Дом, где забывают невест

Глава 1. Контракт с домом

На въезде в Бернфельс навигатор в четвёртый раз посоветовал Еве повернуть под кирпич. За кирпичом стоял полицейский, регулировавший движение вокруг осенней ярмарки. Он узнал арендованную машину и теперь уже не сердился — просто поднял брови.

Ева опустила стекло.

— Там снова перекрыто, — сообщил он.

— Я догадалась. Кажется, моя машина верит в чудеса.

— Здесь лучше верить указателям.

На пятом круге она оставила автомобиль у пекарни и купила бумажную карту. Продавщица обвела карандашом старую дорогу вдоль реки.

— К Ротенхофу? — спросила она, заметив адрес на экране телефона. — Вам туда лучше до дождя. На подъёме скользко.

— Он так далеко?

— От города — нет. От нормальной жизни — смотря для кого.

Ева не успела спросить, что означают последние слова: в пекарню вошли школьники, требовавшие сдачу с пяти евро, и женщина занялась ими. Наверняка это была обычная местная шутка.

В машине Ева разложила карту на пассажирском сиденье поверх договора. Восемь недель, обследование живописного собрания, заключение по сомнительным атрибуциям. Формулировку «подтвердить предполагаемые даты» она заставила переписать ещё до приезда. Никто не вправе нанять реставратора для подтверждения удобной даты. Конрад фон Ротен, владелец, не спорил: прислал исправленный экземпляр с собственной подписью. Ева подумала тогда, что он либо понимает профессию, либо пока не знает, как дорого ему обойдётся такая уступка.

Северная дорога шла между пастбищами. Над рекой стояла плотина с современной гидростанцией; за ней поднимались лесистые склоны. Эстервальд не соответствовал никакой открытке. На автобусной остановке рекламировали мобильную связь, возле старого моста двое рабочих спорили из-за трубы, на холме светилась вывеска шиномонтажа. Только над всем этим, на каменном выступе, высился Ротенхоф.

Сначала Ева увидела крышу. На одном скате работали кровельщики, другой поблёскивал новыми панелями. Потом показались окна галереи — длинные, тёмные, будто дом отвернулся от долины. У ворот охранник сверил паспорт, номер машины и пропуск; без особых церемоний показал парковку у рабочего корпуса.

Когда Ева выгружала кофр, ручка зацепилась за порог багажника. Она резко потянула, ругнулась по-французски и услышала за спиной:

— Если у вас там дорогая техника, лучше не начинать знакомство с ударов.

Женщина в тёмном пальто держала папку так, словно готова была отбиваться ею от посетителей.

— Рут Штайнер, куратор. Вы — госпожа Мартен?

— Ева. Если можно, только не помогайте с кофром.

— Даже и не собиралась. Мне уже поручали переносить музейный прибор. Он стоил больше моей машины, а всё равно перестал работать.

— После переноски?

— Нет. Но я до сих пор считаю это личным обвинением.

Рут придержала дверь. Внутри пахло мокрым известняком, воском и кофе. Под потолком шли новые кабели; по коридору катили тележку с защитными листами. Особняк жил не призраками, а строительной бригадой, которой кто-то обещал закончить ремонт к открытию.

— У нас сорок минут до совещания, — предупредила Рут. — Потом архитектор похитит меня до обеда. Начнём с мастерской.

Помещение оказалось лучше многих музейных лабораторий, в которых Ева работала: нормальная вытяжка, регулируемый свет, стол для осмотра, шкафы с учётом доступа. На стене висела свежая карта эвакуации. Рут показывала оборудование быстро, с профессиональной гордостью. Она сразу рассказала, какое хранилище пока не готово, где недостаточно старых климатических записей и какие ключи лежат у дежурного. Еве понравилось, что женщина не маскирует недоделки.

— Вот ваша зона, — сказала Рут. — Чистку порученных полотен согласуем отдельно. И я очень прошу не превращать каждый вопрос в остановку выставки.

— Если всё в порядке, остановок не будет.

— Прекрасный ответ. Почти ничего не обещает.

— Зато годится для печати.

Рут усмехнулась и повела её через стеклянную дверь в галерею.

