Леон Кейн: судьба принцессы Хорада

Глава 2. Под чужим небом

Я опустил руку и сел на край плиты.

Телефон погас в ладони. Над горами по-прежнему горело янтарное солнце. Я попробовал смотреть только на него, прикрыв второе рукой, но теперь знал, что за спиной осталось ещё одно. Стоило повернуться, и весь склон освещался иначе.

Я вытер лицо. Полоска над бровью держалась, кровь больше не текла. На манжете засохли тёмные пятна, под ногтем застряла бетонная пыль. Порез на ладони отозвался, когда я сжал кулак. От всего, что осталось на той дороге, меня отделяло несколько минут. Я ещё помнил, как дёрнулся руль и насколько холодной была вода на бетоне.

На спутниковом телефоне по-прежнему не было связи. Я сфотографировал долину и каждое солнце отдельно, затем выключил оба аппарата. Заряд ещё понадобится. Установить, куда меня занесло, предстояло на месте.

Я убрал телефоны и раскрыл сумку.

От футляра пахло нагретой тканью. Ремень удерживал покоробленную крышку. Я ослабил его, посмотрел на треснувший камень и снова затянул. Давить на сердцевину не стал. Осколок лежал в той же ткани; потерять его сейчас было бы особенно глупо.

Под пальцами оказался гостиничный ключ. Небольшая гладкая карточка с выдавленным номером. Я перевернул её и вернул в кармашек.

На пистолете осталась вода. Я проверил оружие, пересчитал патроны и вытер затвор сухим краем ткани. Оставалось два патрона, один из них уже в стволе. Других при мне не было.

Я застегнул сумку и поднялся.

Дым за рекой ещё был виден. По берегу к домам вела дорога; значит, где-то должна быть и переправа. Я выбрал спуск к ручью. Сначала вода, потом выход к дороге и встреча с местными. Кто-нибудь из них мог знать, что за сооружение осталось у меня за спиной.

У основания колонны я оставил несколько свежих царапин краем металлической пряжки. Место и так трудно было перепутать, но к нему могло понадобиться вернуться в темноте. Потом снял на телефон площадку и выход к ступеням, снова отключил экран и пошёл вниз.

Ступени уходили под корни. Некоторые плиты просели, открыв глубокие пустоты. Я спускался по краю, где камень держался на плотной земле, а на поворотах придерживался за стволы. В боку тянуло после схватки в лаборатории. Я затянул лямку, чтобы сумка не била по рёбрам, и продолжил спуск.

Где-то над головой пересвистывались птицы, в подлеске время от времени шуршало. Мне удавалось различить движение, но увидеть того, кто двигался, не получалось. Один раз на тропу выбежал зверёк с плоским хвостом и замер, подняв передние лапы. По тёмной спине шёл светлый гребень. Мы посмотрели друг на друга, затем он юркнул под корни.

Я задержался у дерева, возле которого он исчез. На гладкой коре лежали мелкие прозрачные чешуйки. Наклонённые к свету, они отливали синим и зелёным, почти как рыбья кожа. Я провёл по одной пальцем. Она оказалась сухой и твёрдой.

Дальше на ветке сидела птица с длинными белыми перьями за головой. Она повернулась ко мне боком, и я увидел вторую пару крыльев, сложенную ниже первой. Я остановился. Птица переступила по ветке, оттолкнулась и скользнула между стволами, расправив все четыре крыла.

Я проводил её взглядом. Передняя пара работала чаще; нижние крылья расправлялись на поворотах, помогая удерживать тело между ветками. Потом птица скрылась за стволом.

В закрытой программе преподаватель биологии однажды велел нам собрать птичий скелет и показать, какие кости принимают нагрузку при посадке. Я вспомнил тонкие суставы у себя на ладони, движение знакомого крыла. Здесь устройство было другим. Я запомнил, как птица складывала нижнюю пару, и пошёл дальше.

Ниже лес поредел. Между стволами заблестела вода; вместе с прохладой от неё донёсся запах сырого камня. Я вышел к небольшому ручью. Он бежал по плоским плитам, собирался в тёмной чаше под корнями и переливался через край.

Я присел рядом, снял перчатки. Порез на правой ладони затянуло; снимать с него запёкшуюся кровь не стал. Левой зачерпнул воду, понюхал и сделал маленький глоток.

Вода была холодной. От неё свело зубы.

