Дом, где забывают невест

Глава 4. Невозможная гостья

Она пришла в фотофонд с двумя перечнями: семейными снимками, которые Рут разрешила использовать для исследования происхождения коллекции, и иллюстрациями, уже отобранными для будущего выставочного каталога. От неё не требовалось анализировать чьи-либо семейные отношения. Однако история живописи нередко обнаруживалась на втором плане фотографии: полотно за плечом владельца, номер на ящике, положение светильника, другая рама.

На первом листе сравнительной таблицы стояло: «Галерея, после 2000 года». На втором: «Неустановленные интерьеры, 1980–2010». Под фотографиями Ева оставила пустые строки для проверенных дат. Сотрудник фонда помог ей найти соответствующие коробки и затем ушёл заниматься инвентаризацией мебели.

Снимки Густава фон Ротена были разными. На официальных он стоял возле парадной лестницы или беседовал с чиновниками на открытии благотворительных вечеров. На домашних — сидел за письменным столом, в саду, на фоне ещё не отремонтированной галереи. На поздних фотографиях он выглядел старше, чем показывал каталог, но Ева не стала переставлять даты по внешности человека. Подобное впечатление слишком легко обманывало.

В одной из коробок находились обычные бумажные отпечатки начала двухтысячных, вложенные в прозрачные архивные конверты. Некоторые имели оборотные подписи, другие были привязаны к учётной книге только номерами. Стеклянных негативов здесь не было. Ева специально проверила описание: цифровые файлы, отпечатки лабораторной печати, несколько снимков на плёнку. Старые стеклянные пластины хранились отдельно.

Она нашла изображение Густава в галерее и поставила его рядом с выбранным для рекламы. Фон совпадал: тот же простенок, то же окно, тот же край стола. Но на одном снимке пожилой хозяин стоял один, а на другом рядом с ним была женщина.

Женщина смотрела не на фотографа, а на разложенные перед ними документы. На ней была светлая рабочая блуза, рукава закатаны, волосы убраны с лица. Густав стоял, слегка повернувшись к ней, и держал в руке картонный паспарту. В положении их фигур не было ничего, что доказывало близость. Зато было ясно другое: они вместе работали в галерее, и женщина не случайно попала в кадр.

В рекламном наборе этого снимка не оказалось.

Рут втиснула в папку новый макет выставки так сильно, что он выгнулся дугой.

— Если на обороте обнаружится ещё одна фамилия, — сказала она, — мне придётся печатать этикетки на рулонах. У вас есть какой-нибудь предел находок?

— Есть. Дно коробки.

— Не обнадёживает.

Ева сравнила номера в реестре. Изображение с женщиной числилось в фондовой коробке, а портрет одинокого Густава — в презентационной подборке. Рут могла выбрать более удобный кадр по десятку причин. Но подпись под ним уже выходила за пределы фотографии: «Густав фон Ротен, посвятивший всю жизнь собранию и не разделивший её ни с кем».

Ева прочитала строку дважды.

Она сделала запрос по инвентарному номеру фотографии и открыла фондовый журнал. В графе «происхождение» стояло: «Галерея, сентябрь 2008 года, съёмка в период технического обследования». Подпись о передаче в фонд подтверждала, что файл получен из семейного архива, а отпечаток изготовлен позже для просмотра. Дата не была выведена по костюму или виду комнаты: её сопровождала запись о серии снимков.

Ева перенесла данные в таблицу и отдельно отметила неизвестную женщину.

Через несколько минут в фотофонд зашла Ханна Фогель. Она принесла папку с актами передвижения мебели и, заметив раскрытую коробку, спросила:

— Уже добрались до Густава?

— Пытаюсь понять, когда именно снимали галерею. Этот кадр относится к техническому обследованию?

Ханна подошла. Ева показала изображение, не вынимая его из защитного конверта.

— Комната та же, — сказала управляющая. — У окна тогда стоял другой шкаф. После ремонта его убрали.

— А женщину знаете?

Ханна чуть наклонилась. Её лицо оставалось спокойным; она не делала вид, будто память вот-вот вернётся.

— Нет. Может быть, кто-то из приезжих специалистов.

— Вы в две тысячи восьмом уже работали здесь?

— Конечно. Больше десяти лет.

— И совсем не припоминаете её?