Зал был высок и холоден. Часть картин сняли, оставив на обоях светлые прямоугольники. Под окнами лежали упакованные светильники, в нише стояла лестница; старые портреты смотрели поверх всего этого с выражениями людей, привыкших считать ремонт плохим воспитанием.

Ева остановилась возле картины, изображавшей пустую гостиную.

Комната на холсте была почти бесцветной: окно, кресло, столик, раскрытая книга. Художник старательно убрал из неё всякий след живого присутствия. На дальнем простенке сохранился странный рельеф: при боковом свете мазки шли под углом к нарисованной стене.

— RH-17, — сказала Рут. — Для первого зала. Конец восемнадцатого века, предположительно.

Ева не ответила.

— Что-то не так?

— Кто установил дату?

— Семейная опись. Потом её повторяли в нескольких каталогах.

— А кто осматривал красочный слой?

Рут заглянула в карточку. Перевернула её и, словно надеясь, что сведения находятся на обороте, провела пальцем вдоль края.

— Есть запись о ремонте рамы.

— Рамы?

— Да.

— Тогда с датой самого холста нам пока не повезло.

Рут прижала карточку к папке.

— Госпожа Мартен, половина буклета уже набрана.

Ева посмотрела на пустую гостиную. В обычном свете несоответствие почти исчезало. Хотелось подойти поближе, провести лампой вдоль поверхности, увидеть, что скрывает плоская стена. Но даже одна попытка угадать была бы сейчас преждевременна.

— Посмотрите отсюда, — предложила она Рут и отступила в сторону. — Свет идёт из окна. Видите выступы на стене?

Куратор подошла.

— Вижу. След старой реставрации?

— Может быть. Как и авторская переделка. Я ещё ничего не трогала. Но ставить дату на этикетку — всё равно что подписать чужое письмо, не прочитав его.

— Не очень лестное сравнение.

— Для письма или для нас?

Ответить Рут не успела. В зале раздался мужской голос:

— Рут, пожарный проход опять перекрыт.

Он принадлежал высокому мужчине, который остановился возле лестницы. Пиджак сидел на нём безукоризненно, а волосы у виска торчали так, будто он целый час поправлял их раздражённой рукой. Он дождался, пока сотрудник откатит тележку в сторону, и только после этого подошёл.

— Конрад фон Ротен. Рад, что вы добрались. В городе сегодня половина дорог закрыта.

— Я успела познакомиться со всеми объездами, — ответила Ева. — Один полицейский наверняка запомнил меня по номеру.

Конрад улыбнулся, но его взгляд уже остановился на RH-17.

— Что здесь происходит?

— Госпожа Мартен оспаривает дату, — сказала Рут.

— Не оспариваю. Пока не могу подтвердить.

— Разница существенная? — спросил Конрад.

— Для картины — да. И для вашей страховки тоже.

Он взял карточку. Читал внимательно, не спеша делать вывод. Ева заметила след строительной пыли на его ботинке; очевидно, владелец знал этот дом не только из парадного кабинета.

— Если датировка неверна, — сказал он, — мы потеряем центральный предмет первого зала.

— Вы потеряете подпись под ним, — поправила Ева. — Сама картина останется.

Рут посмотрела в потолок.

— Это, конечно, утешает печатников.

Конрад ещё раз оглядел изображение.

— Сколько вам нужно времени?

— Для первичного осмотра — несколько дней. Для окончательного заключения пока не назову срока.

— Открытие через семь недель.

— В договоре это написано пять раз. Я помню.

Ева почувствовала, что сказала резче необходимого. Конрад мог бы возразить, но лишь сложил карточку пополам и разгладил сгиб большим пальцем.

— Простите. Я всё время думаю о семидесяти сотрудниках и подрядчиках, которым обещал эту дату.

— Я понимаю. Но если мы сейчас примем удобную версию, потом придётся объяснять её им и посетителям.

— Вы предлагаете убрать полотно из плана?

— Предлагаю не печатать утверждение, которое никто не проверил.

Наступила пауза. За окнами грохнул металлический лист, и сразу послышался чей-то окрик.

— Рут, — сказал Конрад наконец, — когда у нас последний срок корректировки?

— В идеале — вчера.

— А в действительности?

— Через три недели. Если уговорим типографию.

— Значит, пока ничего не печатаем по RH-17.

