Цепь и пепел

ГЛАВА ПЯТАЯ. Незнакомец

Москва. Ноябрь 1987 года.

Позже Анна будет вспоминать не лицо незнакомца, а его руки. Они показались ей непривычно спокойными. Так держат книгу люди, уверенные, что знают её конец, хотя только открыли первую страницу.

В тот вечер она задержалась в библиотеке на Тверской. В хранилище лопнула труба отопления, пришлось переносить мокрые коробки; к закрытию пальцы болели, а от одежды пахло пылью и старой бумагой. Когда Аня вышла на улицу, начал идти мелкий снег.

На скамейке под фонарём сидел мужчина с книгой. Пальто у него было расстёгнуто, на плечи падали крупные хлопья снега. Он читал «Божественную комедию» Данте так увлечённо, будто не замечал холода.

— Вы ведь замёрзнете, — сказала Аня прежде, чем успела решить, стоит ли вообще разговаривать с незнакомым человеком.

Мужчина поднял взгляд. Глаза оказались зелёными, живыми, чуть насмешливыми.

— Я надеялся, вы спросите о книге.

— Почему?

— Потому что о погоде мы и без того знаем всё необходимое.

Она хотела уйти, но улыбнулась. Улыбка удивила её саму.

— Тогда спрашиваю. Как вы читаете Данте на улице в ноябре?

— Медленно. Некоторые места не хочется пропускать.

Он показал обложку, будто предъявлял пропуск.

— Я ищу ещё одну книгу. Марсилио Фичино. «De vita coelitus comparanda». У вас может быть?

Аня задумалась. Название она слышала в разговоре сотрудников, но не была уверена, что такой том числится в фонде.

— Приходите через три дня. Я проверю каталоги.

— А если не найдёте?

— Тогда придётся признать поражение.

— Не люблю, когда хорошие люди признают поражение слишком рано.

Он произнёс это негромко, и впервые за весь разговор в голосе прозвучала усталость, неуместная для его молодого лица.

Через три дня он действительно пришёл. Аня не нашла книгу, зато запомнила мужчину. Он появился перед закрытием, без перчаток, с той же спокойной улыбкой. Не спросил, почему она задержалась на работе, не стал смотреть через плечо в пустой зал.

— Книги нет, — сказала она. — Я проверила.

— Тогда вы сделали больше, чем обещали.

— Я обещала поискать. Не найти.

— Значит, теперь моя очередь. Позвольте пригласить вас на кофе.

Она почти отказалась. Не из осторожности даже — от привычки. Принимать приглашение человека, имени которого не знаешь, казалось нелепым. Но дома её ждала пустая квартира, а на улице ненадолго перестал идти снег. Аня согласилась, поставив одно условие: никакой философии во время ужина.

— Постараюсь, — серьёзно сказал он. — Хотя это труднее, чем кажется.

Они сидели в маленьком кафе до закрытия. Он говорил о старых городах, о музыке, о том, как человек привыкает к чудесам и перестаёт их замечать. Аня рассказывала о книгах, которые брала из библиотеки домой, о матери, давно умершей, и о детской мечте увидеть море зимой. Когда она смеялась, мужчина смотрел на неё с удивлением. Словно именно этой простой, незащищённой радости прежде не встречал.

— Как вас зовут? — спросила она наконец.

Он отвёл взгляд в окно, где редкие прохожие шли сквозь мокрый снег.

— Сегодня можно без имён?

— Нельзя же всю жизнь оставаться незнакомцем.

— Всю жизнь не получится, — ответил он. И Ане почудилось, что это обещание и прощание одновременно.

— Тогда хотя бы первую букву.

Он помедлил.

— Л. Пока только это.

— Загадочный вы человек, Л.

— Не всегда это достоинство.

Она могла встать и уйти. Могла решить, что странности перевешивают очарование. Вместо этого спросила:

— А завтра вы придёте?

— Если ты разрешишь.

Он произнёс «ты» впервые. И она разрешила.

