Дом, где забывают невест

Глава 6. Два слоя

В понедельник, двенадцатого октября, у «Пустой гостиной» сняли раму с наружного защитного крепления, но не отделили её от холста. Работа заняла больше времени, чем Ева предполагала: два винта были заменены при позднем ремонте, один держался слишком крепко, другой почти не держался вовсе. Каждое движение записывали. Хранитель стоял рядом, помогая удерживать раму, Рут сверяла процедуру с подписанным листом.

Упаковочный стол придвинули к стене только после того, как освободили проход. На него положили мягкую опору для временного исследования, заранее проверенную по размерам. Ева дважды попросила остановиться, прежде чем полотно оказалось в безопасном положении. Никто не спорил.

— Каждый раз, когда вы говорите «подождите», я начинаю представлять новые счета, — заметила Рут.

— Счета дороже, когда я молчу.

— Вы отвечаете так быстро, что это несправедливо.

— У меня было несколько лет практики.

Когда подготовку закончили, Ева впервые рассмотрела оборот RH-17 при хорошем свете. Ткань была натянута не идеально. На деревянном подрамнике сохранились следы старого крепления, отличавшиеся от нынешних. Рама имела другую историю: поздняя отделка, следы замены подвесов, чернила на внутренней планке. Ева записала всё, не пытаясь пока соединить эти сведения в одну дату.

— Вот надпись, о которой вы спрашивали, — сказала Рут, указывая на нижнюю перекладину рамы.

Ева прочла её.

Число было неразборчивым в первой цифре, остальные хорошо сохранились. Под ним — сокращённая фамилия и пометка мастерской. Рут объяснила, что в предварительной карточке эти сведения использовали как один из ориентиров для датировки.

— Рама может быть моложе полотна, — сказала Ева.

— Может. Но другого основания у нас почти не было.

— Тогда его следовало назвать основанием для датировки рамы.

Рут открыла рот, чтобы ответить, потом закрыла. Спорить с этим было нечего.

Ева занялась кромками холста. Именно там иногда удавалось увидеть отношения слоёв лучше, чем в центре изображения: живопись могла заходить под более позднее крепление, грунт оставаться открытым, а поздняя запись обрываться на линии рамы. Под увеличением она нашла несколько участков, где верхняя краска не вполне доходила до старого края. На этих местах различались два разных по характеру нанесения краски. Один был плотным и широким, другой — более мелким, тщательно сглаженным.

— Вы видите две картины? — спросила Рут.

У Евы неприятно пересохло во рту. Она сама очень хотела ответить «да». За этим словом сразу следовали газеты, статьи, благодарности и новая работа. И возможность прославиться на чужом портрете, который пока даже не виден.

— Я вижу как минимум две стадии работы. Это не всегда означает две самостоятельные картины.

— В чём разница?

— Автор мог переделать собственное изображение. Реставратор мог переписать повреждённый фон. Новый владелец мог заказать изменение сюжета. Пока мы не знаем ни причины, ни времени.

В мастерской уже лежали технологические фотографии RH-17, сделанные в разные годы. Большинство было слишком общим для исследования. Но в одной папке хранилось несколько изображений участков холста при другом спектральном освещении и лист с рекомендацией проверить «подлежащие контуры». Там же сохранилась запись о наблюдаемом промежуточном слое на границе старой краски.

Линия, которую она два дня назад принимала за возможное плечо, имела продолжение. Под поздним изображением стены читалась более широкая композиция. На одном участке виднелось нечто похожее на край одежды, ниже — изгиб, который не совпадал с архитектурой гостиной. В другом месте рентгенографическая запись старого обследования показывала распределение плотной светлой краски там, где на поверхности должна была быть ровная тень стены. Эти признаки не позволяли увидеть лицо и не давали готовой даты, но вместе переставали быть случайным нарушением фактуры.

Ева долго сидела над сопоставлением.

Одна линия сама по себе могла обмануть. Две, пересекающиеся с прежней композицией, — тоже. Но здесь части повторяли друг друга на независимых изображениях, а старые технические записи указывали на межслой между ними. Самостоятельная живописная композиция под верхней записью становилась наиболее обоснованным объяснением.

Она составила заключение так, чтобы сила формулировок соответствовала силе признаков.

«Под видимым интерьерным изображением находится ранее завершённая фигурная композиция, частично перекрытая поздним красочным слоем. Отношение материалов требует дальнейшего исследования. Точная датировка обеих стадий и авторство не установлены».

