Виноградная лоза для леди попаданки
Хочу ли я назад? К кондиционерам, интернету и горячей воде? Безумно. Но хочу ли я вернуться к той себе? К женщине, которую предали, унизили и списали со счетов? Здесь, в этом грязном, пахнущем навозом и историей восемнадцатом веке, я чувствовала себя… живой. Впервые за годы. Здесь от моих решений зависело всё. Не от совета директоров, не от маркетингового плана, а от меня.
— К черту рефлексию, — я резко села на кровати, отбрасывая одеяло. — Мысли о высоком не оплатят векселя Грюма.
Я оделась быстро — мои бархатные штаны уже стали привычной второй кожей —и направилась вниз. Желудок требовал еды, а план требовал действий.
У подножия лестницы я замерла. Из кухни, дверь в которую была приоткрыта, доносились приглушенные голоса.
— …говорю тебе, Агата, не к добру это, — шептала Марта. Голос у неё дрожал. — Ты посмотри на глаза её. Были — как небо, поволокой подернутые, блаженные. А сейчас? Сталь!
— И то правда, — отозвалась Агата, гремя посудой. — Изабелла наша, голубушка, тяжелее кисти для рисования в руках сроду ничего не держала. А эта? Бочки драила, как заправский матрос! Откуда знания-то? Откуда сила в руках? Будто бес в неё вселился.
— Тсс! — шикнула Марта. — Я вот что вспомнила. Помнишь, лет пять назад в городе, у портнихи мадам Жюли, дочка зимой на льду поскользнулась? Головой сильно ударилась, три дня в горячке лежала. — Ну? — Так очнулась — сама не своя! Начала по-латыни шпарить, хотя грамоте не училась. Люди болтали — подменили её. И случилось то аккурат в полнолуние.
Марта понизила голос до зловещего шепота:
— А наша-то, Изабелла, тоже в аккурат после полнолуния упала. Как Грюм приехал, так она и рухнула. Может, душу её ангелы забрали, а тело… того? Дьявол занял?
У меня по спине пробежал холодок. Народный фольклор — страшная сила. Если слухи о «одержимости» выйдут за пределы кухни и дойдут до местного кюре, меня могут ждать проблемы посерьезнее долгов. Костер инквизиции, конечно, вряд ли, век уже просвещенный, но вот сумасшедший дом — вполне.
— Да будет вам языками чесать, старые перечницы! — раздался басистый голос Жака. — Бес, подменыш… Скажете тоже. Просто жизнь прижала. Когда тебе говорят, что через три месяца ты пойдешь по миру, тут не только бочки мыть начнешь — летать научишься. Хозяйка просто ум взяла в руки. Батюшка помер, надеяться не на кого. Вот она и повзрослела. Разом.
«Спасибо, Жак», — мысленно поблагодарила я конюха. — «Ты заслужил премию. Когда у нас появятся деньги».
Я громко топнула ногой по ступеньке и распахнула дверь кухни. Разговоры мгновенно смолкли. Агата уронила половник, Марта вжалась в угол, крестясь украдкой.
— Доброе утро, — громко и четко произнесла я, проходя к столу. — Слышу, вы тут мою биографию обсуждаете?
Слуги молчали, потупив взор.
— Так вот, чтобы не было никаких «бесов» и «полнолуний», — я обвела их жестким взглядом. — Запомните раз и навсегда. Я годами молчала. Я читала книги в библиотеке отца, пока вы думали, что я рисую цветочки. Я изучала химию, агрономию и механику. Я знала, что этот день настанет, потому что видела, как отец ведет дела. И теперь, когда мы на краю пропасти, я просто перестала притворяться кисейной барышней. Вам понятно?
— Да, госпожа… Понятно, — пролепетала Марта. — Вы уж простите нас, дур старых…
— Бог простит. А мне нужно не прощение, а работа. Агата, где сыр?
— В погребе, в рассоле, как велели, — кухарка засуетилась. — Остыл, крепкий стал.
