Цепь и пепел

ПРОЛОГ

У каждого мира есть граница. Люди привыкли представлять её линией: вот жизнь, а вот смерть; здесь свет, а за ним начинается тьма. Им легче верить в черту, которую можно провести на карте и никогда не пересекать.

Но границы не лежат неподвижно. Они дышат.

Я знаю это, потому что слышал их дыхание раньше, чем на Земле появился первый человек. Мир живых называл себя единственным, не подозревая о других. За его пределами простирался Анмур — Parallela Mundi, обитель бессмертных, где человеческий век казался мгновением. В самом его сердце, под надзором хранителя по имени Protector, был сокрыт Anime — мир душ, чьи двери не открывались без причины.

Существовало и ещё одно место. Хотя «место» — неверное слово. В нём не было ни расстояния, ни времени, ни даже темноты: темнота всё-таки предполагает, что где-то возможен свет. Там было отсутствие. Оно не просило, не угрожало, не испытывало голода так, как испытывают его живые. И всё же медленно тянулось к тому, что однажды появилось вместо него.

Сотни поколений граница выдерживала это прикосновение. Её держали законы, которые казались нерушимыми. Среди них был закон цепи: одна душа — один хранитель. Связь возникала от первого прикосновения и не исчезала по прихоти ни людей, ни ангелов.

Потом в Москве родилась девочка.

В обычном роддоме, в августовскую грозу, она нарушила то, чего ещё никто не смел нарушать. Два хранителя протянули к ней руки. Один навсегда запомнил тепло её кожи. Другой научился бояться собственного света.

Имя девочки было Екатерина.

Когда-нибудь ей предстояло узнать: цепь может удержать от падения, но ею же можно приковать к стене. И тот, кто клянётся защищать, не всегда готов услышать слово «нет».

Я не расскажу, чем всё закончится. Пока миры дышат, окончательного конца у этой истории нет. Но я помню её начало — звук первой цепи, лопнувшей в первые часы жизни ребёнка. И если память меня не обманывает, началось всё с дождя.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Молния и тишина

27 августа 1988 года. Москва. 14:20.

Гроза пришла со стороны Москвы-реки. Сначала ветер сдул пыль с тротуаров, затем небо потемнело так внезапно, будто кто-то опустил над городом тяжёлую крышку. Молния осветила мокрые стены роддома № 72 на улице Академика Павлова, и вслед за ней ударил гром.

На третьем этаже пахло хлоркой, лекарствами и влажной тканью. Лифт не работал: Аню подняли по лестнице на носилках и уже на третьем этаже переложили на каталку. Акушерка Наталья Сергеевна торопливо шла рядом, придерживая её за плечо.

— Не трясите её, — сердито сказала акушерка санитарке. — Потерпите, сейчас довезём.

Аня почти не слышала слов. Между схватками она смотрела на лампы, проплывавшие над головой, и считала их, чтобы не думать о страхе. Шесть. Семь. На восьмой она сбилась.

«Только бы девочка дышала», — повторила она про себя.

Откуда взялась эта мысль, Аня не знала. Беременность проходила тяжело, но врачи не говорили о беде. И всё-таки с самого утра в ней жило предчувствие — тихое, настойчивое, как шаги за закрытой дверью.

Врач, Олег Владимирович, наклонился к ней, когда каталку подвезли к родильному столу.

— Аня, сейчас слушай только меня. На схватке будем работать. Между схватками отдыхай. Слышишь?

Она кивнула. Наталья Сергеевна поправила ей подушку и взяла за руку. Ладонь акушерки была сухой и тёплой. За это простое прикосновение Аня ухватилась крепче, чем за любые обещания.

За окном, в нескольких шагах от стены здания, стояли двое. Дождь проходил сквозь их силуэты, но не оставлял следов на одежде. Прохожие обходили пустое, как им казалось, место, сами не понимая почему.

Элиор смотрел на окна третьего этажа. Его светлые волосы лежали на плечах неподвижно, хотя ветер пригибал к земле кусты сирени. Рядом стоял Кайден — высокий, темноволосый, в чёрном. Он следил не за окнами, а за Элиором.

— Fatavolentemducunt, nolentemtrahunt, — негромко произнёс Элиор. — Судьба ведёт согласного и влечёт сопротивляющегося.

