Цепь и пепел
Вначале Арсений пытался повторить его опыты, как прилежный ученик. Наматывал медную проволоку на сердечники, менял кварцевые пластинки, проверял заземление. Оборудование честно показывало помехи от электросети, проезжавших трамваев и соседского холодильника. Никакой другой реальности на экране не возникало.
Потом он перестал искать чудо. Начал искать закономерность.
Колебания, которые отец называл дыханием границы, появлялись двенадцать раз за сутки. Не строго по часам, но достаточно регулярно, чтобы ошибку нельзя было списать на случайность. К ночи рисунок становился глубже, к утру — резче. На рассвете и закате прибор иногда начинал тихо звенеть, хотя ни один его узел не должен был издавать звука.
Арсений вёл журнал наблюдений: дата, время, погода, напряжение сети, показания катушки. В отдельной графе — ощущения. Эту последнюю он никому не показывал.
«В 04:17 ощущение чужого присутствия. В комнате никого».
«В 19:42 внезапно вспомнил голос матери. Связь с показаниями не установлена».
«В 23:06 показалось, что за дверью кто-то медленно дышит».
Он ненавидел подобные записи. Они делали его похожим не на физика, а на человека, который слишком долго жил один. И всё-таки не вычёркивал их: отец учил записывать наблюдения, даже когда они выглядят нелепо.
В ту июльскую ночь привычный ритм оборвался.
Зелёная линия на экране поднялась, застыла и стала пульсировать с такой ровной настойчивостью, будто прибор подключили к чужому сердцу. Арсений проверил провода. Отключил питание. Стрелка маленького переносного резонатора продолжала двигаться, пока не ударилась о край шкалы.
— Нет, — выдохнул он. — Так не бывает.
В кварце что-то тихо щёлкнуло. На поверхности появилась тонкая трещина. Воздух между медными пластинами вдруг похолодел, а в ушах возник слабый звук — не звон и не свист, а голос без слов, настойчивый и живой.
Арсений схватил карандаш, пока ощущение не исчезло. Нарисовал новый рисунок сигнала поверх старого. Ритм был не похож на двенадцать циклов мембраны. Он не прекращался. Не совпадал ни с рассветом, ни с полуночью.
Это звучал кто-то один.
* * *
Через месяц, вскоре после рождения Кати, к нему пришёл Элиор.
Он появился у рабочего стола так тихо, что Арсений заметил гостя лишь тогда, когда тень от лампы перестала падать в привычную сторону. Светловолосый незнакомец изучал расколотый кварц, лежавший на блюдце.
— Ты услышал её раньше остальных, — сказал он.
Арсений не вскочил и не закричал. Страх запоздал, уступив место другому чувству — злому облегчению. Значит, он всё-таки не сошёл с ума.
— Кого «её»?
— Девочку. Она родилась двадцать седьмого августа.
— Вы врач?
— Нет.
— Тогда откуда вы знаете о моём приборе?
Незнакомец посмотрел на тетрадь.
— Я знал человека, которому она принадлежала.
Арсений ощутил, как по спине прошёл холод.
— Где мой отец?
— Сейчас я не могу ответить так, чтобы ты мне поверил.
— Попробуйте.
— Он искал границу. Ты повторяешь его путь и подходишь к той же двери.
— Это не ответ.
— Знаю.
Они долго смотрели друг на друга. Арсений первым отвёл глаза: не потому что сдался, а потому что боялся упустить момент, когда собеседник снова растворится в воздухе.
— Девочка связана с тем, что я измерил?
— Да. Но она не прибор и не источник энергии, — сказал Элиор. — Она ребёнок. Запомни это прежде всего.
Арсений откинулся на стуле.
— Вы пришли просить меня её защищать?
— Я пришёл просить тебя слушать. Когда-нибудь обычных средств защиты может оказаться недостаточно.
— И что мне слушать?
— Разницу между тем, как звучит граница, и тем, как звучит она.
Элиор протянул ладонь над расколотым кварцем. Тот на мгновение засветился изнутри, и прибор выдал чистую, необычайно долгую ноту.
— Пока её слышно, — тихо произнёс ангел, — у миров остаётся шанс удержаться друг от друга.
— А если нота оборвётся?
Элиор посмотрел на затухающую линию прибора, прежде чем заговорить.
— Тогда в эту тишину кто-нибудь обязательно войдёт.