Я напился, прополоскал рот и смыл соль с лица, стараясь не задеть полоску над бровью. Прохладная вода немного сняла усталость. Я намочил шею, снова надел перчатки и выбрался на берег.

За ручьём обнаружилась тропа.

По ней явно ходили. Низкие ветки были срезаны, в глине сохранились вытянутые следы обуви. На повороте стоял столб с двумя поперечинами. Под верхней висела почерневшая дощечка с вырезанными знаками. Я наклонил её к свету.

Знаки шли ровным рядом. В некоторых повторялись одинаковые крючки; между группами оставили промежутки. Ни одного я не узнал. Я снял указатель на телефон: позже можно будет показать его местным и сопоставить надпись с названиями дорог.

Я отпустил дощечку. Она ударилась о столб и повисла на старой проволоке.

Отсюда тропа вела к реке.

На берег я вышел возле поваленного дерева. Ствол лежал вдоль воды, вывороченные корни подняли целый пласт земли. Ниже по течению из реки торчали толстые деревянные столбы. Между ними ещё держались куски настила. Дальше, почти у противоположного берега, я различил лодку.

За деревьями кто-то крикнул.

Я остановился и отступил к стволу.

Крик повторился. Несколько резких выкриков, затем долгий надсадный звук. Ответа не последовало.

Я расстегнул кобуру и пошёл вдоль берега, держась ниже кустов.

Лодка оказалась ближе, чем я сначала решил. Изогнутый рукав реки подходил здесь к самой скале, и течение выдавило судно на камни возле старого причала. Один борт задрало, другой почти заливало водой. Над ним виднелись седая голова и плечи лодочника.

Он держался за обломок настила обеими руками. Вода ударяла ему в спину, сбивала с опоры, но ниже пояса он оставался на месте. Возле лодки плавали доски и раскрытый мешок. Течение тянуло всё это к узкому промежутку между сваями.

Я быстро оглядел берег. Второй лодки рядом не было. На противоположной стороне темнел пустой навес.

Лодочник заметил меня и закричал снова. Отпустил одну руку, показал вниз. Его тут же потянуло боком; он ухватился за дерево и на несколько мгновений скрыл лицо в локте.

Я оставил сумку за корнем, выбрался на плоский камень и помахал ему, показывая, что вижу.

Вода рядом с лодкой вспучилась.

Сначала я принял длинную тёмную полосу за притопленное бревно. Потом на ней открылись два жёлтых глаза.

Голова поднялась над водой. От глаз к шее тянулись костяные пластины, по бокам дрожали короткие щетинистые отростки. Передние лапы зацепились за борт. Они были слишком длинными для этого плоского тела и заканчивались крючковатыми пальцами.

Лодочник перестал звать. Он подтянулся на руках, пытаясь выбраться выше, но смог только повернуть корпус.

Я вытащил пистолет.

Зверь прижал одну лапу к доскам, другую перекинул через край. Лодка качнулась. Я прицелился в голову и выстрелил.

Грохот ударил по скале. Голова дёрнулась, лапы сорвались, и тело тяжело плюхнулось в воду. Лодочник вжался в обломок настила. Я уже бежал к нему по камням.

До лодки можно было добраться по остаткам причала. Две доски держались на поперечине, конец которой ушёл под воду. Я встал на них, почувствовал, как всё сооружение прогнулось, и перенёс вес ближе к краю. Потом шагнул на борт.

Лодку наклонило ко мне. Вода хлынула внутрь. Я ухватился за сваю, удержал равновесие и протянул руку лодочнику.

Он обеими ладонями оттолкнул мою руку и показал вниз.

Я пригнулся и разглядел, что удерживает ногу. Верёвка охватывала голень и уходила под перекошенную скамью. Саму скамью заклинило между бортом и поперечиной; она прижимала ступню. Течение давило на лодку, затягивая петлю. Тянуть лодочника вверх было бесполезно. Нужно перерезать верёвку и приподнять скамью.

Я убрал пистолет в кобуру и пригнулся. У лодочника на поясе торчала рукоять ножа. Я показал на неё. Он кивнул так резко, что по щеке прошла новая струйка воды.

Нож был коротким и тяжёлым, с затёртой деревянной рукоятью. Я втиснулся между скамьёй и бортом, нашёл натянутую верёвку. Лодочник держался за меня, не позволяя воде сбить с ног. Я упёрся плечом в доску и стал резать.

