Виноградная лоза для леди попаданки

Глава 1

Солнце Прованса в это время года — словно расплавленное золото, тягучее и ослепительное. Оно заливало холмы, раскрашивая виноградники в бесконечные оттенки изумруда, и врывалось в открытое окно такси вместе с запахом сухой лаванды и нагретой земли.

Я прислонилась лбом к прохладному стеклу, вдыхая этот густой, «вкусный» воздух. Казалось бы — отпуск, мечта любого сомелье. Неделя в туре по лучшим шато Юга Франции. Но внутри у меня, вместо заслуженного восторга, копошилась холодная, липкая горечь. Как испорченный тираж вина, который уже не спасти оклейкой.

«Твое здоровье, дорогая», — эхом прозвучал в голове голос моего мужа, Макса.

Перед глазами снова встало лицо бывшего мужа в тот день, когда я увидела на полке элитного бутика его новую линейку. Вино, над рецептурой которого я билась три года, задерживаясь в лаборатории винзавода до полуночи. Мой авторский купаж, мой идеальный баланс кислотности и танинов, рожденный из сотен литров испорченного материала и моих бессонных ночей. Он просто украл мою идею, пока я была ослеплена доверием.

— В семье всё лучшее мужу, Лена, — бросил он мне тогда, уходя. — Зачем тебе признание и слава? Ты просто технолог, наёмный рабочий, не более.

Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Всю жизнь я грезила не о кресле в лаборатории, а о собственных лозах. Представляла, как буду сама выбирать время сбора, как буду чувствовать сахаристость ягоды кожей, как в моих погребах будет рождаться истина, а не коммерческий продукт для супермаркетов.

— Мадам, мы приехали. Старые погреба аббатства Сен-Виктор, — голос водителя вырвал меня из тяжелых мыслей. — Экскурсия начнется через пять минут. Будьте осторожны, своды там очень древние.

Я кивнула, натягивая дежурную улыбку.

Внутри погребов царил благодатный холод и запах, который я узнаю из тысячи: смесь сырого камня, старого дуба и благородной плесени. Настоящий рай для технолога. Группа туристов ушла вперед, а я задержалась у огромной, покрытой вековой пылью бочки в самом дальнем углу.

Вдруг пол под ногами мелко задрожал. Сначала я подумала — землетрясение, но звук пришел сверху. Тяжелый, утробный гул.

— Эй! Выходите скорее! — крикнул кто-то вдали, но голос утонул в грохоте.

Потолок, сложенный из тяжелых каменных блоков, вдруг начал оседать. Прямо над моей головой расширилась трещина, похожая на молнию. Последнее, что я помню — это ослепительная вспышка боли и резкий, пронзительный запах скисшего вина. Уксус. Ужасный, дешевый уксус…

— Вставай, дрянная девчонка! Вставай, не смей разыгрывать обморок!

Резкий окрик хлестнул по ушам, как пощечина. Я попыталась вздохнуть, но легкие словно забило пылью. В голове колотило так, будто по ней били медным прессом.

Я открыла глаза и тут же зажмурилась. Вместо сводов французского погреба — яркое, агрессивное солнце. Вместо удобных кроссовок — тяжелые, грязные туфли с тупыми носами.

— Очнись, Изабелла! Ты не выплатишь мне долги, просто валяясь в пыли! — передо мной стоял мужчина. Жирный, в нелепом камзоле с засаленным воротником, он брызгал слюной, тряся какой-то бумагой. — Посмотри на свои виноградники! Это же позорище! Даже свиньи воротят нос от твоего пойла.

Я медленно села, опираясь руками о землю. Земля была сухой, каменистой… хорошая земля для винограда, мелькнуло в голове. Стоп. Какая Изабелла? Какой долг?

Я посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, с мозолями от поводьев, а не от лабораторных колб. На мне было странное платье из грубой ткани, с корсетом, который безжалостно сдавливал ребра.