— Лицо не узнаю. Но я не запоминаю всех, кто приезжает на несколько дней. В хозяйственной книге должны быть фамилии.

— Можно проверить журналы за сентябрь?

— Те, что хранятся в хозяйственном корпусе, да. Часть уже забрала госпожа Штайнер. Я найду остальное.

— А этот стол ещё в галерее?

— В запаснике. Он был неудобный, слишком низкий для работы. Густав его любил и не разрешал выбрасывать.

Ханна улыбнулась едва заметно. Это была первая подробность о прежнем хозяине, сказанная без музейных формулировок.

— Он был строгим человеком? — спросила Ева.

— Разным. За мебель мог спорить часами. Когда у нас заболел садовник, сам заплатил за лечение. Потом вычел из бюджета сумму на новую ограду и целый год ворчал, что парк выглядит запущенным.

— Значит, умел выбирать.

— Умел беспокоиться. С выражением лица человека, которому это запрещено.

Ева запомнила фразу, но не записала. В рабочих заметках ей нужны были проверяемые сведения.

— В презентации написано, что Густав никого к себе не подпускал, — сказала она.

— Это сочинили не при мне, — ответила Ханна. — Он не любил гостей, но это не то же самое, что не любил людей.

Она взяла папку и направилась к выходу, потом обернулась.

— Если будете писать о нём, спросите Рут, что подтверждено документами. Человека легко сделать удобнее после смерти.

Ева осталась над снимком. Она и сама думала о том же.

Девятого октября Рут собирала последние материалы для типографии. По всему восточному крылу носили образцы этикеток, сверяли размеры рам и ругались по телефону с подрядчиком по подсветке. Ева пришла в её кабинет с тремя распечатками.

— Мне нужно обсудить один текст, — сказала она.

— Только не говорите, что ещё один портрет невозможно датировать.

— Здесь речь не о датировке.

Рут отложила телефон.

Ева разложила снимки на столе: официальный портрет Густава, фондовый кадр с женщиной и скан учётной записи. Отдельно — рекламная подпись.

— Эта женщина находится в серии сентября две тысячи восьмого. На фотографии явно идёт работа с коллекцией. Подпись «никогда не разделял жизнь ни с кем» фактически непроверяема.

Рут взглянула на снимок.

— Я видела его. Для презентации взяла другой, он лучше по свету.

— Я спрашиваю не о выборе изображения. На каком основании написан текст?

— Густав не был женат. Детей нет. В последние десятилетия он жил один. Это общедоступные сведения.

— А была ли у него близкая женщина, вы знаете?

— Нет.

— Тогда и писать, что не было, нельзя.

Рут сложила руки на столе.

— Мы готовим выставку истории собрания, госпожа Мартен. Не биографию каждого человека, который возле него сфотографировался.

— Именно поэтому не нужно придумывать биографию в одном предложении.

На столе зазвонил телефон. Рут сбросила вызов, но экран снова загорелся: «Типография». Она прижала его ладонью.

— Вы встанете рядом со мной, когда они начнут кричать? — спросила она.

— Я могу объяснить основание поправки.

— Им не нужно основание. Им нужна строка, которую больше никто не изменит.

Ева посмотрела на женщину на снимке. Та стояла с раскрытой папкой и, кажется, кого-то перебивала. Неподходящий материал для гладкой легенды.

Рут медленно взяла лист с рекламной подписью.

— «Не разделивший жизнь ни с кем» — литературное обобщение.

— Оно утверждает факт, которого вы не проверяли. Его прочтут люди, знавшие Густава. Может быть, родственники этой женщины. Как вы будете объяснять им, что это просто красивая фраза?

— У вас есть основания считать, что между ними были отношения?

— Нет.

— Тогда зачем вы говорите о родственниках?

— Потому что у женщины есть имя, даже если мы его пока не знаем. А у публикации есть последствия.

Рут встала и прошла к окну. Снаружи работники разгружали деревянные конструкции для стендов.

— Вы приехали исследовать живопись. Уже остановили чистку. Теперь предлагаете переписать семейную историю на основании одного снимка.

Ева не повышала голос.

— Я предлагаю убрать одну недоказанную фразу и проверить подпись к фотографии. Ни одного вывода о личных отношениях я не делаю.

