарья проверила время на экране: часы чуть отставали, меньше чем на минуту. Она произнесла в камеру дату, назвала себя и Юлию, сказала, что они находятся в Рощино. Голос прозвучал неестественно, как в поздравлениях выпускникам, которые приходилось несколько раз повторять перед камерой.
Юлия поправила волосы.
— Мне за маму страшно, — сказала она.
Дарья повернулась к ней.
— Что она останется одна?
— Что я сейчас исчезну, а она проснётся и будет искать. Если не поверит — это одно. А если поверит и увидит пустые кровати?
Дарья посмотрела в сторону комнаты. Она думала об Антонине как о человеке, который утром сможет рассказать, что случилось с ними. Юлия думала о том, что случится с самой Антониной.
— Я схожу, — сказала она.
— Не буди. Я просто… Я хочу до утра остаться.
До шести, если верить телефону, оставалось около минуты. Юлия положила ладонь на стол; Дарья накрыла её своей. Они сидели так, глядя на секундную стрелку, которую Дарье хотелось придержать пальцем.
— Если вернёмся, я тебе сразу позвоню, — сказала Дарья.
Юлия кивнула.
Под ладонью Дарьи вместо Юлиной руки оказалось покрывало.
Телефон звенел под левой рукой. Правая ступня мерзла за краем кровати, из раскрытого чемодана выглядывала папка.
Она не стала смотреть на дату. Набрала Юлию, промахнулась по экрану, набрала ещё раз.
— Я дома, — сказала та вместо приветствия.
— Я тоже.
В трубке было слышно, как Веня что-то спрашивает из соседней комнаты. Дарья поставила обе ноги на пол.
— Позвони маме.
— Сейчас. Ты не отключай телефон.
Ожидание заняло меньше минуты. За это время Дарья успела открыть фотографии: ни записи кухни, ни листа с квадратами, ни магазинного чека там не было. В кошельке чека тоже не оказалось. Среди банковских операций отсутствовали вчерашние покупки и билет. Запасные ключи, отданные Зое Тимофеевне, опять лежали у кровати рядом с основной связкой.
Юлия перезвонила.
— Спит. Вернее, я разбудила. Говорит, приедешь — хлеба купи.
— Не помнит?
— Спросила про тебя. Я сказала, что вчера привезла. Она думает, я опять на работе переработала.
Дарья подошла к окну. Город выглядел утренним и совершенно невиновным: несколько освещённых окон, машина у подъезда, полоска бледного неба над крышей. Где-то далеко осталась женщина, с которой они испекли пирог. В эту минуту она ещё не знала, что знакома с Дарьей.
— Я всё равно поеду, — сказала Юлия.
— Сегодня?
— Ей хлеб нужен.
Дарья посмотрела на чемодан, который опять предстояло чинить, и на жёлтую тетрадь, которую снова следовало отдать.
— Я Вене позвоню, — ответила она. — Скажу, что с вами всё хорошо.
Глава 4. День, который можно потратить
Веня обнаружил, что умеет играть вчерашний переход.
В этом не было ничего удивительного: вчера он повторил его раз тридцать. Удивляло другое. На клавишах опять лежала пыль, которую он стёр перед занятиями, настройки вернулись к прежним, а руки знали, куда идти. Правда, на четвёртом повторении он снова ошибся. Веня выругался, сыграл медленнее и убедился, что чудо не собирается делать за него всю работу.
Мать ушла покупать хлеб для бабушки. Она опять собиралась в Рощино, и Веня не спросил зачем, хотя мог бы. После того как она утром оказалась на кухне с таким лицом, будто потеряла кого-то по дороге, спрашивать не хотелось.
Позвонила Дарья Сергеевна.
— С мамой всё хорошо, — сказала она.
— Я её видел.
— Да. Конечно. Я обещала позвонить.
Веня подождал. Из телефона доносился тихий стук, словно она перекладывала посуду.
— А вы теперь не уедете?
— Пока не знаю как.
— Приходите к нам.
— К вам — это куда?
— Во двор. Вы же всё равно здесь.
Он испугался, что сказал грубо, но учительница ответила без обиды:
— Приду.