— Отлично. — Я потерла руки. — Доставайте маленькие кадки, те, что для масла. Выкладывайте моцареллу слоями, сверху листья винограда положите, для красоты. Мы едем делать бизнес. Жак, запрягай!
Через час мы уже тряслись в телеге по дороге к городу. В ногах у меня стояли три небольшие кадушки с белоснежными шариками сыра, прикрытыми влажной тканью. Я нервничала. Одно дело — командовать слугами, которые знают тебя с пеленок. Другое — выйти на реальный рынок с неизвестным продуктом и под фамилией, которая здесь является синонимом мошенничества.
— Куда мы едем, госпожа? — спросил Жак, правя лошадью.
— В лучшую таверну города. Где собираются те, у кого есть деньги на вино, а не только на эль. Как она называется?
— «Золотой Фазан», — ответил Жак. — Там хозяин, мэтр Буше… крутой мужик. К нему дворяне заезжают. И сам мэр обедает. Только…
— Что?
— Не любит он ваш род, госпожа. Ох, не любит. Батюшка ему тоже денег должен остался за карточный долг.
— Прекрасно, — я усмехнулась, хотя внутри все сжалось. — Значит, начнем с самого сложного. Если я смогу продать сыр врагу, я смогу продать его кому угодно.
Город встретил нас шумом, запахами нечистот и жареного мяса. «Золотой Фазан» выглядел внушительно: двухэтажное здание из добротного камня, с широкими окнами и вывеской, на которой красовалась жирная позолоченная птица.
— Жди здесь, — скомандовала я Жаку, спрыгивая с телеги. Я взяла одну из кадушек — тяжелую, влажную — и поправила воротник рубашки. Мои штаны вызывали косые взгляды прохожих, но я шла с такой уверенностью, будто это последний писк парижской моды.
Я толкнула тяжелую дверь. Внутри было прохладно и сумрачно. Пахло чесноком, розмарином и старым деревом. Народу было немного — время еще раннее, до обеда далеко. За массивной дубовой стойкой протирал стаканы грузный мужчина с лысиной, блестевшей в свете ламп, и густыми усами, похожими на щетку для обуви.
Я подошла к стойке и с грохотом поставила кадку перед ним. Мужчина медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по моим штанам, по лицу и остановился на моих глазах. Узнавание сменилось презрительной гримасой.
— Валуа, — выплюнул он эту фамилию, как косточку. — Я думал, у вас хватит совести не появляться в моем заведении. Или ты пришла отработать долг папаши на кухне? Посудомойки мне нужны, но я не беру воровок.
— Я пришла не просить, мэтр Буше, — спокойно ответила я, глядя ему в глаза. — Я пришла предложить вам сделку, которая сделает вашу таверну единственным местом в провинции, где подают это.
— Это? — он пренебрежительно кивнул на кадку. — Что там? Очередные крапленые карты? Или прокисшее молоко от ваших тощих коров?
— Открой, — я кивнула на крышку. — И попробуй. Если скажешь, что это дрянь — я уйду и больше никогда не переступлю этот порог. А долг отца… — я сделала паузу, — я выплачу его с первой прибыли.
Буше хмыкнул, вытирая руки о полотенце. В его глазах читался скепсис, смешанный с любопытством. Он, не торопясь, протянул руку к крышке кадки.
— Ну давай глянем, чем нынче торгуют банкроты.
Глава 9
Мэтр Буше, снял крышку с кадки так, словно ожидал, что оттуда выпрыгнет ядовитая змея. Внутри, в мутноватом рассоле, плавали белые глянцевые шарики. Он брезгливо потыкал один из них толстым пальцем.
— Это что еще за яйца? — буркнул он. — Вареные?
— Это не яйца, мэтр. Это «Формаджио ди Латте», — я намеренно использовала итальянский манер, чтобы придать товару загадочности. — Нежнейший молодой сыр. Моцарелла.
— Моца… чего? — он нахмурился. — Звучит как название болезни.