— Вы понимаете, сколько раз придётся согласовывать текст? У нас подписи связаны с рекламой, буклетами и договорами с партнёрами.

— А я понимаю, сколько раз его потом могут перепечатать, если он окажется неверным.

Рут потёрла переносицу.

— Я не могу менять каждое слово, на котором кто-нибудь усмотрит неточность.

— Это не «кто-нибудь». Это ваша собственная коллекция и ваша научная репутация.

Рут посмотрела на неё устало и, кажется, с уважением, хотя раздражение никуда не исчезло.

— Я запрошу у юриста формулировку без категорических утверждений. Но фотографии без атрибуции в каталог не пойдут.

— Согласна. Именно это и требуется.

— И не нужно говорить об этом так, будто мы совершили преступление.

— Я не говорила.

Конрад вошёл в кабинет после короткого стука.

— Рут, архитектор просит подтверждение по передвижным стендам. Я собирался забрать ваш ответ.

Он увидел распечатки, но не взял их.

— Что случилось?

— Госпожа Мартен проверяет нашу литературную точность, — сказала Рут.

Ева объяснила разницу между проверяемыми фактами и рекламной фразой. Говорила короче, чем прежде. Её вывод был прост: историю одиночества Густава нельзя преподносить как доказательство того, что у него никогда не было близких отношений.

Конрад посмотрел на снимок с женщиной.

На мгновение его лицо стало неподвижнее обычного. Но если что-то привлекло его внимание, он не объяснил что.

— Кто она? — спросил он.

— Пока не установила, — ответила Ева. — Я сейчас проверяю фондовые подписи и записи о технической съёмке.

— Фотография относится к двум тысячам восьмому?

— Согласно журналу, да.

— Значит, в тексте должна остаться только подтверждённая часть, — сказал Конрад. — Не женился, не имел детей — если документы это подтверждают. Остальное уберите.

Рут тяжело вздохнула.

— Ещё одно согласование.

— Лучше сейчас.

Позднее, уже в служебной комнате Ханны, Ева нашла пачку рабочих журналов за 2008 год. Управляющая освободила для неё стол, достала из шкафа коробку с номерными конвертами и предупредила, что в некоторых журналах страницы перепутаны при переплёте.

— Если решите, что тут кто-то намеренно прятал сведения, сначала спросите меня, — сказала она. — Иногда всё объясняется протекающей трубой и плохой памятью у переплётчика.

Ева рассмеялась.

— Это разумная последовательность гипотез.

Они стали сверять номера снимков с датами записей. Ханна находила счета, Ева — ссылки на кадры. В нескольких документах упоминалась техническая съёмка полотен, и часть файлов относилась к RH-17. Один и тот же номер появлялся в журнале дважды — в начале месяца и после изменения режима влажности. Ева пометила связь, но пока не понимала её значения.

Затем Ханна принесла вторую коробку фотографий, которую не успели внести в обновлённый перечень. На верхнем конверте стояло привычное «Галерея. 2008». Внутри был тот самый отпечаток с Густавом и женщиной, только на этот раз — не копия из цифрового набора, а более ранняя бумажная версия, сохранившая оборотную запись.

Ева осторожно перевернула его в защитном уголке.

Сначала она увидела имя: «Нина».

Ниже шла короткая подпись, исполненная другой рукой: «N. Belle. Сверка изображений и описей. RH-17. Сентябрь 2008». Рядом стояла отметка о передаче материалов для галереи и номер рабочей папки.

Ева попросила Ханну принести журнал под этим номером.

— Это та женщина? — спросила управляющая, взглянув на оборот.

— Похоже, да. Во всяком случае, имя и рабочая запись относятся к этому снимку.

— Не помню её, — сказала Ханна. — Совсем.

Она произнесла последнее слово с такой досадой, словно не могла простить себе обычной человеческой забывчивости. Ева уже хотела успокоить её, но остановилась. Нельзя было обещать, что чужое лицо обязательно должно храниться в памяти восемнадцать лет.

— Зато у нас есть её собственная подпись, — сказала Ева. — И это лучше предположения.

Ханна кивнула и пошла за журналом.

Оставшись одна, Ева снова посмотрела на фотографию. Рядом с Густавом стояла не безымянная гостья, случайно попавшая в кадр. Нина выполняла работу, непосредственно связанную с картиной, которую сейчас собирались выставить как пустую гостиную.