Волокна расходились медленно. Лезвие натыкалось на дерево, лодка дёргалась при каждом толчке течения. Я перехватил нож и продолжил. Когда верёвка поддалась, лодочник вскрикнул и навалился на меня всем весом.

Я удержал его за куртку и упёрся бедром в борт. Под рёбрами обожгло, но руки держали. Верёвка больше не мешала; оставалось освободить ступню.

Возле борта снова всплыла костяная голова.

Я сунул нож лодочнику в ладонь и подхватил весло. Подвёл лопасть под скамью, упёр её край в поперечину и нажал на длинную рукоять. Скамья поднялась. Лодочник упирался здоровой ногой, помогая мне удержать просвет.

Он выдернул ногу в тот момент, когда лапа легла на край лодки.

Я бросил весло и оттащил его к свае. Зверь был уже рядом. Под костяным гребнем темнела мокрая рана, из приоткрытой пасти выступали короткие неровные зубы. Тело почти целиком скрылось под водой; я видел только голову, лапы и то, как они цепляются за дерево.

Пистолет оказался в руке прежде, чем зверь подтянулся выше. Я выстрелил в раскрывшуюся пасть. После выстрела затвор остался открытым.

Лапа судорожно скребнула по доскам. Я отступил, прижав лодочника спиной к свае. По воде пошла тяжёлая рябь. Тёмное тело вывернулось боком, ударилось о затопленную поперечину и исчезло ниже по течению.

Я держал оружие направленным в воду, пока не перестал различать движение под поверхностью.

Лодочник выкрикивал что-то мне в ухо. Потом схватил за воротник и потянул вверх.

Течение разворачивало лодку. Доска, в которую упиралась моя нога, поднималась всё выше, обнажая ржавое крепление. Я посадил лодочника на остаток настила, выбрался следом и схватил его под мышку. Дальше пришлось двигаться боком, переставляя ноги по скользкому дереву.

До берега оставался один шаг, когда настил просел.

Я толкнул лодочника вперёд. Он упал на колени у камней, а я провалился по бедро и схватился за торчавший корень. Вода ударила в бок. Пальцы поехали по мокрой коре.

Перед лицом появилась рука. Лодочник лежал на животе, вытянувшись навстречу мне. Я ухватился за его запястье, подтянулся и нашёл ногой камень. Вместе мы выбрались за корни.

Он продолжал держать меня за рукав даже после того, как я встал на колено.

Лодка качнулась в последний раз. От неё оторвался конец доски, потом борт скрылся под водой. Кусок парусины некоторое время трепался между сваями. Течение натянуло его, и он пропал тоже.

Я отодвинулся от края.

Лодочник посмотрел на меня, на пистолет в моей руке и пополз назад. Уперевшись спиной в дерево, поднял перед собой раскрытую ладонь. Нож он всё ещё держал в другой.

Я отвёл ствол от него и убрал оружие в кобуру, оставив руку на виду.

— Я тебя не трону, — сказал я. — Дай посмотреть ногу.

Он ответил. Длинно, срываясь на хрип. Я не разобрал ни слова.

Я повторил просьбу на другом языке, затем ещё на двух. Лодочник ответил так же, как прежде. Я слушал, пытаясь выхватить хотя бы знакомое сочетание звуков.

В программе нас готовили к работе в любой части Земли. Я знал множество языков; даже чужой говор обычно удавалось связать с чем-то уже слышанным. Здесь не находилось ни одного знакомого корня, ни привычного окончания. Слух никак не делил этот поток на слова. Я видел, что лодочник говорит осмысленно, но до меня доходили словно произвольно соединённые звуки.

Я остановил его раскрытой ладонью и показал на ногу.

Он замолчал и осторожно потянул штанину. Голень охватывала глубокая красная полоса. На щиколотке уже поднялась припухлость. Лодочник попробовал выпрямить ступню и стиснул зубы.

Я сел рядом, протянул ладони и подождал. Он посмотрел на кобуру, затем на моё лицо. Через несколько мгновений позволил прикоснуться к ноге.

Осмотреть её толком мешал высокий сапог. Я нашёл сбоку шнуровку и ослабил. Лодочник держал сапог за верхний край, пока я стягивал его с опухшей ступни. Внутри плескалась вода.

— Неприятно, — сказал я.