— Мне не нужны изречения, — ответил Кайден. — Мне нужен ответ. Зачем послали нас обоих?

— Я не знаю всего.

— Но знаешь больше меня.

Элиор выдержал его взгляд.

— Эта душа необычна.

— Для необычных душ закон не меняют. Один хранитель — одна жизнь. Ты сам учил меня этому.

— Я помню.

— Тогда почему мы здесь вдвоём?

Элиор хотел ответить, но в этот миг в палате раздался крик Ани. Он не был громче других человеческих криков, которые ангелы слышали веками. И всё же оба повернулись к окну так резко, словно их окликнули по именам.

Внутри Аня стиснула зубы. Боль накрыла снова, лишив её воздуха. Олег Владимирович говорил что-то коротко и уверенно. Наталья Сергеевна не отпускала её руки.

— Ещё немного, Аня. Ты почти справилась.

Она не думала о времени. Остались только голос акушерки, гул дождя и желание увидеть лицо девочки, которую она уже называла Катей, хотя ещё никому не сказала об этом.

Потом напряжение вдруг спало.

— Родилась, — произнёс врач.

Аня ждала следующего звука. Младенческого плача. Возмущённого первого вдоха. Вместо него услышала быстрые шаги и сухой стук металлического инструмента.

— Почему она молчит? — спросила Аня.

Олег Владимирович не ответил сразу. Девочка была неподвижна. Он передал её акушерке, и привычная размеренность персонала сменилась напряжённой слаженностью. Аня видела только белые рукава, склонившиеся головы и маленькую стопу, мелькнувшую между ними.

— Что с ней? — Её собственный голос показался чужим. — Покажите мне дочь.

— Сейчас, Аня, — сказала Наталья Сергеевна. — Пожалуйста, подожди.

За окном Кайден сделал шаг вперёд.

— Что-то не так.

Элиор не отрывал взгляда от палаты.

— Я чувствую её.

— Тогда почему она молчит?

Врач продолжал бороться за первый вдох ребёнка. Аня старалась прочитать ответ по его лицу и не могла. Гром ударил снова; стёкла дрогнули, но никто в палате не обернулся.

И вдруг Аня ощутила лёгкую прохладу на щеке. Будто приоткрыли окно, хотя оно оставалось запертым. Прохлада скользнула по волосам, едва коснулась губ и исчезла.

Девочка вздрогнула — и закричала.

Наталья Сергеевна выдохнула так резко, словно всё это время сама задерживала дыхание. Врач продолжил осмотр. Аня закрыла лицо ладонями и расплакалась.

— Живая, — повторяла она. — Живая…

Крик ребёнка проник сквозь стены и дождь. Элиор отступил на шаг. Кайден посмотрел на него, впервые не скрывая удивления.

— Ты слышал? — спросил Элиор.

— Весь роддом слышал.

— Нет. Она звала нас.

— Люди не слышат хранителей.

— А она услышала.

В палате акушерка осторожно положила девочку рядом с матерью. Аня погладила маленький тёплый висок. Крик затих; Катя приоткрыла глаза и, вопреки всему, повернула голову к окну.

Туда, где стояли двое.

Наталья Сергеевна перекрестилась, уверенная, что её никто не видит. Элиор заметил этот жест и почему-то не смог отвести взгляд.

Кайден же смотрел только на ребёнка.

— Если она видит нас, — медленно сказал он, — кто тогда родился в этой палате?

ГЛАВА ВТОРАЯ. Первое касание

В Анмуре существовал закон, которому подчинялись даже те, кто не признавал иных повелителей. LexCatenae— Закон цепи. Первая связь хранителя с душой устанавливалась прикосновением. Одно касание, одна цепь, один хранитель на всю человеческую жизнь.

Разорвать её мог лишь создатель, заплатив за разрыв частью собственной сущности. Так говорили записи в главной башне. Элиор помнил их наизусть. Кайден считал само обсуждение закона пустой тратой времени.

Теперь они стояли по разные стороны постели, на которой Анна держала новорождённую дочь.

— Кто первый? — спросил Кайден.

— Нас не посылали спорить за неё.

— Значит, тебя назначили заранее?

— Нет.

— Тогда отойди.

Элиор замолчал. Ни женщина, ни акушерка не замечали их. Анна поправляла сбившееся одеяло и тихо говорила ребёнку что-то ласковое. Катя беспокойно шевелилась, хмуря крошечный лоб.