Ева перечитала фразу. «Ранее завершённая» звучало смело. Она снова проверила изображения. Нижние контуры были связаны между собой достаточно последовательно, чтобы не казаться разрозненными предварительными мазками.

Эту часть вывода она оставила.

После обеда Конрад приехал из Бернфельса и нашёл её за столом со схемой слоёв. На нём был графитовый костюм, рукав правой сорочки чуть помят у запястья. Он остановился возле двери, ожидая приглашения войти в рабочую зону.

— Рут сказала, вы нашли вторую живопись, — произнёс он.

— Подтверждение самостоятельной нижней композиции. Мы пока не знаем, что именно на ней изображено.

— Но это уже больше, чем в каталоге.

— Намного больше.

Конрад взглянул на схему. Ева объяснила, что можно говорить о разных стадиях работы, о поздней записи, о сохранившемся под ней изображении. Объяснила и то, чего пока не знает: когда произошло изменение, кому принадлежит кисть, насколько устойчив промежуточный слой.

— В каталоге стоит конец восемнадцатого века, — сказал Конрад.

— Там стоит дата, выбранная без достаточного основания. Не путайте напечатанный текст и происхождение предмета.

Он принял поправку.

— Что потребуется дальше?

— Ограниченные пробы на заранее выбранных участках. Не расчистка фигуры, а проверка поведения верхнего слоя, лака и защитной границы. Но сперва согласование схемы с хранителем, оценка рисков и фотографирование. Мы можем узнать, что делать нельзя, и на этом остановиться.

— А если выяснится, что под интерьером женский портрет?

Ева почувствовала, как быстро вопрос достиг её собственной догадки. Слишком быстро.

— Тогда это будет новое произведение для исследования, — сказала она. — А не повод немедленно снять краску ради фотографии для прессы.

— Я спросил не о рекламе.

— Я отвечаю заранее. Такие находки любят превращать в события прежде, чем их успевают понять.

Конрад отошёл к окну. Внизу рабочие выгружали стальные стойки для временной экспозиции. Он смотрел на них, не торопя её.

— Когда я получил этот дом, мне советовали продать часть коллекции, — сказал он наконец. — Несколько картин можно было бы реализовать без большого скандала. Но я не хотел принимать решение, не понимая, что именно здесь хранится.

— Сейчас вы по-прежнему не знаете.

— Кажется, начинаю понимать масштаб незнания.

— Это полезное начало.

Он повернулся.

— Вы можете подготовить план проб и внести в него любые основания для остановки. Я разрешаю исследования в рамках договора. Если потребуется отдельное согласование по охране наследия, мы пройдём его заранее. Только прошу: не делайте из этого тайну внутри нашей рабочей группы.

Ева удивилась последним словам. После истории с Ниной они звучали почти как обещание, которого она не просила.

— С моей стороны никакой тайны не будет, — ответила она. — Я считаю себя обязанной сообщать и об ошибках, и об ограничениях.

Конрад чуть кивнул.

— Хорошо.

— И ещё одно условие. Заключение не должно переписываться ради удобства рекламного отдела.

— Моей подписи под вашим заключением не будет, если вы её не потребуете.

— Я потребую только подтверждение, что его получили.

— Это я уже понял.

Позднее Рут пришла проверить проект заключения. Она долго читала формулировки и наконец указала на строку о фигурной композиции.

— Это означает, что нам придётся менять раздел выставки.

— Да.

— И переставлять как минимум три работы. Всё было построено вокруг предполагаемого интерьера восемнадцатого века.

— Тогда лучше поменять последовательность сейчас.

Рут сложила листы.

— Знаете, что неприятнее всего? Я согласна с вами. Но мне от этого не легче.

— У научной корректности есть досадный недостаток: она не ремонтирует бюджет.

— А у вас есть досадный недостаток: вы произносите такие вещи, как будто платите наши счета.

— Я плачу своей репутацией, если подпишу неверное заключение.

Рут посмотрела на неё иначе, чем прежде.

— Хорошо. В протоколе укажем ваш вывод и возможные варианты исследования. А разговор о происхождении картины продолжим, когда будут доказательства.

— Договорились.

К вечеру Ева и Рут вместе сверяли старые каталоги. Ханна принесла ещё один том, найденный в закрытом шкафу бывшей конторы. Листам требовалась поддержка при раскрытии; переплёт был хрупким, некоторые страницы имели следы давних заломов. Ева работала не торопясь, подставляя нейтральные прокладки, чтобы не травмировать корешок.

На полях одной страницы стояла поздняя приписка. Дальше следовал перечень из четырёх полотен. Третье было обозначено размером, совпадавшим с «Пустой гостиной». Название, однако, не совпадало.