Когда он исчез, Арсений ещё долго сидел в подвале. Потом открыл журнал и записал: «27 августа 1988 года. Рождение девочки совпало с устойчивым сигналом неизвестного происхождения. Гипотеза: отдельная живая частота. Требуется проверить. Вмешательство недопустимо».
Последние два слова он подчеркнул дважды. Он надеялся, что никогда не придётся выбирать между ними и желанием разгадать тайну отца.
* * *
Август 1991 года.
Накануне путча Арсений снова услышал ту самую ноту. Только теперь внутри ровного звучания появилась вторая линия — низкая, почти незаметная. Она будто пыталась подстроиться под первую, а потом погасить её.
Арсений проверил приборы и впервые за долгое время записал не формулу, а предупреждение: «Кто-то ищет ребёнка».
Он ещё не знал, что уже на следующее утро девочка попросит мать не выходить из дома.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Профессор
Андрей Владимирович Корнеев не любил слова «тайна». Оно слишком легко позволяло отказаться от объяснений. Отец говорил: если явление кажется невероятным, сначала проверь прибор, затем собственные глаза, а уже потом делай выводы о мире.
Отца звали Владимир Корнеев. Для его коллег он был доцентом физического факультета, человеком умным и неудобным; для Андрея — тем, кто чинил дома лампы, подолгу молчал над бумагами и никогда не обещал того, чего не мог выполнить.
Андрей родился в 1952 году. Мать преподавала литературу и любила древние языки; от неё он запомнил первые латинские изречения. Отец предпочитал уравнения словам. Между ними сын выучился задавать вопросы, на которые каждый отвечал по-своему.
В 1974 году Владимир Корнеев не вернулся домой.
Утром он ушёл на работу, взяв портфель с металлической застёжкой. К вечеру чай остыл, потом часы пробили полночь, а на следующий день милиция начала расспрашивать коллег. Отец словно растворился между домом и институтом. Андрею тогда было двадцать два.
В ящике письменного стола осталась потрёпанная тетрадь. Андрей нашёл в ней схемы катушек, обрывки латинских фраз и слова, обведённые несколько раз: «мембрана», «отклик», «порог». На одной странице была всего одна строка: «Не путать отсутствие сигнала с отсутствием наблюдателя».
Он прочёл её десятки раз и так и не понял, почему отец подчеркнул последнее слово.
Прошли годы. Андрей защитил диссертацию, стал преподавать, обзавёлся привычкой носить в кармане короткий карандаш. При всей внешней обычности он продолжал по ночам работать с отцовскими записями. В 1986 году собрал в заброшенном подвальном помещении университета установку из медных пластин, кварцевого резонатора и осциллографа.
Три месяца ничего не происходило.
В ноябре, когда мокрый снег облепил решётки подвальных окон, на экране появился сигнал. Сначала один короткий толчок, затем второй. Андрей проверил питание, переставил электроды и убедился, что помеха не исчезает. Он поднёс руку к промежутку между пластинами — и почувствовал холод, который невозможно было объяснить температурой воздуха.
Внутри установки возникло пятно темнее окружающей темноты. Оно дрогнуло и поползло к его пальцам. Кожа на запястье побелела. Профессор отдёрнул руку, но онемение не прошло.
— Что за…
«Nontangas».
Слова прозвучали не в подвале, а у него в голове. Не прикасайся.
На мгновение между пластинами возникло светлое очертание ладони. Тёмное пятно словно отступило от неё. Затем лампа мигнула; в комнате снова остались только приборы, водяные разводы на стенах и человек, который вдруг перестал доверять собственному одиночеству.
Андрей долго стоял неподвижно. Затем выключил установку и вывел в журнале: «Зафиксирован сигнал неизвестной природы. Возможен внешний отклик. Контакт вызвал устойчивое онемение левой руки. Повторять без защиты запрещено».
Это было единственное разумное, что он сумел написать.
* * *
Через неделю у его дверей стоял человек с необычайно светлыми волосами. На улице было морозно; гость пришёл без шапки, будто погода не касалась его.
— Андрей Владимирович? — спросил он.
— Да. А вы?
— Элиор.
— По какому вопросу?
— Ты услышал предупреждение. Но не закрыл дверь.
Андрей почувствовал, как начинает неметь левая ладонь.
— Это вы были в подвале?
— Я остановил то, к чему ты потянулся.