— Где я? — мой голос прозвучал хрипло и незнакомо.

Мужчина расхохотался, и от него пахнуло перегаром и дешевым табаком.

— В своем разоренном гнезде, дорогуша! Поместье «Солнечный склон». Хотя я бы назвал его «Уксусная яма». Три месяца, Изабелла де Валуа. Ровно через три месяца, если ты не принесешь мне пятьсот золотых ливров, поместье отойдет мне за долги твоего покойного папаши. А ты… ну, я найду тебе применение на кухне в моем городском доме. Или в прачечной.

Он развернулся, тяжело переваливаясь с боку на бок, и направился к карете, запряженной парой лошадей. Настоящих лошадей!

Я поднялась, пошатываясь. Голова кружилась. Я обернулась и замерла. Позади меня стоял небольшой каменный дом с облупившейся штукатуркой и покосившейся крышей. А за ним, на склонах холма, раскинулись они. Виноградники.

Но боже мой, в каком состоянии! Лозы были похожи на узников концлагеря: нестриженые, заросшие диким вьюнком, с пожелтевшими, скрученными листьями. — Оидиум… — прошептала я, подходя к ближайшему кусту и касаясь белесого налета на листе. — Запущенная стадия грибка.

Я огляделась. Воздух здесь был чистым, без примеси бензина или смога. Время… судя по одежде и экипажу — век восемнадцатый, может, начало девятнадцатого. Магии я пока не видела, но что-то внутри подсказывало — я здесь всерьез и надолго.

Из дома выбежала пожилая женщина в чепце, прижимая руки к груди.

— Ох, госпожа Изабелла! Этот ирод Грюм опять вас довел? Не слушайте его, пойдемте в дом, я нацедила немного молока… оно чуть подкисло, но другого нет.

Я посмотрела на неё, потом на умирающие лозы, потом на свои новые руки.

«Ну что, Макс, — подумала я с внезапной, колючей яростью. — Технолог — это просто наемный рабочий? Посмотрим, что сможет технолог из будущего в мире, где даже не знают, как мыть бочки».

— Погоди с молоком, — я твердо посмотрела на женщину. — Как тебя зовут?

— Так Марта я, госпожа… Совсем память отшибло?

— Марта, веди меня в погреб. Мне нужно понять, сколько уксуса у нас осталось. Мы будем делать из него капитал.

Глава 2

Я сделала шаг к дому, но мир перед глазами опасно качнулся. Это было, кстати. Я схватилась за висок и нарочито громко охнула, оседая на руки подоспевшей Марте.

— Осторожнее, голубушка! — запричитала она, поддерживая меня. — Говорила я, не стойте на солнцепеке!

— Марта… — я посмотрела на неё расфокусированным взглядом. — У меня в голове… туман. Я помню свое имя, помню Грюма, но… всё остальное расплывается. Я не помню, где что лежит. Не помню лиц. Словно часть жизни стерли ластиком.

Марта испуганно округлила глаза:

— Ох, святые угодники! Память отшибло! Это все нервы да жара. Ничего, госпожа Изабелла, это пройдет. Доктор Легран говорил, такое бывает от потрясений. Я вам все напомню, все расскажу, вы только не волнуйтесь.

— Да… напомни, — я кивнула, выпрямляясь.

Легенда создана, теперь я могу задавать любые, даже самые глупые вопросы не вызывая подозрения.

— Скажи мне, Марта, кто занимался виноградниками после… после того, как дела пошли плохо? Неужели я сама?

— Вы? Скажете тоже! — фыркнула она. — Ручки-то белые марать. Жак там заправляет. Ну, как заправляет… После того как старый мэтр Николя сбежал от безденежья, батюшка ваш поставил Жака.

— Жака? — переспросила я.

— Ну да, Жака-конюха. Он парень крепкий, исполнительный. Батюшка сказал: «Вино топтать — ума не надо, силы нужны». Вот Жак и старается уже второй год.