Ева наклонилась ближе.

— Рут, — сказала она, — вы можете подойти?

Куратор поставила чашку на отдельный стол и подошла. Ева указала на строку, не касаясь бумаги.

— Здесь размеры и расположение. Проверьте по другому перечню.

Рут сравнила записи. На её лице медленно исчезла усталость рабочего дня.

— Это та же рама?

— Этого мы пока не знаем. Та же позиция по размерам и месту хранения — вероятно. Нужно проверить цепочку инвентарных записей.

— Но название…

Ева прочитала его вслух:

— «Портрет женщины».

Рут подалась вперёд и упёрлась ладонью в стол. Долго стояла так, словно боялась случайно потрогать бумагу. Потом достала из сумки телефон и выключила звук. Где-то в типографии, вероятно, опять ждали её ответа.

— Подожди, — сказала она самой себе, впервые забыв вежливое «госпожа Мартен». — Это ведь мог быть настоящий человек.

Ева не поправила её.

Они молчали.

В комнате за окном ещё раз проехала уборочная машина. Где-то в коридоре Ханна закрыла шкаф ключом. Мир продолжал заниматься привычными делами, а на столе лежала запись, в которой у «Пустой гостиной» впервые обнаружился человек.

Глава 7. Другая женщина

В старом фотофонде оказалось легче найти человека, которого никто не помнил, чем шкаф, в котором должны были лежать его документы.

Ханна показывала Еве третий по счёту ящик, открытый утром тринадцатого октября, и недовольно оглядывала его содержимое.

— Это не наш порядок, — сказала она. — Коробки с таким номером должны были перенести в нижнее хранилище два года назад.

— Возможно, перенесли, а потом вернули?

— Тогда в журнале была бы запись.

Ева посмотрела на разложенные конверты. Все имели отметки о перемещении, но две были сделаны разными системами нумерации. Внешние наклейки относились к новой инвентаризации, внутренние — к старой.

— Давайте начнём с первого расхождения, — предложила она. — Не с последнего.

Ханна чуть склонила голову. В её взгляде появилась благодарность, которую она тут же скрыла привычной строгостью.

— Вы приехали исследовать картину, а не исправлять наш склад.

— Если мы не знаем, откуда снимок, он не поможет датировать картину.

— Справедливо.

Когда нужный ящик нашли, Ева попросила Ханну проверить номера на обложке и внутренней описи. Только после этого они открыли упаковку в предназначенном для просмотра помещении. Стеклянная пластина лежала в защитном конверте и имела собственную маркировку. Ева не касалась её поверхности; для подробного технического осмотра требовался специалист по фотоматериалам.

На просвет изображение было трудно прочесть без увеличенного цифрового просмотра, но в разрешённой копии различались мужчина и женщина возле строительных лесов в галерее. На заднем плане висели картины; одна из них занимала место, соответствующее будущей «Пустой гостиной». Лица были достаточно чёткими, чтобы увидеть возрастные различия, но недостаточно, чтобы строить биографии по выражению глаз.

Под копией стояла надпись: «Галерея Ротенхофа, около 1888 года». Фамилию женщины кто-то позднее попытался стереть. На подлинном конверте находилась похожая запись, но чернила на нём были повреждены; Ева не могла определить, была ли поправка сделана в то же время.

— У нас есть реестр этих негативов? — спросила она.

— Есть книга поступлений, — ответила Ханна. — Но она использовалась несколько десятилетий. Там всё записано разными людьми.

— Это даже лучше, если можно восстановить хронологию.

Они открыли книгу. Записи менялись от аккуратных таблиц до коротких строк на полях. Ева нашла номер пластины и сопоставила его с описанием художественного заказа. В документе было сказано о декоративных работах в галерее, счёте за материалы и приглашённой художнице. Имя оказалось сокращено: «М. Краус».

— Женщина на снимке могла быть исполнителем? — спросила Ханна.

— Могла. Но сначала нужно понять, к чему относится запись. Заказ могли выполнять несколько человек.

Ханна посмотрела на неё с чуть заметной улыбкой.

— Вы никогда не позволяете себе хорошую догадку?

— Позволяю. Просто не выдаю её за факт.

В обед Ева отправила Майе Бергер разрешённые каталожные данные и техническое изображение пластины, не пересылая лишних семейных материалов. Майя ответила из мастерской музея, где работала над повреждённым фотоархивом.

— Похоже на обычную стеклянную негативную пластину своего времени, — сказала она после просмотра. — Но точную датировку по одному изображению не устанавливай. И не пытайся чистить её сама.