Профессор отступил, пропуская гостя. В комнате пахло крепким чаем, книгами и влажной шерстью пальто, оставленного на вешалке.
— Если вы знаете, где мой отец…
— Я знаю, что он искал, — ответил Элиор.
— А где он сейчас?
— По другую сторону. Это ещё не значит, что его больше нет.
Андрей ухватился за эту оговорку.
— Значит, его можно вернуть?
— Я не обещал этого.
— Тогда зачем пришли?
Элиор взглянул на тетрадь, открытую возле чашки.
— Ты умеешь слушать, но ещё не умеешь останавливаться. Твой отец тоже считал, что всякую дверь нужно открыть, если найдена ручка.
— Он исчез, потому что вы его не остановили?
Гость ответил не сразу.
— Я не успел.
Андрей впервые заметил в его голосе нечто человеческое — горечь, которую тот тщательно скрывал.
Они не стали друзьями. Сотрудничество началось с недоверия и с него же продолжалось. Элиор иногда появлялся в лаборатории, предлагал прислушаться к слабым колебаниям, учил различать устойчивый сигнал и отклик на человеческий страх. Почти никогда не отвечал на прямые вопросы об Анмуре и неизменно уходил, когда Андрей пытался узнать, кто устанавливает законы между мирами.
За несколько лет профессор понял одно: граница похожа на мембрану, которую можно заставить дрожать, но нельзя считать неодушевлённой стеной. Его «глушилка» позволяла ослаблять отдельные сигналы, хотя он не был уверен, что вместе с ними не глушит и что-то нужное.
В марте 1988 года Элиор появился в лаборатории раньше обычного.
— Скоро родится ребёнок, — сказал он. — Девочка.
— Дети рождаются ежедневно.
— Эта услышит то, что тебе удаётся различить только прибором.
Профессор поднял взгляд.
— Вы хотите, чтобы я исследовал её?
— Я хочу, чтобы ты помог её матери. У матери не будет причин доверять нам. И, возможно, это к лучшему.
— Кто отец ребёнка?
Элиор долго смотрел на потемневший экран осциллографа.
— Тот, кому не позволено было становиться отцом.
— Почему вы говорите загадками? Если женщине угрожает опасность, скажите прямо.
— Иногда предупреждение само приводит опасность к двери.
Андрей встал из-за стола.
— Тогда поймите и вы: я не буду ставить опыты на ребёнке. Ни ради науки, ни по вашей просьбе.
— И не нужно, — ответил Элиор. — Просто будь рядом, когда она попросит о помощи.
* * *
Август 1991 года. Аня снова пришла к профессору на Воробьёвых горах. Она была измождена бессонницей и боялась не за себя. Корнеев вновь услышал в её рассказе то, о чём молчал Элиор: ночной холод, следы на коже, ощущение чужого присутствия возле ребёнка.
Он пообещал Ане не ответы, а внимание. И в тот вечер впервые усомнился, было ли этого достаточно.
Вернувшись в лабораторию, профессор обнаружил, что на выключенном осциллографе возник один-единственный импульс. Он был слишком слаб для измерения и слишком знаком, чтобы его проигнорировать.
Андрей положил ладонь на стол и тихо спросил пустую комнату:
— Что вы от неё скрываете?
В пустой лаборатории едва слышно щёлкнул остывающий прибор. Профессор понял, что этот звук нельзя считать ответом.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Гибель
19 августа 1991 года. Москва.
Когда по радио объявили о чрезвычайном положении, Аня сначала подумала о молоке. В холодильнике осталось полпакета, а Катя с утра почти ничего не ела. Затем вспомнила о Зинаиде Петровне, которая обещала прийти, и о странных словах дочери: «Мама, не ходи».
Но на работу идти пришлось. Деньги за подмену на складе обещали выдать наличными. Аня долго стояла у двери, застёгивая сумку и не решаясь повернуть ключ.
— Я быстро, — сказала она Кате. — С бабушкой Зиной побудешь. Вечером принесу что-нибудь вкусное.
Дочка обхватила её колено. Обычно она тут же отпускала, увлечённая игрушками, но сегодня держалась крепко. Аня присела и обняла её.
— Я вернусь.
Она не знала, почему произнесла это как клятву.