— И тетрадь принесите. Только отдайте сразу, я её каждый раз заново забирать не хочу.
— Хорошо.
После звонка Веня ещё раз сыграл переход и нашёл в интернете запись, с которой пытался учиться накануне. История просмотра пропала. Пришлось вспоминать название, ошибаться, смотреть не то и сердиться, пока наконец не нашлось нужное видео с человеком в серой рубашке. Веня остановил запись в середине, взял ручку и написал название на ладони. Посмотрел на надпись и засмеялся. Потом повторил название вслух несколько раз.
К десяти он вынес клавиши во двор мастерских вместе с Петром. Пётр уже успел наладить звук и прикрепить к столбу лист с просьбой не включать свои чайники в музыкальные удлинители. Лист был новый: утренний возврат не пожалел и вчерашнего предупреждения.
— Ты спал? — спросил Пётр.
— Не очень.
— Я тоже. А вроде выспался.
Веня понял, о чём он. Усталость помнилась; глаза, однако, не слипались. Он не стал говорить, что это удобнее школы, потому что Пётр мог ответить что-нибудь взрослое и испортить открытие.
— Аркадий придёт? — спросил он вместо этого.
— Кто?
— Которого я вчера учил. В куртке.
— Придёт. Уже звонил, искал тебя. Сказал, у него всё забылось, кроме названия.
Веня обрадовался больше, чем рассчитывал. Вчера мужчина почти сразу сел за клавиши и попросил показать, как играется что-нибудь нормальное. Под нормальным он понимал мелодию из давнего фильма, которую Веня не знал. Пришлось подбирать на слух с его напевания; мужчина фальшивил, сердился на собственный голос и упорно возвращал их в начало. Когда наконец получилось, он вдруг перестал требовать мелодию и спросил, почему одни звуки вместе красивые, а другие будто не договорились.
Веня объяснял ему почти час. За это время никто ни разу не сказал, что надо убрать со стола, сделать потише или подумать о поступлении.
Аркадий пришёл с пакетом пирожков.
— Это тебе, — сказал он.
— Зачем?
— За науку. Деньги брать откажешься, мне сказали.
Веня посмотрел на Петра. Тот сделал вид, что не слышал.
— Я не говорил, что откажусь.
Аркадий замер с пакетом в руке, потом рассмеялся так громко, что обернулась женщина, ставившая на стол чай.
— Молодец. Сразу видно, самостоятельный человек. Так сколько?
Веня почувствовал, как краснеет.
— Я пошутил.
— Я понял. Но ты имей в виду, мне можно и не шутить. Пирожки-то возьми.
Он сунул пакет Вене, снял куртку и сел за клавиши. Пальцы у него были толстые, с короткими широкими ногтями. Он попробовал сыграть вчерашние четыре такта, промахнулся на третьем звуке и громко вздохнул.
— Вот. Всё сначала.
Веня поставил пакет на край стола.
— Не сначала. Вы же знаете, что промахнулись.
— Раньше тоже знал, когда плохо.
— Тогда покажите, где хорошо.
Аркадий посмотрел на него недоверчиво и сыграл ещё раз. Первые два такта получились. На третьем Веня придержал его запястье, не давая ударить всей рукой сразу.
— Полегче.
— Я и так легко.
Веня хотел объяснить ещё раз, теми же словами, потом вдруг вспомнил Дарью Сергеевну и себя над зачёркнутой страницей. Он убрал руку.
— Давайте вы только левую сыграете. А правую я.
Они начали вместе. Аркадий удерживал два простых звука, Веня подбирал мелодию сверху. Через несколько тактов мужчина перестал смотреть на руки мальчика и начал слушать. Теперь Аркадий вовремя нажимал клавиши и уже не торопился перед следующей нотой. Веня сыграл мелодию ещё раз, потом убрал правую руку и попросил Аркадия подхватить.
Тот ошибся, но уже не остановился.
Когда они закончили, женщина у стола захлопала. Аркадий повернулся к ней с таким удивлением, будто впервые заметил, что во дворе есть другие люди.
— Мы ещё учимся, — сказал он.