В следующие недели встречи стали частью её жизни: две прогулки, вечер в кинотеатре, чай на кухне, когда за окном гудели трубы. Он знал неприлично много о старинных языках, но совершенно не умел пользоваться её настольным радиоприёмником. Аня смеялась, наблюдая, как он осторожно вращает ручку настройки, и впервые за долгое время не думала о том, как быстро кончаются деньги.

Однажды, в первых числах декабря, он прикоснулся к её запястью, и свет над кухонным столом словно отступил. Аня увидела перед собой пространство, усеянное звёздами, причём звёзды лежали не только над головой, но и у самых ног. Среди них стояли две фигуры. Одна в белом, другая в чёрном. Они смотрели на неё слишком пристально, словно знали о ней то, чего не знала она сама.

Аня отдёрнула руку. Кухня вернулась на место: чайник, клеёнка, трещинка на чашке.

— Что это было?

Мужчина побледнел. Не от испуга — от узнавания.

— Что ты увидела?

— Двоих. Как во сне. И они… ждали.

Он медленно поставил чашку.

— Я не хотел, чтобы ты это увидела.

— Значит, мне не показалось?

— Я не знаю, как объяснить тебе это так, чтобы не напугать.

Она смотрела на него. Все прежние вопросы — откуда он, почему не называет имени, почему не мёрзнет на улице — разом показались второстепенными.

— Попробуй правду, — сказала Аня.

Он подошёл к окну. Снег ложился на стекло, таял и стекал прозрачными дорожками.

— Я не такой, каким кажусь. Мне нельзя было встречаться с тобой.

— Но ты встретился.

— Да.

— Почему?

Он повернулся. В его лице появилась растерянность человека, который способен ответить на любой вопрос, кроме самого простого.

— Потому что рядом с тобой мне хочется остаться.

Они долго стояли друг напротив друга. Потом Аня сделала шаг первой. Её ладонь легла ему на грудь, и она почувствовала биение сердца — сильное и неровное. Оно успокоило её больше любых объяснений. Она приподнялась на носки и поцеловала его. Люциан ответил не сразу, будто всё ещё пытался удержаться на той стороне черты, за которой им нельзя было быть вместе. Потом притянул её ближе. В ту ночь впервые за долгое время Анна перестала думать о завтрашнем дне.

Ночь. Кровать. Аня очнулась от ласки — его губы на её шее, его рука на её бедре. Что это, подумала она, и посмотрела ему прямо в глаза.

Внезапно ласки и поцелуи замерли. Они полулежали на кровати: он — в джинсах, а она лишь в нежнейшем комплекте нижнего белья.

— Сначала трусики, — чуть хрипло прошептал он и коснулся её бёдер. Белые, тугие, настоящие женские бёдра.

Он осторожно, боясь потревожить нежную материю, снял трусики с неё. Аня, приподнявшись, осторожно поцеловала его. Хотела было что-то сказать, но только улыбнулась.

— Ты стала ещё красивее. — Он смотрел в её зелёные глаза.

Они не торопились, потому что знали, что всецело принадлежат друг другу.

Внезапно он ощутил резкий прилив возбуждения. В его воспоминаниях сохранились картины её белоснежной, округлой груди.

Аня и сейчас манила его, скрытая за тонкой тканью. Этот полупрозрачный шёлк не скрывал её возбуждённых красивых розовых сосков.

Почувствовав его желание, она сама сняла бельё, и в этот момент их обоих била невероятная дрожь. Им двоим невероятно хотелось полной близости и в то же время хотелось насладиться предвкушением.

Он взял её прекрасную грудь в ладонь, ощущая её приятную упругость, и с наслаждением сжал её. Затем стал целовать её нежное тело, грудь и соски. Её дыхание стало прерывистым.

Она приподняла его голову, и они жадно слились в глубоком бесстыдном страстном поцелуе. Он не мог оторваться от её мягкой груди и всё ещё сжимал эту великолепную плоть.

— Ты воплощённая женственность, — тихо проговорил он.

Она взяла его ладонь и слегка прижала к своему лону. Он ощутил жар. Пальцы сами собой скользнули вниз, в сладостную влагу.

— Я не могу больше, — сказала Аня, расстегивая его джинсы. Он и не понял, как оказался полностью обнажён.