К середине дня в городе было шумно и тревожно. Люди передавали друг другу слухи; кто-то сердито спорил возле газетного киоска, кто-то просто стоял, прислушиваясь к далёкому гулу машин. Аня попыталась работать, но ловила себя на том, что каждую минуту смотрит на дверь склада. Наконец она попросила выдать заработанное за полдня и ушла раньше.
В сумке рядом с кошельком лежало письмо Кате. Аня не вынула его из бокового кармана с той ночи, когда впервые призналась себе, что может не успеть сказать дочери самое главное.
Домой она шла быстро, выбирая знакомые дворы. У входа в узкий переулок остановилась: среди обычных звуков внезапно появилась тишина. Не спокойная, а натянутая, как перед ударом. Даже голоса людей за её спиной словно удалились.
На противоположной стене дрогнула тень. Ещё одна скользнула по оконной раме, вопреки свету. Из прохода между домами выскользнуло существо с длинными, неестественно тонкими руками. Оно пригнулось к земле и вытянуло голову в сторону Ани.
Она уже видела такие силуэты во сне. Но во сне всегда оставалась возможность проснуться.
Аня попятилась. За спиной послышался треск: из асфальтовой щели будто поднялся холодный дым. Существо не нападало. Оно загоняло её туда, откуда не было выхода.
— Не подходи, — сказала Аня. Голос предательски дрожал.
В глубине переулка появился мужчина в тёмном плаще.
Он шёл неторопливо, не обращая внимания на существ, которые сторонились его. Лицо было почти скрыто воротником, но Аня увидела глаза — зелёные, яркие, слишком знакомые. Такие глаза были у человека, оставившего ей записку с одной подписью: «Л.».
— Люциан? — едва слышно произнесла она.
Мужчина остановился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на удовольствие.
— Тебе хотелось бы, чтобы я был им?
От этих слов ей стало страшнее, чем от теней.
— Кто вы?
— Ты столько ночей смотрела на меня из своих снов. Неужели не узнаёшь?
Он приблизился, и Аня увидела: сходство было не полным. У Люциана в глазах иногда возникало тепло. Здесь ничего не отражалось. Лишь зелёный свет, как в глубокой воде подо льдом.
— Вам нужна я?
— Мне нужна дверь. А ты слишком долго стоишь перед ней.
— Я не понимаю.
— Зато понимает девочка. Её оставили под охраной, но любая охрана однажды допускает ошибку.
Аня почувствовала, как в груди поднялся ледяной ужас. Незнакомец назвал Катю не по имени, и от этого стало ещё хуже: он знал о ней гораздо больше, чем мог сказать.
— К моей дочери вы не подойдёте.
Мужчина улыбнулся.
— Ты уже решила, кому она принадлежит?
— Она никому не принадлежит.
— Даже тебе?
— Даже мне.
Слова дались с трудом. Аня вспомнила последнюю страницу тетради: «Любить — не значит владеть». Неужели она написала это, чтобы однажды произнести вслух?
Тени шевельнулись. Из воздуха над переулком донёсся низкий, нечеловеческий звук, похожий на чей-то смех, но мужчина не обернулся.
— Мне не нужен твой страх, — сказал он. — Мне нужно, чтобы ты позвала её. Всего один раз. Она услышит мать сквозь любую границу.
Аня поняла. Во сне она звала дочь, и та отвечала плачем. Их связь была сильнее расстояния. Если она сейчас произнесёт имя так, как просит незнакомец, Катя, возможно, услышит.
— Нет.
— Тебе трудно представить, как мало значит один человеческий отказ.
— Тогда почему вы так хотите, чтобы я позвала её сама?
На миг его улыбка исчезла.
* * *
Элиор почувствовал угрозу через золотую цепь. Он стоял возле Кати, когда та внезапно выронила игрушечного зайца и посмотрела в окно. Цепь натянулась так резко, что ангелу показалось: кто-то потянул её с другого конца.
— Мама, — сказала девочка.
Зинаида Петровна подняла зайца, не заметив, как похолодело в комнате.
Элиор последовал за дрожью цепи — сквозь расстояние, которое для человека разделяло бы кварталы. В переулке он увидел Аню, прижатую к сырой кирпичной стене, и тени, окружившие её. Увидел зелёные глаза незнакомца. На мгновение что-то в лице Элиора изменилось: узнавание или страх — Аня не успела разобрать.
— Отойди от неё, — потребовал ангел.
— А ты опять пришёл слишком поздно, хранитель.