Кайден приблизился. Он умел наблюдать за людьми с той холодной внимательностью, с какой изучают неизвестный язык. В этот раз ему не хотелось торопиться. Девочка смотрела в пустое пространство над плечом матери; её взгляд задержался на его лице.

— Она видит, — сказал он.

— Возможно, — ответил Элиор.

— Перестань говорить так, будто каждое слово может тебя выдать.

Кайден протянул руку, но остановился в нескольких сантиметрах от ребёнка. Он ожидал знакомого движения: беспомощная душа тянется к любому обещанию защиты. Однако Катя не выглядела беспомощной. Она нахмурилась сильнее, будто рассматривала его и пыталась что-то понять.

— Ты боишься? — тихо спросил Элиор.

— Я жду, — отозвался Кайден.

И тогда девочка подняла руку. Пальцы разжались навстречу его ладони.

Кайден коснулся её плеча.

Между ними натянулась серебряная нить. На мгновение она показалась тоньше волоса, потом вспыхнула, раздробилась на десятки звеньев и соединилась снова. Кайден почувствовал привычную тяжесть обязательства: теперь боль ребёнка отзовётся в нём, а опасность коснётся его раньше, чем коснётся её.

Но к привычному ощущению примешалось нечто новое. Тепло. Незначительное, почти смешное — как от чашки, которую держат замёрзшими пальцами.

— Вот и всё, — сказал он.

Элиор не ответил. Серебряная цепь мерцала неровно, словно по ней проходили две волны с разными ритмами.

— Кайден, посмотри на неё.

Девочка заплакала.

Плач становился сильнее, хотя мать тут же прижала её к груди. Анна покачала ребёнка, сменила положение, позвала акушерку. Ничего не помогало. Катя беспокойно двигала ручками; на миг её дыхание стало прерывистым.

Кайден потянулся к ней снова.

— Я не причинял ей вреда.

— Я знаю.

— Тогда почему она плачет?

Элиор вслушался. Не в звук — в то, что шло под ним. Каждый хранитель различал отголосок связанной души. Сейчас за плачем слышалось не отторжение, а зов, обращённый куда-то за пределы серебряной нити.

— Она просит о чём-то ещё, — произнёс он.

— Я дал ей защиту.

— Защита не всегда отвечает на то, о чём просят.

Кайден резко повернулся.

— Ты хочешь сказать, что я ей не подхожу?

— Я хочу сказать, что мы не понимаем происходящего.

Он сделал шаг к кровати. Кайден преградил дорогу.

— Первое прикосновение уже было. Закон вступил в силу.

— А девочке становится хуже.

Двое смотрели друг на друга. Их голоса были слишком тихими, чтобы люди могли их услышать, но между ними будто натянулся воздух. Элиор впервые за долгое время не знал, какое правило следует исполнить. Отступить — значило оставить ребёнка страдать. Коснуться — нарушить Закон цепи.

Катя закашлялась и снова закричала. Анна побледнела, прижимая её к плечу.

— Помогите ей! — позвала она.

Элиор не стал ждать.

Он протянул руку и коснулся ладони девочки.

Раздался звон. Едва слышный — не ушами, а тем местом внутри души, где хранители чувствуют заключённые ими обеты. Серебряная цепь между Катей и Кайденом дрогнула, вытянулась, будто сопротивляясь, и разорвалась.

Кайден отшатнулся. На его ладони проступил белёсый след ожога, а от пальцев потянулся тёмный дым.

— Нет, — произнёс он, глядя на собственную руку. — Этого не может быть.

У Элиора перехватило дыхание. Вместо серебра между ним и девочкой разгоралось золото. Связь была иной — тёплой, устойчивой, такой сильной, что на мгновение заглушила шум дождя.

Катя успокоилась. Сначала перестала кричать, затем разжала кулачки и уснула у матери на руках.

— Ты разорвал мою цепь, — сказал Кайден.

— Я пытался помочь ей.

— Ты знал, что произойдёт?

Элиор посмотрел на след у него на ладони.

— Нет.

Кайден молчал. Ему хотелось назвать случившееся предательством. Но перед глазами стояла поднятая навстречу ему детская рука. Девочка сама потянулась к нему — это он знал наверняка. А потом тот же ребёнок обрёл покой от чужого прикосновения.