Она нежно и плотно обхватила его ладонью. Затем она нежно прикоснулась к его яичкам и бережно сжала их. Он был твёрдый, как камень.

— Ты действительно этого хочешь? — отрывисто спросил он.

— Я люблю тебя, — сказала Аня. — Я уже не могу больше ждать… Будь сверху.

Он послушно приблизился к её разведённым ногам. Её тело безумно манило его. Он чувствовал, что хочет овладеть ею грубо, больно, страстно и непредсказуемо.

Однако она была так беззащитна, что ему хотелось целовать каждый её пальчик и владеть её телом до самого утра. Лежащая перед ним, Аня притянула его вновь к себе, целуя его в губы. Её рука нашла его, по-прежнему каменный, и направила его вглубь себя. Обилие смазки сделало своё дело, и он с лёгкостью скользнул в горячее истомлённое лоно. Они оба замерли, ощущая полное единение. Он заполнял её полностью. Аня с блаженным стоном закрыла глаза, её прекрасная грудь заколыхалась от страсти. Это подстегнуло его возбуждение, и он стал ритмично двигаться внутри неё. Стенки плотно обхватывали его, руками он сжимал столь желанные груди.

Они стонали и бессвязно шептали друг другу любовные слова. Они не знали, сколько это продолжалось. Рукой Аня ласкала себя, и он видел, как её накрывала мощная волна оргазма. Он не мог больше сдерживать себя, ему хотелось присоединиться к её экстазу. Он ускорил движения, напрягся до предела.

Следуя её примеру, он не сдерживал стоны.

Вдруг он почувствовал, как всё изливается в неё толчками, в её пульсирующее от оргазма лоно.

— …прости… не удержался… ты сводишь меня с ума, любовь моя, — покрывая её поцелуями, шептал он.

— …я очень счастлива, что встретила тебя, — закрыв глаза, сказала она.

И оба они улеглись в кровать под одеяло, где он прижал Аню к своему телу так сильно, что почувствовал все её упругие формы и прекрасный стон от ласки, и в ту же минуту она уснула на нём, как ангел.

Утром его не было.

На столе лежала записка. Почерк был удивительно аккуратным, как на старинной открытке:

«Прости. Я не должен был приходить. Но о том, что встретил тебя, не жалею. Береги то, что осталось между нами. Возможно, это единственное настоящее, что у меня было. — Л.»

Аня перечитала её трижды. Потом долго сидела у окна, уговаривая себя, что всему найдётся простое объяснение: испугался близости, женат, уехал. Каждая догадка звучала убедительнее, чем видение двух незнакомцев среди звёзд.

Примерно через месяц она поняла, что ждёт ребёнка.

✦ ✦ ✦

19 августа 1991 года. До рассвета.

Аня достала записку из коробки с письмами и положила перед собой. Бумага пожелтела по сгибу. Буква «Л.» осталась такой же чёткой, как в то декабрьское утро.

Она провела по ней подушечкой пальца.

— Кто ты? — спросила пустую кухню. — И почему мне до сих пор кажется, что ты где-то рядом?

За окном прошёл слабый порыв ветра. Ни ответа, ни знака.

В двух шагах от Анны, невидимый для неё, Элиор смотрел на записку. Теперь он знал имя, скрытое за первой буквой. Люциан. Изгнанник, о котором в Анмуре давно предпочитали молчать.

Элиор мог бы рассказать женщине правду. Мог бы сказать, что её дочь родилась на границе двух природ и что именно поэтому к ней тянутся чужие силы. Вместо этого он остался неподвижен. Его долгом было хранить Катю, а не разрушать жизнь Анны знанием, которое она не выбирала.

Но впервые Элиор не был уверен, где кончается милосердие и начинается удобное молчание.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Тетрадь

Анна никогда не собиралась вести дневник. В школе она не любила сочинений о чувствах: казалось, стоит подобрать красивые слова, и настоящее исчезнет.

Первая запись появилась на обрывке карточки из библиотечного каталога — вечером после странного прикосновения незнакомца.

«Начало декабря 1987. Я видела звёзды под ногами. Не знаю, откуда это взялось. Были двое: светлый и тёмный. Они смотрели прямо на меня. Это был не сон, потому что я не спала».