Я оставил его у дерева и забрал сумку. По дороге оглядывался на реку, но тёмная голова больше не показывалась. Сумка оставалась сухой. Я проверил карман с футляром, вынул аптечку и вернулся.

При виде упаковки бинта лодочник замолчал. Внимательно следил, как я разворачиваю её. Я промыл ссадины оставшимся средством из аптечки и закрепил бинт выше и ниже щиколотки. Когда затягивал, он положил пальцы мне на запястье. Пришлось ослабить.

Закончив, я показал ему, чтобы попробовал пошевелить пальцами ноги. Он понял со второго раза.

Кость могла оказаться целой. Определять это окончательно здесь я бы не взялся. Судя по тому, как он прижимал ступню к земле, наступать на неё ему предстояло нескоро.

Я вытер нож, положил рукоятью к нему. Лодочник взял его и убрал на пояс. Потом некоторое время смотрел мне в лицо.

Седые волосы прилипли к узкому лицу. У старика были высокие скулы, прямой тонкий нос и ясные серо-голубые глаза; от них расходились глубокие морщины. Почти безупречная правильность черт придавала ему необыкновенную красоту. Кожа обветрилась от речного ветра, у рта залегли жёсткие складки. Под мокрой рубашкой проступали сухие сильные плечи, на длинных пальцах темнела въевшаяся верёвочная смола.

Он заправил мокрую прядь за ухо. Его верхний край поднимался высоко, хрящ сужался к острому кончику.

Я перевёл взгляд на второе ухо.

Лодочник нахмурился. Коснулся виска, будто проверяя, не поранился ли. Потом посмотрел на мои уши. Его взгляд задержался так же надолго.

Я коснулся своей груди.

— Леон.

— Лэон, — повторил он.

Я кивнул и указал на него. Лодочник дотронулся до себя и произнёс:

— Рен.

— Рен, — повторил я.

Он кивнул в ответ.

Рен тяжело поднялся, опираясь на ствол. Я придержал его за локоть. Он попробовал перенести вес на больную ногу и тут же обхватил моё плечо.

Я удержал его у дерева.

— Покажи, что тебе нужно.

Рен указал вверх по берегу. Среди веток в заводи темнело что-то кожаное. Я показал ему, чтобы оставался на месте, и пошёл проверить.

В мелкой заводи застряла кожаная сумка. Она зацепилась за ветку, наполовину погружённая в воду. Я поддел её длинной палкой и вынес на берег.

Рен сразу полез под клапан. Проверил небольшой свёрток, вынул потемневший кошелёк. Сжал его в ладони и закрыл глаза. Потом протянул мне сумку, словно предлагая посмотреть, что осталось внутри.

Я покачал головой и вернул её ему.

Среди веток у берега нашлось сломанное весло. Рен сам потянулся к нему, попробовал опереться и кивнул. Я придержал его, пока он проверял, выдержит ли обломок его вес.

Я убрал аптечку, застегнул сумку и перекинул лямку через голову. Футляр лёг под рёбра. Пришлось сдвинуть его ближе к боку, чтобы не давил на ушиб.

До тропы мы добрались медленно. Рен опирался на сломанное весло, я придерживал его за локоть. Снятый сапог он привязал к поясу: надеть его на распухшую ногу уже не получалось.

У первых колей старик заговорил. Указал вверх по течению, соединил ладони дугой. Я посмотрел в ту сторону и почувствовал, как сумка у меня под боком стала горячей.

Я остановился.

Футляр нагревался так же, как тогда, в машине. Под тканью что-то коротко дрогнуло. Я успел придержать сумку ладонью, прежде чем боль ударила в виски.

Она прошла через голову от затылка ко лбу, резкая, до белых пятен перед глазами. Я упёрся ногой в край колеи и усадил Рена на корень возле дороги. Старик продолжал говорить. Сквозь боль до меня доходили звуки его голоса, треск ветки под подошвой, шорох листьев.

Потом в голове словно разом сошлось множество разрозненных воспоминаний. Я узнавал слова, которых никогда не учил. Они обретали смысл целыми фразами. Появлялось знание того, как соединять их, как спросить, возразить, назвать предмет. Несколько мгновений я не мог отделить это от речи Рена.

— …до моста дойти. Там подвезут, если дорогу не размыло. Ты меня слышишь?

Я поднял на него глаза.