— Ты скажешь Совету? — спросил он наконец.

— Придётся.

— И что скажешь? Что закон ошибался?

— Я скажу, что произошло.

— Ты никогда не говоришь всего, Элиор.

Элиор не возразил. Кайден заметил это и впервые понял: брат испугался не меньше его. Только страх Элиора прятался за спокойствием, которое все привыкли принимать за мудрость.

Кайден сделал шаг к окну. Снаружи по стеклу текла вода.

— Она не была твоей, — сказал он, не оборачиваясь. — И моей, похоже, тоже не была. Но почему-то за это заплатил один я.

Элиор поднял глаза на мирно спящую Катю. Золотая цепь почти не ощущалась, пока он не пытался отойти. Тогда она мягко натянулась, напоминая об обязательстве.

— Amorvincitomnia, — произнёс он скорее себе, чем брату. — Любовь побеждает всё.

Кайден усмехнулся без радости.

— Не путай любовь с правом решать за другого.

Он исчез из палаты, оставив после себя короткий порыв холода. Элиор не пошёл следом.

Анна поцеловала дочь в лоб и прошептала:

— Всё хорошо, Катенька. Я рядом.

Она не видела золотой нити. И не могла знать, что именно эти слова однажды окажутся важнее любой клятвы хранителя.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Тени на Воробьёвых горах

Весна 1991 года.

Первую зиму с Катей Аня вспоминала по запахам: кипячёное молоко, мокрые варежки, пыль от старых библиотечных книг. Она работала днём, вечером подрабатывала уборкой и научилась спать урывками. Денег едва хватало на продукты и помощь Зинаиды Петровны, соседки, согласившейся приглядывать за девочкой.

У Кати был странный дар — засыпать в самую неподходящую минуту и просыпаться, как только мать пыталась прилечь. Но сильнее Аню тревожило другое. Иногда девочка смотрела за её спину и улыбалась кому-то невидимому. Иногда вздрагивала среди тихой ночи, хотя в квартире ничего не происходило.

Однажды Аня проснулась от шороха в детской кроватке. Было чуть больше трёх. Уличный фонарь чертил на стене жёлтый прямоугольник. Катя сидела, держась за бортик, и смотрела в угол комнаты.

— С кем ты там разговариваешь? — сонно спросила Аня.

Катя подняла руку, словно указывала на человека, которого мать не видела. Потом засмеялась.

Аня подошла к кроватке. В углу было пусто; только штора едва заметно колыхалась над батареей. Она подхватила дочь и прижала к себе.

— Ну уж нет, — сказала она. — До утра мы с тобой вдвоём. Никаких гостей.

Элиор стоял у стены и слушал её голос. Он мог разогнать тени, если они подступали к окнам, мог уловить опасность задолго до того, как её распознают люди. Но открыть Ане своё присутствие не имел права. Хранитель оставался невидимым, пока подопечный не позовёт его сознательно. Исключение, которое уже однажды произошло при рождении Кати, пугало его сильнее, чем он хотел признать.

Девочка подняла голову с плеча матери и посмотрела прямо на него. Элиор медленно коснулся пальцем губ, прося тишины. Катя повторила жест, не понимая его смысла. Аня решила, что дочь просто играет.

По воскресеньям, если хватало сил, они ездили на Воробьёвы горы. Там Ане было легче. Дороги оставались позади, между деревьями гулял ветер, а разговоры чужих людей сливались в ровный негромкий шум. Она брала с собой яблоко, иногда два, и устраивалась на знакомой скамейке.

На той же скамейке часто сидел профессор Андрей Владимирович Корнеев. Он носил потёртую сумку, в которой вперемешку лежали научные записи, газеты и хлеб для птиц. Они познакомились случайно, когда Катя выронила игрушку прямо ему под ноги. С тех пор здоровались, а со временем начали разговаривать.

В тот день Аня принесла сложенный вчетверо листок.

— Андрей Владимирович, я, наверное, спрошу глупость.

— Хорошие вопросы часто так начинаются, — отозвался он.

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы маленькие дети говорили на другом языке?

Профессор поднял глаза от тетради.

— На каком именно?

— Не знаю. Похоже на латынь. Я записала, как сумела.

Она протянула листок. Несколько слогов были написаны неуверенно, с вопросительными знаками. Корнеев прочитал их один раз, потом ещё. Улыбка исчезла с его лица.