Рут прищурилась.

— Вы даже не дадите мне поспорить?

— С типографией? Разумеется. Там вы будете незаменимы.

Уголок её рта дрогнул. Ева была уверена, что женщина ещё не простила им эту уступку.

Конрад повернулся к ней:

— Вам покажут все доступные описи. Если где-то обнаружится пробел, скажите мне. Я не хочу покупать удобную ошибку.

Он произнёс это просто. Ева запомнила слова — ещё не зная, что позднее они вернутся к обоим самым болезненным образом.

После знакомства Рут повела её в фотофонд. Там стояли коробки со снимками, карточки и прежние семейные альбомы. Ева быстро нашла несколько описаний RH-17. Названия почти совпадали, даты переходили из одной книги в другую без указания источника. В одной описи было написано «комната у северного окна», в другой — «пустая гостиная». Ни в одной не стояло имени художника.

Она запросила исходные снимки, старые журналы перемещений и данные о микроклимате. Ханну Фогель, управляющую, обещали познакомить с ней на следующий день.

В пятом часу Рут заглянула в фонд.

— Я вас, кажется, потеряла.

— Вы же знаете, где я.

— Это хуже. Вы уже успели раскритиковать четыре наши папки?

— Только их переписчиков. Папки ни в чём не виноваты.

Рут оставила на столе лист с расписанием и маленький бумажный пакет.

— Булочка. У нас сегодня обед у всех прошёл мимо. Не хочу потом отвечать за смерть специалиста от голода.

Ева поблагодарила её. Рут уже повернулась к двери, когда остановилась.

— Вы действительно думаете, что там что-то спрятано?

Ева взглянула на снимок пустой гостиной.

— Пока думаю, что кто-то не хотел или не умел описать то, что видел. Это разные вещи.

— А если картина окажется ничем не примечательной?

— Тогда мы сможем честно сказать, что проверили её.

Рут ушла.

Вечером Ева вернулась в галерею с обычным фонарём для первичного наблюдения и блокнотом. Ни один инструмент не касался поверхности. Она стала сбоку, пустила косой свет вдоль живописи и увидела, как под изображённой стеной проступает цепочка едва заметных выступов.

Они не складывались ни в известную архитектурную деталь, ни в понятную фигуру. Но мазки не принадлежали пустоте, изображённой сверху.

Ева выключила свет, потом включила снова. Выступы оставались.

За спиной послышались шаги. Конрад остановился у входа, держа пиджак на руке.

— Вы ещё работаете?

— Я ещё смотрю.

Он подошёл не ближе, чем позволяла обозначенная граница.

— Нашли что-нибудь?

— Нашла причину не доверять этикетке.

— Для вас это хороший день?

Ева посмотрела на холст.

— Для картины, возможно, даже очень.

Конрад некоторое время молчал, потом сказал:

— Надеюсь, за восемь недель вы узнаете о ней больше, чем наша семья за два столетия.

Она не ответила. В этих словах было слишком много уверенности, будто историю можно получить по заказу и в срок.

Когда он ушёл, Ева сделала первую запись: «RH-17. Предварительное наблюдение. Поверхность неоднородна. Источник датировки не подтверждён. Требуется исследование без вмешательства».

И только потом, уже собираясь закрыть блокнот, добавила от руки, для себя: «Почему пустая комната выглядит так, словно на её стене что-то закрасили?»

Она погасила лампу. В темноте галереи за окнами отражались деревья, и на несколько секунд Ева перестала видеть картину вообще.

Это было неприятное чувство. Она включила общий свет и вышла.

Глава 2. Не трогать поверхность

Шестого октября в галерее было холоднее, чем в мастерской. Ева проверила два датчика, нахмурилась и записала разницу. На полу ещё лежали вчерашние метки для штатива. Один рабочий успел переставить стремянку прямо поверх них.

— Можете отодвинуть? — попросила она.

— Мы скоро закончим.

— Значит, успеете до моего первого снимка.

Рабочий усмехнулся, но лестницу убрал.

Ева любила ранние часы в музеях: до открытия дверей любой зал становился просто комнатой с вещами, а не обещанием впечатления. Портреты висели молча, пыль была пылью, свет ложился на старую краску без всякой символики. Только RH-17 стояла перед ней как нарочно плохо заданный вопрос.