Глава 5. Имя без лица

Муниципальный архив Бернфельса по субботам работал до часу дня. Ева узнала об этом в половине девятого утра, стоя перед дверью маленькой булочной на углу площади. На телефоне рядом с часами открытия значилось: «Посетители по предварительной записи». Ниже была ссылка на электронную базу периодики.

Она позвонила.

— На сегодня свободно одно место, — ответила женщина на другом конце провода. — Но вы успеете только посмотреть каталог и заказать цифровые копии. Старые дела поднимают по будням.

— Мне нужны общедоступные газеты за две тысячи восьмой и каталог городских выставок.

— Тогда приходите. Паспорт возьмите.

Ева купила кофе и пошла через площадь. Бернфельс утром выглядел моложе, чем во время её приезда: возле остановки подростки спорили о музыке, рабочие выставляли на улицу столики кафе, на стене ратуши висело объявление о ремонте городской водопроводной сети. Ни один человек не замечал, что в историческом доме за городом кто-то нашёл старую фотографию женщины с незнакомым именем.

Это её немного успокоило. Загадка по-прежнему могла иметь самое обычное объяснение.

В читальном зале архива стояло всего пять столов. У дальней стены тихо работал принтер, за стойкой сидела пожилая сотрудница в очках с красной оправой. Она проверила документы Евы, выдала карточку посетителя и показала, как пользоваться сканированными газетными подшивками.

— Фамилии ищите во всех вариантах написания, — посоветовала она. — Редакторы иногда меняли акценты в иностранных именах. А если речь о частном лице, не всё индексировано.

Ева поблагодарила её и начала с имени Нины Белль.

Первые результаты относились к музыканту с похожей фамилией. Следующие — к небольшой выставке двадцатилетней давности, организованной при участии городского музея. Ева открыла электронный каталог; в списке специалистов значилась «Нина Белль, приглашённый консультант по истории собраний», без фотографии. В разделе о реставрационной документации содержалась короткая благодарность за работу с атрибуциями живописи.

Профессия совпадала с надписью на обороте отпечатка.

Через несколько минут поиск выдал заметку из городской газеты, датированную осенью 2008 года.

«Полиция уточняет обстоятельства исчезновения иностранной специалистки», — гласил заголовок.

Ева открыла текст.

Сначала она увидела возраст Нины. На год моложе, чем Ева сейчас. Потом — строку «разыскивается», напечатанную без фамильных титулов. Ева машинально потянулась за стаканом воды и ударила его локтем. Вода расплескалась на стол, не задев документы. Архивистка без слов протянула салфетки. Еве стало стыдно за эту нелепую панику; она вытерла стол и перечитала заголовок уже медленно.

В заметке сообщалось, что Нина Белль, искусствовед, работавшая некоторое время с частным собранием в Ротенхофе, не вышла на связь после запланированной встречи. Её отсутствие заметили не сразу. Сведения о поездке проверяли, местная полиция обращалась к иностранным коллегам. Представитель ведомства просил тех, кто располагал информацией о передвижениях женщины, связаться со следователем.

Где она была в последний раз, газета не утверждала. Время исчезновения оставалось приблизительным. Не было и слова о смерти.

Ева прочла заметку повторно, затем открыла страницу с номером выпуска. Она хотела убедиться, что не смотрит на текст, неправильно соединённый с заголовком при оцифровке. В факсимильной копии всё совпадало.

Нина Белль действительно существовала. Работала с искусством. Пропала после периода сотрудничества с домом, где теперь готовили музейную выставку. И Густав фон Ротен стоял рядом с ней на сохранившемся снимке.

Ева отвернулась от монитора, как будто хотела на мгновение увидеть что-нибудь не связанное с цифрами и фамилиями. На соседнем столе молодой человек переписывал сведения о старом мосте. В коридоре звякнула чашка. Снаружи за окном шла самая обыкновенная суббота.

Она не знала, что почувствовала прежде — тревогу или стыд за вчерашний спор с Рут. Тот спор казался ей вопросом точной подписи. Теперь она представляла себе семью женщины, которая когда-то прочла объявление о поиске, отвечала на звонки, ждала новостей, возможно, спустя годы устала от ожидания. А в Ротенхофе собирались вывесить изящную фразу о человеке, «не разделившем жизнь ни с кем», будто никто другой вообще не имел права оказаться частью его истории.