— Звучит как название деликатеса, который подают к столу короля Неаполя, — соврала я, не моргнув глазом. — Дайте мне нож и кусок вашего лучшего хлеба. И, если есть, немного сушёного базилика.
Буше, все еще глядя на меня с подозрением, кивнул служанке. Та принесла доску, нож и ломоть свежего каравая. В таверне повисла тишина. Посетители — пара торговцев и несколько солдат — с интересом наблюдали за представлением. «Дочь графа-банкрота в штанах пытается продать что-то съедобное». Шоу, достойное аншлага.
Я достала один шарик. Он был упругим, влажным и пах свежими сливками. Одним движением я разрезала его. На срезе выступила «молочная слеза». Положила ломтик на хлеб. Сверху немного базилика. — Пробуйте, — я подвинула доску к нему.
Буше медлил. Он явно боролся с желанием вышвырнуть меня и любопытством чревоугодия. Наконец, любопытство победило. Он взял хлеб и отправил в рот.
Я считала про себя секунды. Один. Он жует, лицо напряженное, ждет подвоха (кислоты, горечи). Два. Напряжение уходит. Брови ползут вверх. Три. Он сглатывает и смотрит на оставшийся в кадке сыр уже совсем другим взглядом. Взглядом хищника.
— Хм, — выдавил он. — Не кисло.
— Не кисло? — я усмехнулась. — Мэтр, это вкус чистого молока. Сливочный, мягкий. Он тает во рту. Представьте, как это пойдет под ваше белое вино? Или с помидорами— черт, помидоры уже завезли в Европу? Вроде да, но они еще диковинка… ладно, не рискуем. — или просто с зеленью и чесноком?
— Текстура… необычная, — пробормотал он, беря еще один кусочек уже без приглашения. — Упругая, но мягкая. Как девичья грудь, прости Господи.
По залу прошел смешок. Я пропустила сальность мимо ушей. Главное — он на крючке.
— Сколько? — спросил он, вытирая усы. — За все три кадки.
— Пятьдесят ливров, — назвала я цену, взятую с потолка, но звучащую солидно.
Буше поперхнулся и расхохотался. Его живот трясся под грязным фартуком.
— Пятьдесят? За ведро творога? Ты в своем уме, девка? Твой папаша был плутом, но ты его переплюнула! Я дам тебе десять. И то — из жалости к твоему убогому виду.
— Десять — это цена дров, которые пошли на нагрев молока, — холодно парировала я. — Этот сыр варится по сложной технологии. Он свежий. Его сделали сегодня утром. Я начала закрывать крышку кадки. — Если вам не нужно эксклюзивное блюдо, я поеду к мэру. Говорят, его жена любит удивлять гостей. Думаю, она оценит новинку.
Это был блеф. К мэру меня бы и на порог не пустили. Но упоминание конкуренции всегда работает безотказно.
— Стоять! — рявкнул Буше, хлопнув ладонью по стойке. — К мэру она собралась… Ишь ты, прыткая. Он прищурился. — Двадцать ливров. И мы в расчете за… скажем, десятую часть долга твоего отца.
— Нет, — отрезала я. — Мухи отдельно, котлеты отдельно. Долг отца — это старая история, и мы обсудим ее, когда я встану на ноги. А сейчас мы говорим о покупке товара. Мне нужны деньги. Наличные. Прямо сейчас.
— Ты смеешь ставить мне условия? В моей таверне? — он навис надо мной.
— Я смею предлагать вам выгоду, — я выдержала его взгляд, не отступив ни на шаг. — Вы купите это за тридцать. Продадите гостям порциями — заработаете сто. Вы умный человек, мэтр Буше. Вы не упустите прибыль из-за старых обид.
Он смотрел на меня, сопя как паровоз. В его голове скрипели шестеренки калькулятора. Жадность боролась с гордостью. Жадность победила.
— Двадцать пять, — буркнул он. — И ты привозишь мне еще, если пойдет.
— Тридцать, — улыбнулась я. — И я обещаю, что первую неделю буду поставлять только вам. Эксклюзив. Весь город будет знать, что «Моцарелла» есть только в «Золотом Фазане».