— Я слышу, — ответила женщина. — Поэтому и хлопаю.
Веня взял пирожок. Он оказался с капустой, горячий внутри, хотя сверху давно остыл. Впереди был целый день, и впервые с начала этой странной истории Веня не пожалел, что он не следующий.
Дарья пришла с тетрадью и коробкой пирожных. Пирожные стоили неприлично дорого, и она купила их именно поэтому. На минуту задержалась у кассы, собираясь взять что-нибудь проще, потом расплатилась и поймала себя на довольной, почти детской улыбке.
Продавщица улыбнулась в ответ.
— Все сегодня шикуют.
— А вы?
— Я до вечера работаю. Потом тоже что-нибудь себе куплю.
Дарья хотела сказать, что завтра деньги, возможно, вернутся, но продавщица уже повернулась к следующему покупателю. В её работе по-прежнему были очередь, тяжёлые противни и часы до конца смены. Дарья взяла коробку осторожнее, чем требовала мягкая упаковка.
Во дворе Греков переносил стол. Увидев её, попросил подержать край.
— У меня пирожные.
— Значит, вас в первую очередь надо разгрузить.
Он взял коробку и поставил на подоконник, а стол они перенесли вдвоём. Потом Дарья узнала, что на этом столе будут рисовать.
— Кто?
— Кто захочет. Марина принесла бумагу.
Певица в синем платье сидела возле входа в мастерскую и точила карандаши ножом для бумаги. С утра она уже успела научить кого-то распеваться и теперь утверждала, что больше сегодня не споёт ни за какие деньги.
— Тогда будем рисовать бесплатно, — ответил Греков.
— Дима, я же просила. Пока без новых идей.
Он поднял руки и ушёл помогать Петру.
Дарья поставила пирожные на общий стол, отдала Вене тетрадь и спросила про Филиппа. Пётр показал на соседнюю дверь.
— Пришёл. Я сказал, что вы его ищете.
— Можно зайти?
— Постучите. Если работает, бывает, не слышит.
Дверь была открыта. Дарья постучала в косяк. Филипп сидел за узким столом, склонившись над маленькой металлической деталью. Перед ним стояла лампа с круглой линзой, а вдоль стены лежали разобранные часы. Одни тикали, другие молчали; понять, откуда идёт звук, она не смогла.
— Здравствуйте. Я вернулась.
Филипп поднял голову.
— Вижу. Проходите.
Она осталась у двери.
— В шесть. Мы не спали. Сидели на кухне и разговаривали, а потом я опять оказалась дома.
Он отложил деталь на ткань.
— Юля тоже?
— Да. Её мама опять ничего не помнит.
Филипп снял очки и протёр их краем рубашки.
— Вы хотите, чтобы я вам объяснил?
— Хочу понять, откуда вы знали про мой переезд.
— Вы рассказывали.
— Когда?
— Вечером. После музыки.
Дарья сделала шаг в мастерскую. На краю соседнего верстака стоял деревянный футляр, накрытый тканью. Она не стала его разглядывать: сейчас важнее было, что Филипп впервые назвал время.
— После концерта я ушла домой. Вы ушли раньше, после третьей песни. Мы больше не виделись.
Он посмотрел на неё и медленно опустил очки на стол.
— Я знаю.
Дарья ждала.
— Это какая-то другая память, — сказал он. — Я помню, что вы сидели у меня на кухне. Мы ели грибной суп. Вы поставили тарелку на край стола, потом встали, стул качнулся и суп разлился. Немного. На скатерть.
Дарья оглянулась на дверь, за которой кто-то засмеялся. Ей захотелось позвать Петра, чтобы разговор перестал происходить только между ними.
— Я никогда у вас не была.
— Поэтому я и говорю — другая память.
— Может быть, сон?
Филипп коснулся пальцем металлической детали.
— Может быть.
— Но про комнату верно.
— Да.
Её раздражало, что он не пытается защитить свою историю. Если бы начал доказывать, она могла бы возражать, ловить на неточностях, предложить проверить. Филипп как будто соглашался отказаться от собственных слов вместе с ней и ничего от этого не терял.