Она установила камеру, сверила расстояние и сделала общий снимок. В прямом свете изображённая гостиная казалась аккуратной и скучной. Тональная стена, окно, кресло. В косом свете между креслом и окном обнаружилась неровная линия, которая не совпадала ни с одной видимой архитектурной деталью.

Ева переместила лампу на другую сторону. Тень повернулась, рельеф остался.

— Красиво, — сказала вошедшая Рут, заглянув в монитор. — Мы можем так осветить картину на выставке?

— Если хотите, чтобы посетители увидели, насколько вы плохо её изучили.

— Утро только началось, а вы уже беспощадны.

Рут принесла два кофе. Один поставила на подоконник, другой протянула Еве. Та отодвинула чашку подальше от техники.

— Спасибо. После съёмки.

— Вы говорите это так, как будто кофе способен испортить опись.

— Нет. Зато на объективе оставляет прекрасные пятна.

Рут посмотрела на монитор серьёзнее. При боковом освещении поверхность напоминала карту старого русла, скрытого под ровной почвой.

— Это прежняя картина?

— Это прежние мазки. Пока такая формулировка точнее.

— И сколько времени понадобится, чтобы вы назвали их картиной?

— Столько, сколько потребуется.

Рут поморщилась.

— Вы совершенно не подходите для презентаций спонсорам.

Ева улыбнулась, но, когда повернула изображение на мониторе, улыбка исчезла. По нижнему краю простенка красочный слой имел мелкие трещины, почти невидимые без увеличения. На разных участках они прерывались, словно поверхность составляли не одинаково старые материалы.

— Кто назначил пятничную чистку? — спросила она.

Рут удивилась.

— Вы откуда знаете?

— Вчера видела расписание. На RH-17 тоже стоит отметка.

— Поверхностное удаление пыли. Подрядчик опытный.

— Уберите её из графика.

— Без осмотра вы уже запрещаете работу?

— Осмотр идёт. Сначала я должна убедиться, что верхняя запись выдержит вмешательство.

— Это обычная профилактика.

Ева поднесла монитор ближе.

— Вот эта граница. Видите, как разнится фактура? Если верхний слой держится плохо, даже лёгкая чистка способна его задеть. Мы получим красивую дырку. Я бы предпочла изучить её до появления.

Рут встала так резко, что стул скрипнул по полу.

— У нас подрядчик приезжает по утверждённому расписанию. Его нельзя переносить из-за каждой трещинки.

— Можно. Если трещинка на единственном оригинале.

— Вы знаете, сколько с нас возьмут за отмену?

— Меньше, чем за восстановление повреждённого полотна. Хотя я бы не советовала проверять это на практике.

Рут взяла телефон, потом убрала обратно. Ева видела, что та сдерживает раздражение, направленное не столько на неё, сколько на невозможность остановить всё происходящее. За дверью работал перфоратор; у галереи не было времени, чтобы стать лабораторией.

— Покажите полностью, — сказала наконец Рут. — Без лекции. Просто где опасно.

Они склонились над снимками. Ева отмечала трещины, рельеф и нарушенную границу красочного слоя. Рут спрашивала о конкретном действии; от общих формул обе отказывались.

Когда появился Конрад, они уже спорили о стоимости переноса.

— У нас проблема? — спросил он.

— У нас специалист с очень дорогим словом «стоп», — ответила Рут.

Ева повернула к нему снимок.

— Местами верхний слой выглядит нестабильно. В пятницу планировалась чистка. Я хочу приостановить её до оценки поверхности.

Конрад изучил изображение. Не пытался угадывать, что там изображено.

— Рут, договор позволяет это?

— Да. Но деньги мы потеряем.

— Сколько?

Она назвала сумму. Конрад не вздохнул, не пошутил. Только попросил прислать условия отмены и возможную новую дату.

— На будущее, — добавил он Еве, — я бы предпочёл узнавать о таких вещах раньше, чем они станут срочными.

— Я приехала вчера.

— Разумеется, — сказал он и, заметив собственную нелепость, чуть поморщился. — Претензия снимается.

Рут прыснула.