— Даже в мыслях не было.

— Знаю, но иногда ты начинаешь считать, что раз умеешь смотреть через микроскоп, тебе подвластно всё, что в него попадает.

— Спасибо за доверие.

— Это и есть доверие. Я могу сказать тебе неприятное, а ты всё равно перезвонишь.

В середине дня Рут пришла с макетом нового пресс-релиза.

— После вашей истории с Густавом мы сделали текст сдержаннее, — сказала она. — Но здесь хочется показать работу наших мастеров. Посмотрите подпись к стеклянной пластине.

Под снимком было написано: «Неизвестная художница восстанавливает забытый интерьер дома. Вероятно, автор одной из центральных работ экспозиции».

Ева перечитала текст.

— Почему «восстанавливает»?

— Потому что она стоит рядом с лесами.

— На снимке нет доказательства, что она занимается реставрацией. Она могла расписывать комнату или вести замеры.

— Тогда «работает в галерее».

— Это можно.

— А «автор центральной работы»?

— Тоже нельзя. Пока мы знаем только, что в документах есть счёт на работы и фамилия, возможно, связанная с кадром.

Рут провела пальцем по краю листа.

— В таком виде история перестанет быть интересной.

— Её интерес не должен зависеть от выдуманного авторства.

— Я знаю, что вы скажете о репутации.

— Тогда сэкономим время.

Рут убрала макет, но было видно, что она не удовлетворена. Ева вдруг почувствовала укол сочувствия: куратор отвечала не только перед исследователями. Ей нужно было убедить других людей финансировать музей, объяснить посетителям, зачем смотреть на старые полотна, и сохранить желание открыть двери даже тогда, когда научная работа всё усложняла.

— Мы можем написать по-другому, — предложила Ева. — «Стеклянный негатив из семейного фонда. Галерея, конец XIX века, атрибуция лиц и обстоятельств съёмки уточняется». И показать рядом книгу поступлений. Иногда вопрос сам по себе интересен.

Рут посмотрела на неё.

— Посетители не любят пустых мест.

— Они не любят, когда с ними обращаются как с детьми.

Вечером Конрад позвал обеих в рабочий кабинет. На столе у него лежала последняя версия пресс-релиза, рядом — перечень расходов по наружной рекламе.

— Мне сказали, есть спорная подпись, — начал он.

Рут объяснила свою позицию прежде, чем Ева успела открыть папку. Она говорила спокойно, но не скрывала раздражения: после удаления уверенных формулировок весь текст, по её мнению, терял выразительность. Ева показала, какие данные подтверждены, а какие нет.

Конрад изучил оба варианта.

— Второй точнее, — сказал он.

— И скучнее, — возразила Рут.

— Пусть тогда фотография будет интереснее текста. Только не приписывайте женщине работу, которой мы не можем доказать.

— Партнёры уже видели предыдущую версию, — напомнила Рут.

— Значит, получат исправление.

Она посмотрела на него прямо:

— Вы готовы объяснять им, почему ваш музей сам не знает, кого показывает?

— Да. Потому что он ещё не открылся и именно поэтому мы платим людям за исследования.

Рут собрала макеты.

— Вы оба очень удобные собеседники, пока не касается печати.

После её ухода Конрад задержал Еву ещё на минуту.

— Вам удалось связать снимок с полотном?

— Пока с галереей и её историческим оформлением. Это уже достаточно для следующего шага. Но не для вывода о личности женщины.

— Вам не кажется, что здесь слишком часто меняют имена?

Ева не сразу поняла вопрос.

— В описях? Да. Но в старых частных собраниях это бывает. Предметы получают условные названия, владельцы предпочитают семейные прозвища, переписчики ошибаются.

— А когда имена пропадают совсем?

— Тогда приходится искать причину. Она не обязательно страшная.

Он смотрел на неё с выражением, которое нельзя было назвать ни недоверием, ни спокойствием.

— Я привык, что дом — это стены, люди и обязанности, — сказал он. — А теперь вы показываете мне, что он состоит ещё и из отсутствующих строк.

— Любой архив состоит из них, — ответила Ева. — Главное — не заполнять их выдумкой.

На следующий день Ханна попросила помощи с переносом учётных номеров. Двое сотрудников были заняты монтажом; нужно было восстановить последовательность перемещений части фонда, чтобы не ошибиться при передаче материалов в музейный сектор. Ева могла отказать: её договор не предусматривал разбор хозяйственного реестра. Вместо этого она пришла после собственных измерений и села за свободный стол.