Рен произнёс ещё что-то, и я понял всё. Сами звуки оставались чужими. Я слышал их отчётливо и знал, что они означают.

— Далеко до моста? — спросил я.

Фраза вышла на его языке. Я произнёс её свободно, без поиска слов. Во рту ещё чувствовалась кровь из разбитой губы; от виска к шее тянуло тупой болью.

Старик поднял голову и уставился на меня.

— Так ты понимаешь?

— Теперь понимаю.

Я повторил это, уже намеренно выбирая выражение. Получилось так же легко. Мог бы спросить иначе, длиннее, вежливее. Все эти возможности уже были у меня в памяти.

Рен внимательно посмотрел на меня.

— А у воды что было?

— Сам ещё разбираюсь.

Я коснулся сумки. Тепло быстро уходило. В висках осталось слабое давление, которое тоже понемногу отпускало.

Ещё у колонн я держал в руках треснувшую пластину и не знал, чего от неё ждать. Теперь она лежала у меня под боком, а я говорил на языке старика. Совпадение было слишком точным.

Я убрал руку с сумки.

— Как называется поселение за мостом? — спросил я.

— Лаэр. Я там живу.

Рен указал вниз по течению. Потом он потянулся к сломанному веслу, и я подал ему обломок. Он упёр его в землю, но вставать пока не торопился.

Я спросил, как называется страна. Старик повернулся ко мне, словно хотел убедиться, что расслышал правильно.

— Хорад, — ответил он.

Он всё ещё смотрел на мою одежду, когда я спросил, можно ли в Лаэре найти карту.

— У караула должна быть. Я тебя провожу.

Рен оглянулся туда, где за деревьями шумела река.

— Доплыл бы уже до дома, если б лодку не сорвало. Полез её с камней снимать, а там скамью вывернуло. Нога в петлю попала. Крикнуть-то успел, а дальше уже только держался.

— Ты видел эту тварь раньше?

— Их здесь хватает. Обычно на глубине сидят. Вода вчера поднялась, вот и пришла одна к старым сваям.

Я помог ему подняться и подставил плечо.

Теперь разговор шёл без усилий. От этого окружающее казалось ещё страннее. Совсем недавно я не мог разобрать даже границ между словами, а сейчас понимал, когда Рен просил обойти корень, и мог объяснить, как ему лучше держать больную ногу. Знание оставалось со мной, хотя футляр уже остыл.

— Леон, — повторил старик, пока мы шли. — Так тебя зовут?

— Да.

— Я Рен. Благодарю, что не прошёл мимо.

— Ты тоже меня из воды вытащил.

Он крепче перехватил весло, проверяя опору.

— До дороги бы нам дойти. Потом благодарить легче будет.

На тропе сохранились старые колеи. Между ними росла трава, но у поворотов колёса всё ещё резали землю. Рен прислушался и окликнул кого-то за деревьями.

Из-за поворота показалась серая лошадь. За ней скрипела двухколёсная телега, нагруженная плетёными корзинами. Сидевшая в телеге эльфийка натянула поводья.

— Рен! Что с тобой?

— У причала застрял. Помоги нас довезти, Мейра.

Мейра легко спустилась с передка, придерживаясь за борт кончиками пальцев. Высокая, стройная, с прямой спиной и длинной шеей. Светлые волосы с медовым отливом были стянуты шнурком, открывая заострённые уши. Под тонкими золотистыми бровями выделялись большие зелёные глаза с золотистыми крапинками. Чёткие скулы и мягкая линия рта складывались в лицо такой красоты, что я задержал на нём взгляд. Затем она нахмурилась, и выражение стало строгим.

Рукава Мейры были подвёрнуты до локтей; на светлой коже предплечий лежала дорожная пыль. Она посмотрела на перевязанную ногу Рена, на мокрый сапог у пояса, потом перевела взгляд на меня.

— Опять к старым сваям полез?

— Лодку унесло бы.

— И где она теперь?

Рен не ответил.

Я придержал его за локоть.

— Ему нужно сесть. Нога опухает.

Мейра сдвинула одну из корзин и показала на освободившуюся доску.

— Сажай сюда. Ты с ним был?

— Подошёл с берега, когда услышал крик.

— Он меня вытащил, — добавил Рен. — Сам бы я там остался.

Мейра взглянула на мою куртку, задержалась на рассечении над бровью. Потом взяла у Рена его сумку и положила в телегу.