Элиор заслонил женщину золотым светом. Воздух вокруг них пошёл волнами. Несколько теней отпрянули, но незнакомец поднял руку — и свет словно упёрся в невидимое стекло.
— Ты охраняешь ребёнка, — произнёс он. — А эту женщину кто назначил твоей подопечной?
Элиор не ответил. Он попытался расширить защиту, но золотая нить, ведущая к Кате, болезненно натянулась. Защищая мать, он рисковал открыть путь к дочери.
Аня увидела его колебание. Она не слышала всего, что говорили бессмертные, но почувствовала знакомое тепло возле плеча и вдруг поняла, чего от неё ждут: одного слова, одного зова, который приведёт Катю сюда.
Впервые за всю жизнь Аня обрадовалась, что дочь сейчас не рядом.
— Не надо, — сказала она Элиору. — Останься с ней.
Ангел повернулся к ней.
— Я могу…
— С ней, — повторила Аня.
Она не успела сказать больше. Чёрная вспышка пересекла переулок и ударила туда, где билось её сердце. Боль оказалась короткой; вслед за ней пришёл холод, глубокий и тихий. Колени подогнулись.
Падая, Аня подумала о простых вещах: о чайнике на плите, о Катиных носках, которые она не успела зашить, о том, что обещала принести что-нибудь вкусное. Эти мелочи казались теперь важнее всех тайн.
«Прости, маленькая. Я не вернусь».
Где-то далеко прозвучал детский крик. Аня хотела ответить, но голос уже не принадлежал ей.
* * *
Незнакомец ушёл прежде, чем Элиор смог его удержать. Тени одна за другой растворились в трещинах стен. В переулке осталась женщина, лежавшая на холодном асфальте, и незаметный для прохожих ангел, который не решался наклониться к ней.
— Я обещал её защитить, — произнёс Элиор. И сам не понял, говорил ли об Анне или о Кате.
С соседней крыши за ними наблюдал Кайден. Он пришёл по следу обрывков своей серебряной цепи — боль от них возвращалась всякий раз, когда Катя оказывалась в опасности. Теперь он видел только неподвижное тело Ани и золотое сияние, угасавшее у её плеча.
— Ты всегда выбираешь, кого считать спасённым, — тихо сказал Кайден.
Элиор вскинул голову.
— Её дочь жива.
— А мать?
Ответа не было.
Кайден сжал ладони. Он хотел сказать, что будь связь с Катей прежней, он почувствовал бы опасность раньше. Но это было лишь предположение, которое ничего не меняло. Аня погибла, и оба бессмертных оказались рядом слишком поздно.
Вера Ивановна приехала к дому Анны на следующий день. Ей позвонила Зинаида Петровна, когда из милиции сообщили, что молодую женщину нашли на улице без явных следов насилия. Объяснение звучало буднично: вероятно, внезапная остановка сердца. В те дни у города было слишком много бед, чтобы задерживаться на одной.
Катя сидела на ковре, прижимая к груди зайца, и всё время оглядывалась на входную дверь.
— Мама придёт? — спросила она, когда Вера Ивановна сняла пальто.
Та опустилась на колени. Ответить оказалось труднее, чем позвонить родственникам, договориться о документах или найти чистую одежду для ребёнка.
— Мама тебя очень любит, Катюш, — сказала она наконец.
Девочка посмотрела на неё настороженно, будто взрослые снова пытались заменить правду чем-то мягким.
Позже, собирая вещи Анны, Вера Ивановна нашла в сумке сложенный лист. Сверху неровным почерком было написано: «Доченьке». Она не стала читать дальше. Убрала письмо в карман, а дома спрятала за иконой — до времени, когда Катя сможет понять написанное.
Четыре тетради в шкафу Вера обнаружила не сразу. Их она тоже сохранила.
Ночью Катя впервые заснула без материнской колыбельной. Зинаида Петровна сидела рядом и шептала молитву. Элиор стоял у кроватки. Кайден остался за окном.
Никто из них не мог вернуть Аню.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Танцы на похоронах
22 августа 1991 года. Четверг.
В день похорон дождь прекратился. Над кладбищем висело низкое серое небо; листья на берёзах почти не шевелились. После нескольких тревожных дней город ещё не пришёл в себя, и собравшиеся говорили вполголоса, словно боялись произнести что-нибудь лишнее.