— Кто это произнёс?

— Катя. Дома. Вчера вечером. Возможно, просто похожие звуки.

— Возможно, — повторил он, не возвращая листка.

— Вы меня пугаете.

Он помедлил. Аня заметила, как пальцы профессора сжали край бумаги.

— Я не могу утверждать по такой записи, что это язык. Тем более древний. Но если она повторит слова, запишите снова. И расскажите мне.

— Зачем?

— Потому что иногда важна не сама фраза, а то, когда она звучит.

Аня хотела спросить, что он имеет в виду, однако Катя уже тянулась к дорожке. За деревьями промелькнула белая рубашка мальчика на велосипеде. Девочка пошла за ним неуверенными шагами, и мать поспешила следом.

У края аллеи Катя остановилась. Она смотрела между двумя стволами, туда, где солнечный свет ложился на молодую траву. Улыбнулась — так, будто узнала кого-то.

— Кому ты радуешься? — спросила Аня.

Девочка подняла голову, но промолчала. Аня взяла её на руки, села на скамью и, убедившись, что профессор отвернулся, негромко сказала в пустоту:

— Если ты правда есть рядом с ней… Пожалуйста, береги её. Я одна не справлюсь.

Ветер прошёл по листьям. Элиор стоял совсем близко и слышал каждое слово. Ему хотелось ответить, но он знал: Анна услышит только то, к чему пока не готова.

— Я здесь, — произнёс он всё равно.

Аня вздрогнула и оглянулась. Никого. Только Катя протянула ладонь туда, где стоял ангел, и весело засмеялась.

Тем вечером мать долго возилась у плиты. Катя сидела на полу с деревянными кубиками, складывала их друг на друга и с упорством разрушала башенки. С улицы тянуло сыростью. Аня обернулась, услышав непривычную тишину.

Дочь смотрела в знакомый угол.

— Свет, — сказала она отчётливо.

Аня опустилась рядом.

— Что ты сказала, Катюш?

— Свет.

Это было первое слово, которое Аня смогла уверенно отличить от лепета. Она поцеловала дочь в макушку и рассмеялась — сначала от удивления, потом от облегчения. В конце концов, думала она, все дети рано или поздно начинают говорить. Может быть, всё необычное вокруг Кати она придумывает от усталости.

Элиор не улыбнулся. Девочка не смотрела на лампу, и он это видел. Она смотрела на золотую нить, тонко мерцавшую между ними. Значит, свет цепи не был для неё тайной.

Далеко от московской квартиры, в комнате без окон, Кайден разложил на столе серебряные звенья. Он мог бы выбросить их в пустоту, сжечь или спрятать навсегда. Вместо этого возвращался к ним вновь и вновь.

Разорванная цепь не соединяла его с Катей. Однако стоило коснуться одного из звеньев, и он чувствовал слабый отзвук — словно кто-то постучал из соседней комнаты. Не просьбу, не угрозу. Живое присутствие.

Кайден взял самое маленькое звено между пальцами. Ожог на ладони давно затянулся, но рядом с металлом снова начинал болеть.

— Vincitquisevincit, — произнёс он. — Побеждает тот, кто сумел победить себя.

Он усмехнулся. Эта победа ему пока не давалась.

Он мог простить Элиору многое, кроме одного: брат принял загадку за ответ. Назвал золотую цепь любовью — и решил, что этого достаточно. Кайден же помнил, как девочка сначала протянула руку ему.

Неужели то первое движение ничего не значило?

Он сжал серебряное звено, пока оно не впилось в кожу.

— Когда-нибудь ты сама скажешь, чего хотела, — тихо произнёс он. — И тогда я выслушаю тебя. Даже если ответ мне не понравится.

Звено в его ладони на мгновение стало тёплым.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Августовский перелом

Москва. 18 августа 1991 года.

К вечеру жара не спала. Во дворе пахло раскалённым асфальтом, яблочной кожурой и пылью, которую ветер гонял вдоль бордюра. Аня несла домой авоську с молоком, хлебом и двумя помидорами. У неё болела спина после смены в библиотеке, в кошельке оставалось немного денег, но сегодня всё это казалось мелочами: Катя научилась сама спускаться с последней ступеньки лестницы и теперь требовала, чтобы ей позволяли делать это снова и снова.