— Что ещё я говорила?
— Что не хочется начинать заново, но ещё меньше хочется продолжать как есть.
Дарья вспомнила разговор с Петром. Там были стул, сентябрь и знакомый кабинет. Она не произносила этих слов, но вполне могла произнести.
— Это подходит многим людям.
— Наверное.
За дверью Греков позвал Филиппа помочь с заедающим замком на сарае. Тот ответил, что сейчас выйдет, и посмотрел на Дарью.
— Вы не сердитесь. Я не знаю, как вам доказать то, что вы не помните.
— А я не знаю, зачем вам это говорить.
Он открыл рот, но ничего не ответил. Дарья отступила, пропуская его к двери. Филипп взял со стола маленькую маслёнку и вышел во двор.
Она задержалась на секунду. Часы продолжали тикать в разных местах мастерской, из-за чего казалось, что ни одни не идут правильно.
— Садись рисовать, — сказала Марина, когда Дарья вышла.
— Я не умею.
— Тут все не умеют. Умеющий придёт попозже.
Дарья села, больше из нежелания стоять без дела. Марина положила перед ней лист и карандаш. На середине стола уже стояла пустая бутылка с одним сухим цветком.
— Натюрморт? — спросила Дарья.
— Пётр. Он обещал посидеть. Бутылка просто так.
Пётр действительно принёс стул и сел с другой стороны стола. Он держал в руках чашку, которую ему велели не поднимать, и был этим явно недоволен.
— Я соглашался на пять минут.
— Так ты не разговаривай, — ответила Марина. — Быстрее закончим.
Дарья провела по бумаге первую линию. Голова получилась слишком большой, плечо не помещалось, а ухо возникло там, где следовало быть виску. Она закрыла рисунок ладонью, но Марина отодвинула её руку.
— Пусть будет.
— Он обидится.
— На меня уже обиделся. Вместе переживём.
За их спинами Веня и Аркадий снова играли, теперь медленнее. Греков разговаривал с женщиной, которая принесла стопку старых настольных игр. Две девочки спорили над разноцветными фишками. Во двор пришёл мужчина с фартуком через плечо и предложил показать, как растягивать тесто для пиццы; сразу образовалась очередь из людей, готовых считать это сложным искусством.
Дарья нарисовала нос и едва не засмеялась.
— У меня не получается.
— У меня тоже, — сказала Марина. — Но я хотя бы не виновата в его носе.
— Я всё слышу, — предупредил Пётр.
Со всех сторон Дарью отвлекали голоса: возле соседнего стола объясняли правила игры, у ворот разбирали устройство старого фотоаппарата, под навесом просили помочь порезать овощи. Каждое из этих занятий прежде требовало свободного дня, денег, предварительной договорённости. Теперь её звали то к одному столу, то к другому, а она всё пыталась нарисовать Петру ухо. Дарья привычно проверила время и вспомнила приятную, ещё непривычную вещь: торопиться сегодня ей было некуда.
Филипп починил замок и ушёл. Она проводила его взглядом, собираясь остановить, но Марина в эту секунду попросила придержать листы, которые разлетались от ветра. Дарья накрыла их ладонями. Когда снова подняла голову, Филипп был ещё у ворот. Она могла окликнуть его. Вместо этого вернулась к рисунку, сердясь на себя за облегчение.
Пётр досидел до конца положенных пяти минут, допил кофе и подошёл посмотреть, что получилось.
Марина показала рисунок без стеснения. Дарья перевернула свой.
— Я на вас так смотрю? — спросил Пётр у Марины.
— Когда чайник включаю не туда.
Он засмеялся и протянул руку Дарье.
— Теперь ваш.
— Нет.
— Я ведь сидел.
Пришлось отдать лист. Пётр рассматривал его долго, слишком долго для приличия. Потом спросил:
— Это борода?
— Тень.
— Хорошо. А это?
— Тоже тень.
— Богатый я человек.
Он вернул ей рисунок, и Дарья, не удержавшись, засмеялась. Пётр сел рядом.
— Вы сегодня спокойнее.
— Я просто выспалась до того, как не спала.
Он подумал и кивнул.