Вера Ивановна держала Катю на руках. Девочке не исполнилось ещё трёх лет — до дня рождения оставалось пять дней. Она устала от незнакомых лиц, чужих рук и тяжёлого запаха цветов. Каждый раз, когда кто-то наклонялся к ней, она пыталась найти за его плечом мать.
Вера Ивановна не знала, как объяснить ребёнку смерть. Она знала, как оплатить необходимые расходы, где подписать бумагу, кому позвонить. Но на вопрос «где мама?» ни одна из привычных житейских забот не давала ответа.
— Она не придёт? — спросила Катя.
Вера погладила её по волосам.
— Нет, солнышко. Не придёт.
Девочка нахмурилась. Потом посмотрела на гроб и протянула туда руку. Вера крепче прижала её к себе, боясь, что ребёнок испугается.
Но Катя смотрела не на гроб.
По краям могилы двигались тени. Их не было на земле — только между людьми, на высоте человеческого роста. Одни скользили за спинами, другие словно кружились парами. При каждом всхлипе они приближались к скорбящим, и чем сильнее кто-нибудь плакал, тем заметнее становилось их движение.
Это походило на танец. Медленный, бесстыдный, чужой. Будто незваные гости явились не проститься с Аней, а поживиться тем, что осталось после её смерти.
Катя уткнулась лицом в воротник Веры. Тени потянулись ближе.
— Не смотри на них, — негромко сказал Элиор.
Его не слышал никто из людей. Ангел стоял возле свежей земли, и золотая цепь между ним и девочкой едва светилась. Он не мог убрать скорбь из человеческих сердец. Мог лишь не дать тем, кто питался ею, приблизиться к Кате.
Он поднял ладонь. Тени отступили на несколько шагов, но не исчезли; продолжали медленно кружиться между деревьями.
— Ты считаешь, что если отгородишь её от боли, она перестанет существовать? — спросил знакомый голос.
Кайден стоял у кладбищенской ограды. Его чёрная одежда не трогала мокрую траву, а в ладони холодным светом мерцал след оборванной цепи.
— Ты не должен был приходить, — ответил Элиор.
— А ты не должен был опоздать.
Элиор промолчал. В этот раз он не нашёл привычного объяснения.
— Она умерла за дочь, — сказал Кайден. — Без договора. Без клятвы хранителя. Никто не приказывал ей жертвовать собой.
— Я знаю.
— Тогда почему ты до сих пор говоришь о людях так, будто их нужно только беречь от собственного выбора?
Элиор повернулся к девочке. Та уже подняла голову и смотрела в сторону ограды. На миг Кайдену показалось, что она узнала его: не лицо, не имя — знакомый холод из самого начала своей жизни.
Он сделал шаг, но остановился. Между ним и Катей по-прежнему существовал запрет, который не позволял приблизиться без боли. И всё-таки он пришёл — не для спора с братом, а потому что девочка осталась без матери.
Вера Ивановна медленно отошла от могилы. Люди один за другим расходились; кто-то предлагал проводить её домой, кто-то говорил о поминках. Она слушала, не запоминая слов.
— Бабушка, — сказала Катя. — Они танцуют.
— Кто, милая?
— Там.
Катя показала на мокрые деревья. Вера посмотрела и увидела только ветви, неподвижные под серым небом.
— Это листья, Катюш. Ветер.
— Нет, — тихо ответила девочка.
Вера Ивановна не стала спорить. На кладбище у ребёнка было достаточно причин видеть странное.
В стороне от дорожки Кайден поднял обожжённую ладонь. Один из теневых силуэтов приблизился к нему и тут же отпрянул, словно обжёгся о собственный страх. Остальные замедлили свой нелепый танец и растворились между стволами.
Элиор посмотрел на брата с неожиданным вниманием.
— Ты отогнал их.
— Они любят чужое горе, — ответил Кайден. — Но есть вещи, которых боятся даже тени.
— Почему ты помог?
Кайден долго не отвечал.
— Потому что сегодня ей и без нас есть что терять.
Он повернулся и ушёл по узкой дорожке, не коснувшись ни одного человека. У самой ограды на камне осталась тонкая белая изморозь, быстро таявшая под августовским воздухом.
* * *
Вечером Вера Ивановна уложила Катю спать в комнате, где незнакомо пахло мебельной полировкой и сушёной мятой. Девочка долго не отпускала рукав её платья.