Через час подрядчику отправили уведомление. Рабочий календарь потерял пятничный пункт, а Ева получила возможность продолжить съёмку без угрозы вмешательства.

В мастерской она раскладывала отпечатки на длинном столе, когда пришла Ханна Фогель. Ева узнала управляющую сразу: аккуратный узел седых волос, ключи на шнурке, выцветшая синяя кофта под рабочим жакетом. Ханна несла толстую тетрадь, прижимая её к груди, будто та могла выскользнуть и убежать.

— Рут сказала, вам нужны старые записи, — сообщила она. — Двадцать лет хозяйственных работ. Более ранние книги пока не нашла.

— Спасибо. С чего начать?

— С того, что написано карандашом. Чернила у нас в восьмидесятых были скверные. И не верьте переплёту: страницы иногда менялись местами.

Ева открыла тетрадь.

— Вы вели её сами?

— Часть. За чужую орфографию не отвечаю.

Внутри были сведения об отоплении, ремонтах, переносе мебели, закупке ламп. Иногда между счетами встречалась пометка о картинах. Ева нашла старое упоминание RH-17, но без подробностей живописного слоя.

— Этот зал часто ремонтировали? — спросила она.

— Регулярно. То крыша течёт, то окна ведёт. А люди всё равно хотят думать, что здесь веками ничего не менялось.

Ханна присела на край стула, не снимая пальто.

— Густав говорил, что дом — это механизм, который всю жизнь ломается на разных скоростях. И требовал беречь старые детали.

— Вы хорошо его знали?

— Двадцать девять лет работала. Хватит, чтобы не верить ни одной красивой книге о нём.

Ева подняла глаза.

— Почему?

— Потому что в книгах он никогда не забывает дни рождения сотрудников. А я три раза напоминала ему о дне рождения садовника. Зато когда у того заболела жена, Густав оплатил лечение без вопросов. Пишите об этом, если будете писать.

Ханна поднялась и ушла, не предложив продолжить разговор. Ева осталась над тетрадью. В старых домах хозяйственные люди часто знали больше семейных историков.

К вечеру снимки показали одну устойчивую особенность: под видимой стеной существовал рельеф, связанный с иной композицией. Ева не могла ещё назвать её фигурной, но теперь точно видела, что верхняя краска лежит поверх более ранних линий.

Она сидела у монитора, когда дверь тихо открылась. Конрад стоял на пороге с папкой расходов.

— Мне сказали, исследование продолжилось.

— Да. Ваша отмена оказалась полезной.

— Моя отмена оказалась платной.

— Зато без повреждения картины. Пока.

Он улыбнулся устало.

— Вы всё время оставляете себе маленькое «пока».

— Я работаю с краской, которой двести лет. Она не читала наш график.

Конрад подошёл к столу. На крупном снимке изгибался невнятный выступ.

— Вы знаете, на что это похоже?

— Хочу сначала услышать вашу догадку.

— На край чьего-то плеча.

Ева почувствовала, как по спине прошёл холод. Она тоже об этом думала. И злилась на себя: хорошая догадка слишком соблазнительна.

— Может быть. Я пока называю это линией.

— Тогда почему вы смотрите на неё уже десять минут?

— Потому что мне хочется ошибиться в хорошем смысле.

Он не спросил, что это значит.

Ева записала в протоколе: «Возможная нижняя фигурная композиция — проверить по независимым данным». Потом отодвинула снимок, чтобы перестать видеть в нём человека раньше времени.

Но когда выключила лампы, тёмный изгиб остался перед глазами.

Глава 3. Цена открытия

Седьмого октября Конрад обнаружил в отчёте архитектора слово «незначительный» и задал плохой вопрос:

— Сколько?

Рут, сидевшая напротив, взяла у него лист.

— Речь о перилах.

— Я вижу. Сколько будет стоить их укрепить?

Она назвала сумму. Конрад переспросил, не ослышался ли. Рут подтвердила, что это только предварительная смета.

— За эти деньги можно построить лестницу в Бернфельсе.

— Новую, — согласилась она. — Эта старая. Старым вещам нравится быть дорогими.

Конрад поставил рядом ещё один счёт: страховка галереи, аренда подсветки, зарплата новых смотрителей. Взгляд упал на красную пометку возле RH-17. Профилактическая чистка отменена. Подрядчик выставил счёт за перенос.

— Вам очень не нравится эта цифра, — сказала Рут.

— Я стараюсь не показывать чувства в бухгалтерии.

— Плохо получается.

Она перелистнула папку.

— Теперь о госпоже Мартен. Она хочет осмотреть оборот картины, провести дополнительную съёмку и запросить всё, что осталось в старых журналах.

— Значит, организуйте.

— Вы даже не спросили, сколько это займёт.

— Спрашивал вчера. Ответ не изменился бы.

Рут отложила папку. Она умела спорить без почтительных вступлений и потому оставалась в Ротенхофе дольше некоторых людей, чей профессионализм начинался с комплимента хозяину.

— Мы обещали открыть галерею. Я подобрала команду, договорилась с городским музеем, добилась поддержки фонда. Теперь каждый день кто-нибудь сообщает мне, что ещё одно полотно нельзя трогать, ещё одну подпись надо проверить и ещё одну стену перекрыть. Вы понимаете, что я не могу принести спонсорам карточку со словом «неизвестно»?

— Можно принести две карточки. На одной написать «неизвестно», на другой — сколько стоит узнать.

— Смешно.

— Не очень.

Рут смотрела на него, сердясь и одновременно понимая, что спорит не с человеком, который хочет сэкономить на науке. Конрад подписал договор с независимым реставратором, когда уже понимал размер обязательств. Теперь оставалось выдержать собственное решение.

— Ладно, — сказала она. — Перенесу чистку. Но если обнаружится, что мы держали всю выставку из-за обыкновенной переделки девятнадцатого века, я потребую права произнести несколько очень неприятных слов.

— Потребуйте сейчас. Освободим расписание.

Она фыркнула и ушла.

Конрад открыл письмо финансового директора. Тот осторожно предлагал заменить некоторые постоянные ставки временными контрактами — до открытия. Предложение выглядело разумным на бумаге. Конрад уже видел, как новая смотрительница показывала дочери зал, где ей предстояло работать. Женщина рассказывала ребёнку о будущей форме, как о настоящем месте в мире, а не о временной услуге.

Он ответил: «Трудовые договоры не менять. Найдите сокращения в рекламной части».

Через минуту поступил звонок от архитектора. Полчаса ушло на доказательство того, что пожарный выход нельзя закрывать ради красивого стенда, даже если его обещают открыть при проверке.

К полудню Конрад устал так, словно перенёс сам все картины.

Ханна вошла без стука. На ней был рабочий жакет, в руках — тетрадь в потёртом переплёте.

— Нашла записи по осушителю за две тысячи восьмой, — сказала она. — Госпожа Мартен их просила.

— Передайте.

Ханна не пошла к двери.

— Это всё?

Конрад посмотрел на неё.

— А что ещё?

— Вам вчера было интересно, кто приезжал к Густаву. Я проверила фамилии. В журнале есть фотограф, несколько специалистов, какие-то сокращения. Не стану угадывать, кто из них женщина на снимке.

Он знал, почему спрашивал. В нижнем ящике стола лежал конверт с именем Нины Белль. Три года назад тот попал к нему вместе с наследством. По датам, записанным Густавом, Нина работала в галерее осенью 2008-го. Остальное было хуже любого семейного слуха: письма, которые намекали на близость, и пометки человека, пытавшегося по бумагам восстановить то, чего не помнил.

— Вы помните Нину Белль? — спросил Конрад.

Ханна нахмурилась.

— Нет. Но у Густава бывало много приезжих. Скажите, какая она была?

Конрад понял, что хотел услышать невозможное. Если Ханна узнает имя, он сможет отодвинуть собственный вопрос. Если не узнает, ему придётся признать странность старых записей.

— Не важно, — ответил он. — Передайте тетрадь в фонд.

Ханна положила её на край стола.

— Я не люблю, когда вы говорите «не важно» о том, что только что спрашивали.

— Я сегодня не слишком удачный собеседник.

— Вы сегодня хозяин дома. Удачным собеседником будете вечером.

Она вышла.

Конрад открыл нижний ящик.

Конверт хранился между папкой нотариуса и старым планом крыши. На его лицевой стороне Густав написал: «RH-17. Сентябрь. Не путать последовательность».