Эксклюзив — волшебное слово. Буше крякнул, но полез в кошель на поясе. Он отсчитал монеты — тяжелые, серебряные — и с грохотом высыпал их на стойку.
— Тридцать. Забирай. Но если хоть один клиент пожалуется, что у него живот скрутило — я тебя лично в этой кадке утоплю.
— Не пожалуется. Приятного аппетита, мэтр.
Я сгребла монеты в карман жилетки. Их тяжесть была приятнее любого комплимента. Это была не просто валюта. Это была моя первая победа. Мое первое доказательство, что я существую в этом мире не как жертва.
Я развернулась и пошла к выходу. Жак, заглядывавший в дверь, смотрел на меня как на святую, сотворившую чудо.
— Жак, грузи пустые кадки, — бросила я ему на ходу. — И поехали.
— Куда, госпожа? Домой?
— Нет. На рынок. Нам нужно купить мясо, муку и… — я похлопала по звенящему карману, — нормальную еду. Сегодня у нас будет пир. А завтра… завтра мы начнем гнать спирт.
Когда мы отъехали от таверны, Жак, не выдержав, спросил:
— Госпожа… Вы что, правда ведьму в себе носите? Буше удавится за медную монету, а вы с него тридцать серебряных стрясли!
— Это не магия, Жак, — я подставила лицо ветру, чувствуя невероятную легкость. — Это маркетинг. И хороший продукт. Но главное — это только начало.
Глава 10
Тот вечер в «Солнечном склоне» запомнили надолго. Впервые за полгода из кухни пахло не пустой капустной похлебкой, а жареным мясом и свежим хлебом. Агата, раскрасневшаяся и счастливая, колдовала у очага, нарезая купленную на рынке говядину крупными ломтями.
Мы сидели за длинным деревянным столом — я, Марта, Жак, Пьер и Агата. Сословные границы стерлись. Сегодня мы были не госпожой и слугами, а командой пиратского корабля, который захватил первую добычу.
Я мысленно подвела баланс, пока Агата разливала похлебку. Из тридцати серебряных ливров, которые я с боем выбила из Буше, мы потратили на рынке десять. Цены кусались. Хорошая говядина стоила как крыло самолета (четыре ливра за кусок!), белая мука и оливковое масло тоже были удовольствием не для бедных. В итоге в моей шкатулке лежало двадцать ливров. Это была хорошая сумма — хватит на пару недель сытой жизни, но не более. Деньги в этом мире таяли так же быстро, как и в моем.
— За хозяйку! — гаркнул Жак, поднимая кружку с разбавленным вином (тем самым, скисшим, но с сахаром оно шло лучше). — Ей-богу, когда вы этому Буше цену назвали, я думал, он вас этой кадкой пришибет. А он заплатил! Тридцать монет за сыр!
— Это потому что я продала ему не еду, Жак, а престиж, — я отломила кусок хлеба, макая его в драгоценный мясной сок. — Но сыр — это мелочь. Завтра у нас второй этап. Самый важный. Завтра мы будем добывать огонь из воды.
Слуги переглянулись, но уже без прежнего ужаса. Сыр они видели, деньги видели, мясо ели. Теперь они верили, что я могу добыть хоть луну с неба.
На рассвете двор превратился в химическую лабораторию. Жак привез от кузнеца заказ — тяжелый, блестящий на солнце медный шлем и змеевик. Бертран постарался на славу: шлем идеально сел на горловину нашего старого стирального бака. Мы замазали щели тестом (глины под рукой не было, а тесто — отличный герметик, старый дедовский способ).
— Ну, с Богом, — перекрестилась Марта, глядя на эту конструкцию, похожую на пузатого медного идола.
Мы залили в бак первую партию адской смеси — скисшее вино, остатки бродившего сусла, всё, что нашли в подвале. Жак развел огонь. Я ходила вокруг «аламбика», проверяя температуру трубки рукой.