Спустя несколько месяцев Аня купила обычную тетрадь в клетку и переписала туда эти слова. Следом добавила дату первого осмотра в женской консультации, свои страхи, короткую фразу о том, что ребёнок иногда шевелится, когда она слышит во сне незнакомый голос.

После рождения Кати Аня писала ночами, когда стихали соседские шаги. Вместо чувств теперь записывала наблюдения: время плача, странные слова, следы на коже.

«Ночь на 14 марта 1989 года. В два часа семнадцать минут Катя открыла глаза и стала смотреть на дверь. Я взяла её на руки, а сама увидела на стене вторую тень. Лампа одна. Тень была выше меня. Когда Катя затихла, тень исчезла».

Ниже она нарисовала дверной косяк, кровать и вытянутый силуэт. Несколько раз обвела место, где у существа должны были быть руки.

Зинаида Петровна как-то увидела раскрытую тетрадь на столе.

— Это что у тебя, Анечка, учёт расходов?

— Почти, — ответила Аня и закрыла её. — Только у меня всё время не сходится.

Соседка не стала расспрашивать. Она знала цену чужой тревоге и умела уважать молчание.

К весне 1991-го тетрадей накопилось четыре. Первая хранила историю незнакомца, вторая — месяцы после роддома, третья — ночные страхи, четвёртая — короткие записи о том, что говорила Катя, и о встречах с профессором Корнеевым на Воробьёвых горах.

Профессор Корнеев просил уточнять даты и обстоятельства. Неизвестное явление, говорил он, следует изучать, а не торопиться объяснять.

— Я и так всё записываю, — призналась Аня.

— Хорошо. Только отделяйте увиденное от догадок. Это труднее, чем кажется.

Он не попросил показать записи, и она была ему благодарна. Тетради оставались единственным местом, где она могла признаться: иногда ей страшно брать дочь на руки, потому что в этот миг кажется, будто кто-то невидимый прижимается к ним третьим.

И всё же было то, о чём Аня не написала. Она привыкла чувствовать возле Кати присутствие — не грозное и не тёплое, а настойчивое, словно человек сторожит дверь и не позволяет никому войти. Аня называла его про себя «светлым». Убеждала себя, что он защищает ребёнка. Но затем вспоминала две фигуры в поле звёзд и думала: кто решил, что право защищать принадлежит именно одному из них?

В августе она открыла последнюю тетрадь на пустой странице. Ночь была душной, из соседней комнаты доносилось дыхание спящей дочери. На столе рядом лежали записка с буквой «Л.» и недописанное письмо Кате.

Аня добавила новый рисунок. Три короткие линии: одна золотистая, вторая серая, третья — едва видимая между ними. Цветные карандаши остались от чьего-то подарка Кате. Откуда в рисунке возникла третья линия, Аня не понимала. Она просто нарисовала то, что увидела на мгновение, закрыв глаза.

Под рисунком появилась запись:

«Они говорят о защите. Но никто не спросил, чего захочет Катя. Может быть, когда она вырастет, ей придётся отвечать за то, что выбрали ещё до неё. Если я не смогу быть рядом, пусть хотя бы знает: любить — не значит владеть».

Слова показались Ане слишком взрослыми для детского письма. Она оставила их в тетради.

В прихожей тихо скрипнула половица.

Аня подняла голову. Зинаида Петровна должна была спать в соседней комнате, Катя — в кроватке. Скрип повторился, на этот раз ближе к кухне. Она погасила верхний свет и, не зная зачем, положила ладонь на тетради, словно могла удержать их на месте.

В проёме никого не было.

Только запах: сырой камень, холодная пыль и что-то похожее на запах грозы ещё до первого грома.

Когда Аня включила свет, на краю последней страницы проступило влажное пятно. Бумага не была мокрой. Но слова над ним расплылись — только одна строчка, та, в которой говорилось о праве Кати выбирать.

Аня раскрыла тетрадь шире, дала странице высохнуть и переписала фразу рядом, крупнее прежнего.