У меня похолодело внутри. Конюх. Моим главным технологом работает конюх! Это объясняло многое, если не всё.

— Зови его, — скомандовала я. — Прямо сейчас.

— Сейчас? Но вы же едва на ногах…

— Марта! — мой голос хлестнул, как кнут. — Зови Жака.

Через пять минут мы стояли у тяжелых дверей подвала. Рядом переминался с ноги на ногу здоровенный детина лет двадцати пяти. Вид у него был виноватый, а от одежды разило странной смесью прокисшего вина и лошадиного пота. Руки у него были лопатами — идеальными для уборки навоза, но не для тонкой работы с суслом.

— Звали, госпожа? — пробасил он, теребя грязный фартук.

— Открывай, Жак, — кивнула я на двери.

Двери поддались с протяжным, ржавым стоном. Мы шагнули в темноту. С каждым метром вниз запах становился гуще. Для обычного человека это была просто вонь. Для меня — список улик преступления.

Уксус. Бреттаномицес (запах мокрой псины). Сероводород.

— Свети, — приказала я Жаку, который зажег факел.

Свет выхватил ряды пыльных бочек. Я подошла к ближайшей. Паутина, плесень на втулке. — Жак, — ласково спросила я, проводя пальцем по липкому дереву. — Скажи мне, когда ты мыл эти бочки в последний раз?

Детина почесал затылок:

— Дык… это. Батюшка ваш запрещали. Говорили: «Не смывай старый дух, в нем вся сила!». Я и не трогал. Только доливал, как велено.

— «Старый дух», — эхом повторила я, чувствуя, как дергается глаз. — Это не дух, Жак. Это бактериальная инфекция.

Я резко повернула кран. В ладонь плеснула мутная бурая жижа. Я лизнула каплю, игнорируя испуганный вздох Марты. Уксус. Но с фруктовым послевкусием. Исходный материал был хорош, но исполнение…

— А почему вино пахнет тухлыми яйцами, Жак? — спросила я, вытирая руку.

— Так я это… меда добавил, — радостно сообщил «винодел». — Оно киснуть начало еще по весне, ну я и бухнул туда меду, чтоб слаще было. А оно зашипело и завоняло. Я думал, это оно играет так.

Я закрыла глаза и досчитала до трех. Конюх добавил сахар (мед) в уже больное вино, вызвав вторичное брожение на диких дрожжах в грязной посуде. Классика катастрофы.

— Значит так, — я открыла глаза. — Жак, ты сильный парень?

— Ну… могу теленка поднять, — растерялся он.

— Отлично. Твоя сила нам понадобится. Потому что с завтрашнего дня ты забудешь всё, чему тебя учил мой отец. Ты будешь делать ровно то, что я скажу. Шаг влево, шаг вправо — выгоню. Понял?

— Понял, госпожа… А что делать-то? Лошадей запрягать?

— Нет. Вычищать это авгиево дерьмо, — Я повернулась к Марте. — Марта, у нас есть медный котел? Большой, закрытый?

— Котел? — служанка перекрестилась. — В прачечной был старый бак. Госпожа, вы пугаете.

— Не для стирки. Закрытый. С трубкой. Что-то, похожее на алхимический куб?

Марта испуганно перекрестилась.

— Господь с вами, госпожа! Какая алхимия? Батюшка ваш только карты любил, в магию не лез.

«Значит, дистиллятора нет», — подытожила я. — «Придется искать кузнеца. Уксус перегнать нельзя, но если в дальних бочках процесс скисания только начался… Если там остался спирт… Я могу сделать бренди. Или хотя бы виноградный спирт для крепления. Это валюта. Спирт не портится».

— Идем наверх, — бросила я. — Здесь дышать нечем.

Мы вышли во двор, залитый предзакатным солнцем. После подвальной сырости жара ударила в голову. Живот предательски заурчал. Тело Изабеллы было молодым, но истощенным. Ей нужно было топливо.