Ева обратилась к архивистке:

— Могу ли я получить копию этой газетной заметки с библиографической ссылкой?

— Конечно. Она общедоступная. Укажите издание и дату. Если нужны материалы полицейского дела, у нас их нет и мы не можем вам их предоставить.

— Мне не нужны закрытые материалы. Только публичные сведения.

Архивистка кивнула и направила файл на рабочую станцию.

В каталоге городских мероприятий нашлась ещё одна короткая запись: в 2008 году Ротенхоф предоставлял часть изображений для научного проекта. Список участников включал Нину Белль как независимого консультанта. Ева сохранила идентификатор публикации и сверила его с подписью на фото. Там, где ей не хватало подтверждения, она поставила вопросительный знак.

Покидая здание, Ева позвонила Рут.

— Я нашла публикацию о Нине Белль, — сказала она. — Это не просто приглашённая гостья. Она работала с коллекцией и исчезла в две тысячи восьмом. Газетная заметка общедоступна.

На другом конце провода наступила тишина.

— Вы уверены, что это тот же человек? — спросила Рут.

— Пока достаточно уверена, чтобы просить проверку. Имя, профессия, год и место совпадают. У меня есть ссылки на два независимых источника.

— Вы собираетесь расследовать исчезновение?

— Нет. Я собираюсь не допустить публикации заведомо неполной семейной легенды.

— Мы вчера уже согласились убрать фразу.

— Фраза — не единственная проблема. Надо проверить весь раздел о Густаве. Там рассказано о последних годах его жизни так, словно никто не знает ничего о другом человеке рядом с ним. А он мог быть последним, кто работал с Ниной.

— Не утверждайте того, чего не доказали, — жёстко сказала Рут.

— Именно об этом я прошу и вас.

Рут выдохнула.

— Пришлите источники. Сегодня я ничего не успею согласовать.

— Пришлю.

Ева отправила ссылки сразу, стоя у входа в архив. Затем завела машину и поехала не к Ротенхофу, а в маленькую квартиру, которую снимала на время работы. Ей нужен был час без разговоров и возможность спокойно сопоставить бумаги.

В квартире было светло и почти пусто. На кухне стояли две одинаковые чашки, купленные хозяином жилья, на подоконнике — растение с сухими листьями. Ева поставила чайник, раскрыла ноутбук и создала отдельную папку «Нина Белль — публичные источники». Она специально назвала её так, чтобы не смешать данные с исследованием самого живописного полотна.

В одном файле находилась газетная публикация. В другом — каталожная запись. В третьем — выписанные из разрешённого фотофонда номера. Между ними она оставила пустую таблицу дат.

После обеда ей позвонил Конрад.

— Рут переслала мне заметку, — сказал он без вступления. — Вы хотите остановить печать каталога?

— Да. По меньшей мере раздела о Густаве до проверки.

— Полная остановка типографии обойдётся дорого.

— Я прошу заморозить только материалы, затрагивающие частную историю.

— Вы очень легко произносите «заморозить», — сказал Конрад. — Людям уже заплатили за работу.

— А Нине, может быть, тоже. Вы не знаете даже, где она пропала.

Он замолчал. Ева услышала собственную резкость и не стала забирать слова назад.

— Остальная экспозиция может идти дальше, — добавила она.

— Вы понимаете, что наша публикация не делает утверждений об исчезновении Нины?

— Именно поэтому и возникает проблема. Если человек работал над предметом в вашей коллекции и потом пропал, это часть происхождения документации. Её нельзя просто пропустить, если мы претендуем на полноту.

Конрад некоторое время молчал. Ева слышала в трубке шум далёкого разговора и то, как закрылась дверь.

— Вы нашли связь с конкретной картиной? — спросил он.

— На обороте снимка стоит RH-17. Я пока не могу сказать, что Нина изучала именно красочный слой. Но она работала с материалами этой части галереи. И её имя можно проверить независимо.

— Что вы предлагаете?

— Отменить категорическую биографическую формулировку и не выпускать раздел до научного уточнения. Проверить, какие материалы Нины сохранились в фонде. При необходимости передать информацию уполномоченным людям, а не притворяться, что у нас есть все ответы.