У подъезда мальчишки спорили о футболе. Из открытого окна доносилась песня. Обыкновенный вечер, один из тех, за которые Аня держалась обеими руками.

Потом она увидела мужчину.

Он стоял на противоположной стороне двора, возле старой трансформаторной будки. Длинный тёмный плащ казался нелепым в такую жару. Человек не двигался и не смотрел на Аню. Его взгляд был устремлён вверх — к окнам третьего этажа, за одним из которых спала Катя.

Аня остановилась. Ей вспомнилось лицо, когда-то склонявшееся над ней в полумраке комнаты: тёмно-медовые волосы, улыбка, зелёные глаза. Но у этого человека глаза были другими. Светились слишком ровно, как стекло, за которым горела лампа.

Он перевёл взгляд на неё.

Ручки авоськи больно врезались в пальцы. Аня вдруг поняла, что различает стук собственного сердца, хотя во дворе продолжали кричать дети. Мужчина улыбнулся. Не приветливо и не угрожающе — так улыбаются, увидев вещь, которую давно искали.

— Вы кого-то ждёте? — спросила Аня.

Он слегка склонил голову. Ей на миг показалось, будто незнакомец ответил на её мысли. Она сделала шаг назад.

Вместо ответа мужчина поднял руку и приложил два пальца к губам.

Из открытого окна над подъездом раздался плач. Катин плач.

Аня бросилась к двери. Лишь на лестнице она заметила, что пакет с молоком порвался и по ступенькам тянется белая дорожка. Оглядываться она не стала.

Дверь открыла Зинаида Петровна. Лицо у неё было бледным.

— Катя проснулась. В одну минуту будто почувствовала что-то. Я её укачиваю, а она всё на окно показывает.

Девочка сидела на диване, прижав к груди потрёпанного зайца. Увидев мать, она вытянула руки. Аня подхватила её и почувствовала, как быстро бьётся маленькое сердце.

— Всё хорошо, солнышко. Я дома.

— Там, — сказала Катя и ткнула пальцем в стекло.

С улицы донёсся гудок автомобиля. На месте у трансформаторной будки никого не было.

— Вы видели человека в плаще? — спросила Аня.

Зинаида Петровна поправила на голове косынку.

— Не видела. Только в комнате холодно стало. Странно, при такой-то жаре.

Она перекрестила Катю; девочка не отстранилась, но продолжала смотреть в окно. Аня закрыла штору. Это было смешное, бесполезное движение, и всё же руки сами сделали то, что умели: прикрыли ребёнка от чужого взгляда.

Ночью Аня не спала. Дождалась, пока уснёт Катя, достала из шкафа четыре тетради в клетку и положила рядом с собой на кухонный стол. В них были сны, рисунки, странные слова дочери и подробности встречи с человеком, которого Аня однажды полюбила. Она много раз пыталась убедить себя, что всё это — следствие недосыпа. Но недосып не мог объяснить ожоги на её коже. И мужчину, стоявшего во дворе, он тоже не объяснял.

На первой странице последней тетради Аня написала: «Он нашёл нас».

А потом зачеркнула. Она не знала, был ли незнакомец тем, кого искала сама, или тем, от кого следовало бежать.

Зинаида Петровна сидела у Катиной кроватки и тихо перебирала чётки. Девочка спала беспокойно, то и дело вздрагивала.

— Вы сегодня не уходите? — спросила Аня.

— Не уйду, — ответила соседка. — А тебе бы лечь. На ногах не стоишь.

Аня благодарно кивнула, но вместо постели снова села за кухонный стол. К незнакомцу, тетрадям и тревоге прибавилось ещё одно чувство — очень простое, земное: если с ней что-нибудь случится, Катя останется без матери.

Она взяла лист из школьной тетради, аккуратно вырвала неровный край и написала: «Доченька, если ты когда-нибудь прочтёшь это письмо…»

На этих словах остановилась. Что сказать ребёнку, которому ещё нет трёх лет? Как объяснить, что самая большая любовь в её жизни связана с самым большим страхом? Что рядом с Катей будто бы кто-то находится, и что мать не знает, можно ли этому присутствию доверять?

Аня подняла голову. У окна стояла фигура, едва заметная сквозь полутьму. Не мужчина в плаще. Что-то светлое, неподвижное. В тот миг ей показалось, что существо смотрит не на неё, а на страницу.