— Что у нас с едой? — спросила я, оглядывая свои владения.

Покосившийся забор, куры, лениво копошащиеся в пыли, и тощий сарай, откуда доносилось мычание.

— Да вот… хлеб есть, вчерашний. И молоко, — Марта виновато развела руками. — Только оно опять того… скисло. Жара ведь. Коровы доятся исправно, а хранить негде. Ледник растаял еще весной. Свиньям отдаем.

Я замерла.

— Свиньям? Вы отдаете молоко свиньям?

— Так пропадает же! — чуть не плача оправдывалась старушка. — Творог делаем, но он горький выходит, никто не покупает.

Я быстрым шагом направилась к сараю. Внутри пахло навозом и теплым, парным молоком. В ведрах стояла белая жидкость, уже начавшая расслаиваться. Я сунула палец в ведро, попробовала. Жирное. Плотное. Сладковатое, с легкой кислинкой. Такое молоко в моем мире продавали в фермерских лавках по цене крыла самолета.

— Марта, — я обернулась к ней. — А сычуг у нас есть?

— Чего?

— Желудок телячий. Сушеный. Или рассол с него?

— А, закваска? — просветлела она. — Есть, конечно. Мельник телёнка резал на прошлой неделе, я выпросила кусок, засолила. Только зачем вам?

В моей голове начал складываться пазл. Вино — это долгие деньги. Виноград нужно вылечить (я вспомнила белый налет на листьях — оидиум, нужна сера!), собрать, дать перебродить, выдержать. Это минимум полгода до первых продаж. А Грюм придет через три месяца.

Мне нужны «быстрые деньги». Оборотный капитал. Прямо сейчас.

— Слушай меня внимательно, — я схватила Марту за плечи. — С этого дня мы не выливаем ни капли молока. И свиньи переходят на диету из помоев.

— А что же мы будем делать, госпожа?

— Мы будем делать деньги, Марта. Мы будем варить сыр. Не тот кислый творог, который вы привыкли есть. Мы сделаем моцареллу.

Служанка смотрела на меня как на умалишенную. Слово «моцарелла» явно звучало для нее как заклинание вызова демона.

— Завтра с утра, — продолжила я, чувствуя прилив энергии, которого не ощущала уже полгода, с того самого дня предательства Макса. — Ты найдешь мне серу. Желтый порошок, которым окуривают бочки. Если нет у нас — купи в деревне. Продай мои платья, украшения, что угодно, но достань серу.

— Платья?.. — ахнула она.

— Да, у меня же должно быть много платьев. Второе: мне нужна зола и много кипятка. Мы вымоем погреб так, чтобы там можно было оперировать.

— Кого… оперировать?

— Неважно. Просто вымоем. И третье. — Я посмотрела на свои тонкие, аристократические пальцы, на которых уже виднелась грязь. — Узнай, кто здесь поблизости самый богатый и самый привередливый землевладелец. Тот, у кого есть деньги, но нет хорошего вина.

— Так это… герцог Себастьян, — пробормотала Марта. — Сосед наш, за холмом. Только он нелюдим, госпожа. Говорят, проклят он. И отца вашего покойного терпеть не мог. Даже собак спускал, когда батюшка к нему за деньгами ездил.

— Отлично, — я хищно улыбнулась. — Значит, у него есть деньги и характер. Идеальный клиент.

Я развернулась и пошла в дом. Голова кружилась, но теперь не от страха, а от азарта. Макс сказал, что я всего лишь технолог? Наемный рабочий? Ну что ж. Технолог Елена умерла под завалами французского шато. Здесь есть только Изабелла. И она собирается сделать из этого уксусного болота золотую жилу. Даже если для этого придется продать кружева и своими руками вычищать плесень из бочек.

— Марта! — крикнула я уже с порога. — И найди мне штаны! В этом корсете я не могу нормально дышать, а мне завтра нужен весь объем легких!

Глава 3

Дом встретил меня тишиной, какая бывает только в музеях или склепах. Огромный холл, когда-то, видимо, величественный, сейчас напоминал декорацию к фильму о призраках. Сквозь высокие стрельчатые окна падали косые лучи заходящего солнца, в которых лениво плавали мириады пылинок.

Под ногами скрипел паркет — старый, рассохшийся, местами потемневший от сырости. На стенах висели гобелены, но краски на них так выцвели, что сцены королевской охоты превратились в серо-бурые пятна.

— А ну, не стойте истуканами! — шикнула Марта куда-то в темноту коридора. — Госпожа вернулась!

Из сумрака, шаркая ногами, выплыли две фигуры. Первым показался старик, согнутый почти пополам, с лицом, похожим на печеное яблоко. В руках он сжимал грязную садовую лопатку, словно оружие.

— Это Пьер, наш садовник, — представила Марта, повысив голос. — Глуховат он, госпожа. Зато розы его любят. Ну, те, что козы не сожрали.

Следом вышла полная женщина в переднике, густо присыпанном мукой. Она вытирала красные руки о тряпку и смотрела на меня с опаской. — А это Агата, кухарка наша. Готовит она… сытно. Когда продукты есть.

— Доброго здоровья, мадемуазель Изабелла, — прошамкал Пьер. — А я думал, Грюм вас того… в долговую яму уволок.

— Типун тебе на язык, старый пень! — замахнулась на него Агата, но в ее глазах я увидела то же самое — страх и жалость.

Они смотрели на меня как на обреченную. Как на фарфоровую куклу, которая вот-вот разобьется.

— Я никуда не ухожу, — твердо сказала я, оглядывая их. — И дом этот мы никому не отдадим. Агата, нагрей воды. Много воды. Я хочу смыть с себя эту грязь. И приготовь ужин из того, что есть. Хоть луковую похлебку. Мне нужны силы.

Слуги переглянулись. Видимо, прежняя Изабелла просила не «силы», а нюхательную соль.

Пока Агата гремела ведрами, Марта повела меня на второй этаж. Мы прошли мимо широкой лестницы, украшенной резными перилами, в портретную галерею. Я остановилась напротив большого холста в тяжелой золоченой раме. Золото местами облупилось, обнажая гипс, но портрет сохранился неплохо.

На меня смотрел мужчина лет сорока. Красивый, породистый, с тонкими усиками и беспечной улыбкой человека, который никогда в жизни не держал в руках ничего тяжелее бокала или карт.

— Батюшка ваш, граф Анри де Валуа, — вздохнула Марта, крестясь. — Царствие ему небесное, хоть и грешник был великий.

— Как он умер? — спросила я, вглядываясь в нарисованные глаза. В них не было жесткости, только какая-то детская безответственность. — Марта, я помню только, что его не стало внезапно.

— Да как… За столом и умер. В игорном доме в Авиньоне, — Марта понизила голос, словно боялась, что граф услышит. — Говорят, ему карта не шла весь вечер. Он поставил сначала урожай будущего года, потом фамильные драгоценности вашей матушки, а в конце — закладную на поместье. И когда вскрыли карты… у него сердце и разорвалось. Грюм тогда сгреб все бумаги со стола, перешагнул через тело и сказал, что теперь долг на вас.

Я стиснула зубы. Типично. Слабый мужчина, который решил свои проблемы самым простым способом — умерев, и свалил все на плечи дочери.

— А семья? Неужели у нас никого нет? — спросила я. — В тумане памяти всплывает имя… Софи? Моя сестра?

— Софи-то? — Марта махнула рукой. — Есть, как не быть. Старшая ваша. Только толку от нее, как от козла молока. Выскочила замуж за торговца сукном в Лионе еще три года назад. Человек он богатый, но прижимистый, каждую монету считает. Когда батюшка умер, Софи прислала письмо — мол, скорблю, молюсь, но денег не дам, у самой муж строгий, лишнего су не выпросишь. Отрезанный ломоть она, госпожа. Вы тут одна куковали.

— Одна… — повторила я.

— Вы же, голубушка, всегда не от мира сего были, — продолжала причитать Марта, открывая дверь в мою спальню. — Все с этюдником по холмам бегали, цветочки рисовали. Пели так красиво, тоненько, как птичка, аж сердце замирало. А дел хозяйских чурались. Чуть что не так — сразу в слезы или в обморок. Вот и сегодня, когда Грюм приехал, вы как стояли во дворе, так и рухнули навзничь. Я уж думала — всё, преставились. А вы встали… другая какая-то. Глаза колючие, голос стальной.

Она замолчала, словно испугавшись своей откровенности.

— Ванну я велела в комнату поставить, госпожа. Медную. Сейчас воды наносят.

Комната Изабеллы была под стать хозяйке: вся в пастельных тонах, с кружевными занавесками и множеством милых, бесполезных безделушек. На столике у окна лежали засохшие акварели и лютня с порванной струной. Я подошла к высокому напольному зеркалу и впервые толком рассмотрела себя.

Из зазеркалья на меня смотрела незнакомка. Совсем юная, лет двадцати. Слишком худая — ключицы торчат так, что можно изучать анатомию. Кожа бледная, почти прозрачная, без намека на загар. Светлые густые волосы, сейчас растрепанные и присыпанные подвальной пылью, падали на плечи тяжелыми волнами. Огромные голубые глаза, в которых раньше, наверное, плескалась романтическая меланхолия, теперь смотрели цепко и оценивающе.

— Ну здравствуй, Изабелла, — прошептала я, касаясь своего отражения. — Прости, что выселила тебя. Но с твоим характером ты бы здесь не выжила. А мы выживем.

Дверь скрипнула, и Пьер с Агатой, кряхтя, внесли большую медную ванну. Следом потянулась вереница ведер с горячей водой. Комнату наполнил пар и запах лавандового мыла — грубого, домашнего, но сейчас казавшегося мне ароматом от «Шанель». Когда дверь за слугами закрылась, я сбросила грязное, неудобное платье, с шипением расшнуровала ненавистный корсет, оставив на ребрах красные полосы, и погрузилась в воду.

Горячая вода обняла тело, смывая напряжение дня, запах уксуса и страх. Я закрыла глаза. На секунду мне показалось, что стоит их открыть — и я увижу белый кафель своей квартиры, услышу гул холодильника и шум машин за окном. Что это всё — бред, кома, галлюцинация мозга под завалами шато.

Я резко открыла глаза. Нет. Потрескавшаяся лепнина на потолке. Мерцание свечей в канделябре. Медная ванна, в которой вода быстро остывала — здесь нет бойлера.

Я провела мокрой рукой по краю ванны. Металл был реальным. Боль в мышцах была реальной. И этот старый дом, скрипящий на ветру, как старый корабль, тоже был реальным.

Я набрала в пригоршню воды и плеснула в лицо. Макс украл мою жизнь. Украл мою работу. Мой купаж. Он думал, что я — ничто без его денег и завода. А судьба, или Бог, дал мне второй шанс. Да, это не современная лаборатория с хроматографами. Это развалина XVIII века. Но это МОЯ развалина. Здесь нет Макса. Нет совета директоров. Нет маркетингового отдела, который требует «послаще и попроще». Здесь есть земля. Есть виноград. И есть я.

Я поднялась из воды, чувствуя, как дрожь от холода сменяется странным жаром внутри.

— Марта! — крикнула я, заворачиваясь в простыню, которая служила полотенцем. — Неси ужин! И найди мне бумагу и перо. Я буду рисовать.

— Цветочки, госпожа? — робко заглянула служанка, приоткрыв дверь.

— Нет, Марта. Я буду рисовать схему нового перегонного куба. И план захвата рынка.

Я подошла к окну. За ним, в темноте, угадывались очертания холмов. Моих виноградников. — Ты станешь великим, «Солнечный склон», — прошептала я в темноту. — Или я не Лена... то есть, не Изабелла де Валуа.

Глава 4

Утро началось с абсурдной комедии. Моим противником были штаны.

— Господи Иисусе, мадемуазель, срамота-то какая! — причитала Марта, закрывая лицо ладонями, но явно подглядывая сквозь растопыренные пальцы. — Если кюре узнает, нас всех предадут анафеме! Женщина в мужском платье!

Я стояла перед зеркалом и скептически разглядывала свое отражение. Жак откопал в своих запасах какие-то старые бриджи, которые были размера на три больше моего. Грубая шерсть топорщилась, пояс пришлось обмотать верёвкой дважды. Я выглядел не как винодел, а как сбежавший каторжник-неудачник.

Я развязала веревку, и штаны с шорохом упали на ноги. Марта облегченно выдохнула.

— Ты права, Марта. Для работы в поле я сошью себе нормальные брюки. Сама. Вечером. А сейчас мне нужно выглядеть прилично, а не как пугало. Неси платье.

— Голубое, с кружевами? — обрадовалась служанка.

— Нет. Самое простое. И убери эти чертовы нижние юбки. Мне нужно платье с самой легкой юбкой, в котором я смогу залезть на телегу и не задохнуться.

Через десять минут я была готова. Темно-синее платье из плотного кроя сидело строго, но достойно. Без корсета дыхание было легче, а волосы я заплела в тугую косу, чтобы не лезли в лицо.

Я вышла во двор. Солнце уже пекло немилосердно. Август. Судя по сухой, выжженной траве и стрекоту цикад, сейчас начало августа. Внутри меня включается таймер обратного отсчета. Виноград уже прошел стадию veraison — ягоды начали наливаться цветом. Это значит, что до сбора урожая у меня четыре, максимум пять недель.

Один месяц. За этот месяц мне нужно:

1. Вылечить лозы от оидиума.

2. Отмыть и окурить бочки.

3. Найти оборудование.

— Жак! — крикнул я. — Открывай давильню.

Пристройка за сараем, гордо именуемая «винодельней», встретила нас запахом плесени и мышиного помета. Я медленно шла вдоль стен, касаясь пальцами оборудования. Всё было хуже, чем я думала. Дробилка для винограда — сгнила. Валики, которые должны мять ягоду, рассохлись и потрескались. Чан для брожения — рассохся, щели такие, что палец пролезет. Если залить туда сусло, оно вытечет за час. Но главным разочарованием был пресс.

Он стоял в углу, как скелет доисторического зверя. Дубовая станина перекосилась. Металлический винт — сердце пресса — был покрыт толстым, рыжим слоем ржавчины. Я попыталась провернуть рукоять. Ни на миллиметр.

— Мертв, — констатировала я, отряхивая ржавчину с ладоней. — Винт закис намертво. Корзина гнилая.

— Так мы это… ногами давили, госпожа, — подал голос Жак, стоявший у дверей. — В чанах.

— Ногами? — я обернулась. — Жак, ногами ты будешь капусту топтать. Чтобы получить качественное сусло, мне нужен деликатный отжим. Мне нужен «самотек» и чистый сок, а не месиво из грязи и пота. Без пресса мы не справимся с урожаем. Ягоды просто сгниют в кучах.

Я вышла на улицу, щурясь от солнца.

— Значит нам ещё и пресс нужен. И причём срочно. Купить новый мы не можем — у нас ни гроша. Сделать — не успеем. Я повернулась к конюху: Жак, вчера Марта мне сказала, про некого герцога Себастьяна, у которого самое богатое хозяйство в округе. У него есть нормальное, качественное оборудование?

Жак и подошедшая Марта переглянулись.

— У де Монмирая то? У него всё лучшее. И прессы, и подвалы, и кузница своя. Только…