Потом сложила все четыре тетради в матерчатый мешок и убрала на верхнюю полку платяного шкафа. Она не знала, кому они однажды понадобятся. Знала лишь, что теперь обязана их сохранить.

За стеной Катя во сне позвала:

— Мама.

Аня подошла к кроватке и долго сидела рядом. На этот раз ей не хотелось ничего объяснять. Она просто слушала, как дышит дочь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Кошмары

19 августа 1991 года. Утро.

В тетради Ани была страница, к которой она почти никогда не возвращалась. Бумага на ней помялась, словно её однажды сжали мокрой ладонью. Сверху стояла дата: 6 мая 1991 года.

Тогда Катя проснулась с криком ещё до рассвета.

Аня бросилась к кроватке и увидела, что девочка смотрит поверх её плеча. На обоях, где обычно лежала тень шкафа, расползалось другое пятно — тёмное и слишком подвижное. Оно тянулось к ребёнку длинными отростками, будто искало, за что ухватиться. Аня заслонила Катю собой. В тот же миг пятно исчезло, но кожу на предплечье обожгло холодом.

Утром остался след: три бледные полосы, параллельные, как от верёвок. Прикосновение к ним не причиняло боли. Страшнее было другое — Аня помнила, что видела эти полосы ещё до того, как проснулась.

В тот день она впервые рассказала профессору почти всё.

Андрей Владимирович Корнеев сидел на Воробьёвых горах, на их привычной скамейке. Ветер переворачивал страницы его записной книжки. Увидев Аню, он убрал карандаш за ухо.

— Вы выглядите так, будто не спали неделю.

— Почти не спала. Можно с вами поговорить? Только пообещайте не смеяться.

— Я редко смеюсь над тем, что людям страшно.

Катя возилась рядом с игрушечным зайцем. Профессор поставил сумку у ног и стал слушать.

Аня рассказала о снах, в которых за ней тянулись длиннопалые существа. О холоде, оставшемся на коже. О совпадениях между плачем дочери и собственными пробуждениями. О том, как однажды проснулась и увидела у кровати силуэт, а в тот же момент Катя протянула к нему руки — не испуганно, а с любопытством.

Он не перебивал. Лишь однажды попросил показать след на предплечье. Рассмотрел три полосы, сняв очки и снова надев их.

— Вы обращались к врачу?

— Обращалась. Мне сказали, что это раздражение. Может, действительно раздражение. Но от чего?

— Я не знаю, — ответил Корнеев.

Аня ждала других слов. Что она устала, что всё ей приснилось, что нужно больше отдыхать. Но профессор спросил:

— В котором часу девочка обычно начинает плакать?

— По-разному. Чаще после двух.

— И каждый раз вы помните сон?

— Почти каждый.

Он записал что-то в блокнот. Затем замолчал так надолго, что Аня подумала: разговор окончен.

— Я занимался явлениями, которые на первый взгляд не связаны с обычными законами природы, — сказал он наконец. — Приборы иногда улавливают колебания, происхождение которых мы не понимаем. Мне не нравится делать из этого выводы раньше времени.

— Вы хотите сказать, что Катя… излучает какие-то волны?

— Я хочу сказать, что прежде, чем произносить такие слова, нужно убедиться. И что ваши наблюдения могут оказаться важнее моих приборов.

— А пока я должна просто ждать, пока её заберут?

Профессор вздрогнул.

— Кто её заберёт?

Аня посмотрела в сторону детской дорожки. Катя, присев на корточки, внимательно следила за жуком на краю камня.

— Я не знаю. Потому и пришла к вам.

Корнеев долго смотрел на девочку. Аня заметила, что он не торопится с утешением. Это вызывало злость, но вместе с тем внушало доверие.

— Я не могу обещать вам защиту, — сказал он. — Я даже не могу объяснить то, что происходит. Но попробуйте замечать, что помогает ей успокоиться. Ваш голос? Свет? Присутствие других людей? Иногда важен не источник опасности, а то, почему она отступает.

— Когда я держу Катю на руках, ей лучше.

— Значит, начните с этого. И не оставайтесь одна, если ночи становятся тяжёлыми.