— Я не заставляла вас, — сказала Ханна.

— Знаю. Но если мы не закончим, завтра опять начнём поиски той же коробки.

Они работали почти два часа. Ханна называла номера старых шкафов, Ева сверяла наклейки, обе ставили отметки там, где данные не совпадали. Управляющая иногда рассказывала о прежних ремонтах: как перевозили полотна во время протечки, почему одна из дверей была заложена ради отопления, как Густав запрещал выбрасывать даже сломанные стулья, если они значились в описи. Ева слушала не из вежливости. Все эти бытовые сведения объясняли путь вещей точнее, чем самые торжественные слова в каталогах.

Когда Ханна вышла за новой папкой, в дверях появился Конрад.

— Вас здесь не должно быть, — заметил он.

Ева подняла глаза.

— Почему?

— Вы приехали заниматься живописью. А сидите над хозяйственными накладными.

— Если я сейчас уйду, утром потеряю ещё час, разыскивая одну пластину. И госпожа Фогель потеряет час вместе со мной.

Он прошёл к столу и посмотрел на схему перемещений.

— Это старые расходы на хранение?

— Частично. Остальное — записи о том, куда переселяли вещи во время ремонтов.

— Густав любил переносить шкафы больше, чем покупать новые, — сказал Конрад.

— Ханна считает, что он просто не хотел ничего выбрасывать.

— Она права.

Ева отложила карандаш. В комнате стоял запах старого картона и машинного масла от замка шкафа. Было уже поздно, и за окнами темнело. Конрад не выглядел человеком, который пришёл проверить, сколько часов отработала приглашённая специалистка.

Конрад заметил на столе открытую коробку с наклейками и взял одну.

— У вас на рукаве клей.

— Замечательно. Можете записать в смету порчу реставратора.

Он протянул ей носовой платок. Ева попыталась оттереть липкое пятно, только размазала его и рассмеялась от досады. Конрад взял другую салфетку, но не приблизился без просьбы. Эта маленькая нерешительность почему-то тронула её сильнее его неизменной деловой уверенности.

— Вы собирались открыть музей ради дома? — спросила она.

Вопрос оказался резче, чем она намеревалась.

Конрад не обиделся.

— Ради того, чтобы у него была причина существовать, кроме фамилии на воротах.

— Это не совсем одно и то же.

— Конечно. Я получил дом, который требует денег, времени и людей. Продать его целиком было бы проще. Но здесь работают сотрудники, которые знали его задолго до меня. И есть собрание, за которое никто не захотел отвечать до конца.

— Вы боитесь, что придётся всё закрыть?

Он ответил не сразу.

— Боюсь пообещать им будущее, которого не смогу обеспечить. Когда мы наняли дополнительных смотрителей, я настоял на обычных контрактах, а не на временных соглашениях до открытия. Теперь это моя ответственность независимо от того, сколько раз мы передвинем дату.

— Тогда тем более нельзя начинать музей с неверной истории, — сказала она.

— Я к этому прихожу. Медленнее, чем вы.

— Вы отвечаете за большее число вещей.

— Это не всегда хороший повод опаздывать с правильным решением.

В коридоре послышались шаги Ханны. Она вошла с очередной пачкой бумаг и остановилась, увидев хозяина за столом.

— Вы тоже хотите заниматься накладными? — спросила она без особой почтительности.

— Я уже достаточно ими занимаюсь, Ханна.

— Тогда не мешайте специалистам.

Конрад поднял руки в коротком примирительном жесте. Ева невольно улыбнулась. И он улыбнулся тоже — так, словно давно привык к подобной прямоте управляющей и никогда не считал её оскорблением.

Когда он ушёл, Ханна сказала:

— Ему было тридцать девять, когда достался дом. Он не знал и половины того, что здесь устроено. Зато не стал делать вид, будто знает.

Ева не ответила. Она впервые почувствовала не симпатию к дорогому костюму и спокойному голосу, а уважение к человеку, которому было страшно не справиться с обязанностью и который всё равно оставался.

Перед закрытием комнаты Ханна нашла недостающий счёт. Он лежал не в фотофонде, а в папке художественных заказов за 1888 год. В строке расходов стояло полное имя: «Мария Краус». Указывались материалы для декоративной работы и последний расчёт, дата которого совпадала с периодом съёмки стеклянного негатива.

Ева аккуратно переписала данные и сверила номер платёжной записи.

На следующей странице, где должны были подтверждать выдачу оставшейся суммы исполнителю, вместо подписи была поздняя короткая помета: