Дом, где забывают невест

Глава 8. Слишком новые фотографии

Пятнадцатого октября Ева развесила на стене мастерской три одинаковых по размеру распечатки и попросила Рут сказать, чем они различаются.

— На первой мужчина и женщина, — сказала куратор. — На второй — тоже. На третьей вообще почти ничего не видно.

— Я спрашиваю не о сюжете.

Рут прищурилась.

— Вы выбрали снимки из разных периодов.

— Именно. Один получен со стеклянной пластины конца девятнадцатого века. Другой — современная цифровая фотография, отпечатанная позднее. Третий — увеличенная деталь учётной записи, снятая уже при оцифровке.

— И?

— Если показывать их рядом без указания происхождения, посетитель решит, что это три равноправных свидетельства. Но они отвечают на разные вопросы.

Рут взяла лист с Ниной.

— Мне кажется, большинство людей способны отличить фотографию две тысячи восьмого года от позапрошлого века.

— Большинство — да. Только проблема не в возрасте изображения. Мы сами начали называть все эти вещи «старыми фотографиями», словно возраст бумаги объясняет, почему им можно верить.

В дверях появилась Ханна. Она принесла две упаковки для хранения стеклянных пластин и спросила, куда поставить. Ева освободила ей место, затем вернулась к рабочему столу.

За последние сутки у неё возникла опасная мысль: если в документах дважды обнаруживались женщины, о которых в доме не могли рассказать ничего определённого, возможно, на изображениях есть нечто особенное. Не магия — Ева бы рассмеялась над этим словом ещё неделю назад, — а какой-то общий способ повреждения, неверной атрибуции или изменения копий. Она решила проверить эту мысль до того, как она превратится в убеждение.

Майя вышла на видеосвязь ровно в десять. За её спиной стояли стеллажи с серыми коробками и светильник на длинном кронштейне.

— Показывай, — сказала она. — Только по одному предмету. И не говори, что у тебя появился таинственный стеклянный негатив, который умеет переживать столетия.

— Наоборот. Хочу доказать себе, что он обычный.

— Это уже разговор.

Ева открыла высококачественную фондовую копию пластины 1888 года и отдельно показала вид конверта с номером. Майя уточнила, видна ли эмульсионная сторона и есть ли описание толщины стекла. Ева прочла имеющиеся данные, аккуратно отделяя наблюдаемое от того, что лишь предполагал прежний каталог.

— Тип носителя вполне возможен для конца девятнадцатого века, — сказала Майя. — И не похож на снимок, сделанный через сто двадцать лет. Но я не стану датировать эмульсию дистанционно по одному файлу.

— Мне нужна не датировка по изображению. Я хочу понять, может ли копия скрывать перестановку или позднюю подпись.

— Может. Любая копия может. Поэтому тебе нужен путь от предмета к скану: кто снимал, когда, под каким номером, сохранился ли оригинальный конверт.

Ева показала фондовый журнал.

— Есть запись о поступлении и поздняя наклейка. Пытаюсь восстановить цепочку.

— Вот это и делай. Не ищи в стекле особое свойство, которого мы не измеряли.

Они перешли к снимку Нины и Густава. Майя попросила показать оборот раннего отпечатка, затем цифровой файл, если его разрешено использовать. Даты носителей не совпадали идеально: файл относился к исходной серии, бумажная копия была изготовлена для фондового пользования позже. Майя подчеркнула, что эти различия нормальны и не делают изображение поддельным.

— Значит, ничего необычного? — спросила Ева.

— Необычно то, что ты сравниваешь две личные истории. С точки зрения фотоматериалов — обычные носители, обычные проблемы каталогизации. И это хорошо: их можно проверить.

После звонка Ева написала в протоколе: «Гипотеза о специфическом свойстве фотоматериалов не подтверждена. Изображения рассматривать как документальные свидетельства с различной цепочкой происхождения».

В полдень зашёл Конрад. На столе он увидел фотографии, журналы и разложенные по порядку бумажные карточки.

— Надеюсь, мы нашли ответ? — спросил он.

— Какой именно?

— Почему два разных человека оказались на снимках и исчезли из семейного рассказа.

— Пока я нашла ответ на другой вопрос: нет оснований приписывать самим фотографиям что-то необычное.

Он посмотрел на изображения.

— Никто и не утверждал обратного.

— Я подумала об этом сама. И проверила.

Конрад не насмехался. Однако его следующий вопрос был настойчивым:

— Тогда что мы имеем? Две женщины на двух фотографиях и небрежный каталог?

Ева услышала усталость в его голосе и вдруг рассердилась.

— Вам обязательно нужен ответ, который поместится в одну строку?

— Желательно в две. У меня совещание через десять минут.

— Тогда у вас плохая новость.

Он открыл рот, передумал и коротко усмехнулся. Иногда она забывала, что он тоже живёт по чужому расписанию.

— Мы имеем Нину Белль, чья пропажа подтверждена открытой газетой, и Марию Краус, имя которой связано с художественным заказом конца девятнадцатого века. Их истории пока нельзя объединять в одно событие. И да, у нас небрежный каталог. Это уже достаточно серьёзно.

— Но вы сами сказали, что совпадение странное.

— Странное не означает объяснённое.

Он провёл пальцами по краю листа, не касаясь самих отпечатков.

— Мне хотелось бы иметь простое техническое решение.

— Например, обнаружить, что все снимки перепутали при оцифровке?

— Именно. Тогда мы восстановили бы правильные подписи и вернулись к выставке.

— Я тоже не отказалась бы. Но пока у нас нет такого объяснения.

Конрад отвернулся к окну. Ева увидела, что спорит не с её методикой, а с необходимостью признать неопределённость. Она сама не любила неопределённость. Разница состояла в том, что Ева привыкла оформлять её в протоколе, а Конрад — пытался превратить в задачу со сроком решения.

— Есть вещь, которую вы можете сделать, — сказала она.

— Слушаю.

— Утвердить единый порядок сохранения происхождения изображений. Не менять исходные файлы, не переписывать оборотные подписи в каталоге без отметки, кому принадлежит исправление. Сохранять обе версии, даже ошибочную. Тогда любой поздний исследователь поймёт, откуда взялся вывод.

Он повернулся.

— Это потребует новой работы фонда.

— Да. Зато избавит от бесконечного поиска виноватых в будущем.

— Подготовьте короткую инструкцию для Рут и Ханны. Я выделю время сотрудников.

Ева улыбнулась.

— Вы опять просите меня написать документ.

— Вы опять просите меня оплачивать правильную процедуру. Кажется, мы нашли общий язык.

Во второй половине дня Ева работала с Ханной над реестром. Они разделили исходные номера негативов, даты поздних оцифровок, условные подписи и предположительные имена. На каждой карточке оставили поле «основание». Если основанием была старая надпись, писали «надпись». Если газетная статья — указывали её дату. Если кто-то сказал «так всегда называли», эту фразу тоже записывали, но не как доказательство.

— Вы хотите, чтобы каждый сотрудник стал историком, — заметила Ханна.

— Нет. Хочу, чтобы никто не вынужден был угадывать, что имел в виду предыдущий сотрудник.

— Тогда это хорошее дело.

Ближе к закрытию фонда Ханна вспомнила о конверте, который не подходил ни к одной группе. Он лежал среди счетов на декоративные работы 1888 года, но по размеру и почерку относился к фотопластинам. Ева попросила показать его без извлечения повреждённых вложений.

На лицевой стороне значилось: «М. Краус. Работы в галерее». На обороте поздней рукой была сделана заметка, более подробная, чем в платёжной книге.

Ева придвинула лампу.

В записи говорилось, что художница не явилась за расчётом, а попытки установить её местонахождение не дали результата. Дата заметки относилась к тому же году. Слова были будничными, хозяйственными; они не выражали ужаса или горя. Но именно поэтому звучали убедительно.

Рут, которую они позвали, прочла запись молча.

— Это ещё не доказывает исчезновение, — сказала она наконец.

— Нет, — согласилась Ева. — Она могла уехать, заболеть, отказаться от денег. Но это доказывает, что её искали. Не просто забыли вписать в каталог.

Ханна потёрла ладонью лоб.

— Значит, в доме всё-таки было какое-то дело.