С тех пор Зинаида Петровна стала чаще оставаться у них по ночам — не как чудесная спасительница, а как человек, готовый посидеть рядом с измученной тревогой матерью. Она приносила домашний хлеб, проверяла, заперта ли дверь, и иногда пела Кате старую молитву. Аня не знала, действуют ли слова. Но голос соседки был ровным, руки — уверенными, а сама девочка под него засыпала быстрее.

В одну из таких ночей Аня проснулась от тишины. Катя спала; на стене не было чужих теней. Зинаида Петровна дремала в кресле, сжимая в ладони маленькую иконку.

У кроватки стоял Элиор.

Аня не увидела его — лишь слабое золотое мерцание в отражении оконного стекла. Ангел внимательно смотрел на ребёнка. Его рука почти касалась края одеяла, и он снова и снова удерживал её в воздухе. Он чувствовал тонкую дрожь золотой цепи, которая реагировала на чужое присутствие.

— Вы уже не одни, — прошептал он, хотя люди не могли его услышать.

Снаружи, внизу, стоял Кайден. От его плеча к окну тянулась холодная темнота, но он не переступал невидимую границу. Серебряного права входить у него больше не было.

— Тебе нельзя сюда, — сказал Элиор, не оборачиваясь.

— Я знаю закон, — ответил Кайден. — Ты сам напомнил мне, как мало он значит.

— Я защищаю её.

— А я пришёл узнать, чего она боится.

Элиор впервые повернулся к брату.

— Не приближайся.

— Вот и весь твой ответ, — сказал Кайден. — Запретить. Закрыть. Решить за неё.

Золотая цепь дрогнула. На секунду оба услышали короткий, едва различимый звук — будто ребёнок во сне произнёс слово, которого ещё не знал.

Кайден поднял голову. Элиор не отступил.

* * *

Аня перечитывала майскую запись на кухне, когда за окном заговорили о чрезвычайном положении. Радио перебивало передачи короткими сообщениями. В коридоре хлопнула дверь: кто-то из соседей торопливо уходил на улицу.

Она закрыла тетрадь и посмотрела на Катю. Девочка сидела под столом с игрушечным зайцем, тихо что-то напевая. Казалось, ей нет дела до взрослых страхов. Но вдруг Катя перестала петь и повернула голову в сторону прихожей.

— Мама, — сказала она, — не ходи.

Аня замерла. Дочь прежде произносила отдельные слова, иногда складывала короткие фразы, но сейчас голос её прозвучал слишком ясно и уверенно.

— Куда не ходить, Катюш?

Девочка показала на дверь.

На лестничной площадке послышались шаги. Медленные, тяжёлые. Шаги человека, который не сомневается, что ему откроют.

Аня осторожно поднялась. Положила тетрадь в шкаф, проверила, закрыт ли замок, и вернулась к дочери.

— Не бойся, — сказала она. — Я пока здесь.

Слово «пока» прозвучало само. И от него Ане стало страшнее, чем от шагов за дверью.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Частоты

Июль 1988 года. Москва.

В подвале старого дома было душно даже ночью. Тёплая вода капала с трубы над дверью, пахло пылью, медью и нагретой изоляцией. Арсений сидел перед осциллографом и смотрел на зелёную линию, которая уже четвёртый час упрямо повторяла один и тот же рисунок.

На столе лежала отцовская тетрадь. Сто четырнадцать страниц, заполненных тесным почерком: расчёты на полях, схемы без подписей, странные замечания среди формул. Отец умел объяснять сложные вещи простыми словами, но в последние годы писал так, словно боялся, что записи попадут в чужие руки.

«Граница не отделяет одно пространство от другого, — прочёл Арсений в который раз. — Она реагирует на обе стороны. Вопрос не в том, как пройти сквозь неё. Вопрос в том, почему она до сих пор выдерживает давление».

Арсений отодвинул тетрадь и потер лицо ладонями. Последние три года он возвращался к этой фразе почти ежедневно. Если бы отец был рядом, они наверняка спорили бы до утра. Но спросить было не у кого. Отец исчез, оставив только бумаги и несколько приборов, которые не значились ни в одном институтском каталоге.