— Было незавершённое обязательство, — сказала Ева. — А мы пока не знаем, чем оно закончилось.

Они сняли с конверта необходимые копии и вернули его на место. Ева вышла из рабочей комнаты позже остальных, унося только свой протокол.

Глава 9. Мать помнит сына

Элеонора фон Ротен терпеть не могла, когда её приглашали на обед с выражением лица человека, которому предстояло сообщить плохие новости.

— Ты опоздал на шесть минут, — сказала она, открывая дверь. — И заранее выглядишь так, словно принёс мне годовой отчёт.

— Добрый день, мама.

— Он, вероятно, станет добрым, когда ты перестанешь стоять на пороге.

Конрад вошёл в квартиру, снял пальто и повесил его на привычный крючок. Элеонора жила в старом квартале Бернфельса, в доме с зелёными ставнями и маленьким внутренним двориком. Здесь не было прислуги и фамильных портретов. На полках стояли книги, в гостиной — пианино, над кухонным столом висели фотографии друзей, детей и давно умершего мужа. Конрад присутствовал на нескольких снимках в таком виде, в каком Рут никогда не решилась бы показать его спонсорам: школьник в плохо завязанном галстуке, студент с нелепой длинной чёлкой, взрослый мужчина с загаром и разбитой губой после горной прогулки.

Мать поставила на стол суп, будто он по-прежнему жил через две комнаты от неё и возвращался домой после уроков.

— По телефону ты сказал, что приехал обсудить музей, — начала она. — Значит, музей опять приносит неприятности.

— Мы переносим часть печати и, возможно, открытие.

— Потому что нашли что-то важное?

— Потому что выяснилось, как мало мы знаем о нескольких предметах.

— Это и есть важное.

Он улыбнулся.

— Рут с вами бы не согласилась.

— Рут умеет считать даты. Но ты должен помнить, что дату открытия всегда можно передвинуть, а неверную историю — не всегда исправить.

Элеонора не посещала Ротенхоф чаще нескольких раз в год. Он был для неё домом чужой ветви семьи, местом с тяжёлыми шторами и трудными обязанностями. Она не росла там, не воспитывала там сына и никогда не называла его своим родовым гнездом. Оттого её мнение об усадьбе было свободнее, чем мнение людей, связанных с ней работой.

— Мы нашли старую фотографию, — сказал Конрад. — И сведения о женщине, которая исчезла в две тысячи восьмом. Она работала с коллекцией Густава.

— Исчезла — в каком смысле?

— Есть газетная публикация о пропаже. Тело, насколько нам известно, не нашли. Реставратор проверяет связь с одной картиной.

Элеонора положила ложку.

— И что об этом говорил Густав?

— Почти ничего. При жизни он не рассказывал мне о ней.

— Ты хорошо его знал?

— Достаточно, чтобы он завещал мне дом. Недостаточно, чтобы понимать все его решения.

— Тогда, возможно, он и не собирался рассказывать тебе личную историю.

Конрад смотрел на свой стакан воды. Ему было сорок два, но здесь, за кухонным столом, он снова испытывал раздражение от того, как быстро мать замечала то, что он предпочёл бы оставить за дверью.

— У меня есть его письмо, — сказал он.

Элеонора не перебила.

— Не одно письмо. Конверт с записями о женщине и о регулярной съёмке той самой картины в сентябре две тысячи восьмого. Он оставил даты и вопросы. Часть записей относится к Нине Белль.

— Ты показал это реставратору?

— Нет.

— Рут?

— Нет.

Элеонора отодвинула тарелку.

— Тогда почему рассказываешь мне?

Конрад ожидал другого вопроса: почему он хранит личные документы, почему так мало времени уделяет семье, почему не продаёт дом. На этот ответ у него не было подготовки.

— Потому что хочу убедиться, что не предаю память Густава, — сказал он.

Мать посмотрела на него так спокойно, что стало неприятно.

— Память покойного и информация о пропавшей женщине — не одно и то же.

— В конверте могут быть недостоверные вещи. Густав сам сомневался в том, что написал. Я хотел сначала разобраться, прежде чем отдавать листы посторонним.

— Разобраться с кем?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.