— Главное — не перегреть, — бормотала я себе под нос. — Спирт кипит при 78 градусах. Вода — при 100. Нам нужно удержать температуру посередине, чтобы спирт полетел, а вода и сивуха остались.
— Чего вы шепчете, госпожа? — опасливо спросил Пьер. — Заклинание?
— Физику, Пьер. Физику.
Через сорок минут трубка — та самая «лебединая шея» — стала горячей. Послышалось характерное шипение внутри.
— Жак, воду! — крикнула я.
Жак начал подливать ледяную колодезную воду в бочку, где прятался змеевик.
И вот оно случилось. Из носика змеевика в подставленную стеклянную банку упала первая капля. Прозрачная, как роса. Потом вторая. Третья. Побежала тонкая, неуверенная струйка.
По двору поплыл запах. Резкий, бьющий в ноздри, но чистый. Запах эфира, ацетона и лака. Жак, стоявший рядом с кружкой, дернулся было подставить её под струю.
— Стоять! — я ударила его по руке. — Ты что, ослепнуть хочешь?
— Так это... Самое крепкое пошло!
— Самое ядовитое, — отрезала я. — Это «головы», Жак. Метиловый спирт, ацетон, эфиры. Выпьешь это — и поминай как звали. Печень откажет, глаза лопнут. Это мы собираем отдельно.
Я нацедила примерно пол-литра этой адской жидкости в отдельную бутыль. Запах стал мягче. Ушла резкость, появилась хлебная, виноградная нотка.
— А вот теперь, — я сменила банку на чистую, — пошло «сердце». Тело напитка.
Струйка стала увереннее. Я сунула палец под струю, лизнула. Обожгло язык, но приятно. Градусов семьдесят, не меньше. Чистый виноградный дистиллят. Бренди. Чача. Граппа. Называть можно как угодно, но это было золото.
— Ну-ка, — я набрала немного в ложку и поднесла зажженную лучину. Жидкость вспыхнула ровным синим пламенем. Слуги ахнули.
— Огненная вода... — прошептала Марта. — Истинный огонь.
— Это, друзья мои, наши чистые бочки, — сказала я, глядя на пламя. — Этим спиртом мы вымоем всю плесень, всю заразу, что живет в дереве. Ни один грибок не выживет. А то, что останется — разбавим водой, настоим в дубе, и через год это будет стоить сундук золота.
К вечеру мы перегнали почти всё скисшее вино. У нас было три ведра отличного спирта и бутыль ядовитых «голов» для технических нужд. Я валилась с ног от усталости. Лицо закоптилось, руки пахли брагой, но я была счастлива.
Я сидела на крыльце, глядя на закат. Впервые за эти дни я чувствовала, что контролирую ситуацию. У меня есть деньги от сыра. У меня есть спирт для дезинфекции. У меня есть команда, которая смотрит на меня с обожанием.
В ворота постучали. Не громко, властно, как Грюм, а вежливо, но настойчиво. Жак пошел открывать. Во двор въехал всадник. В ливрее цветов герцога де Монмирая.
Сердце пропустило удар.
Всадник спрыгнул с коня и подошел ко мне. Он держал в руках небольшой свиток, скрепленный сургучной печатью.
— Мадемуазель де Валуа? — спросил он, с трудом скрывая удивление при виде моих штанов.
— Она самая.
— Послание от Его Светлости.
Он вручил мне свиток, козырнул и вскочил в седло. Я сломала печать. Пальцы дрожали. Развернула плотную бумагу. Почерк был резким, острым, летящим.
«Мадемуазель, Мой управляющий доложил, что в таверне "Золотой Фазан" подают нечто, что вы называете сыром, и что это "нечто" вызывает ажиотаж. Я не привык доверять слухам, но я привык доверять своему вкусу. Если вы не боитесь, пришлите образец в замок. P.S. Кузнец Бертран передал, что вы обещали ему "огненную воду" за работу. Он ждет. Я тоже жду. Удивите меня. Себастьян де Монмирай»
Я опустила письмо и рассмеялась.
— Жак! — крикнула я. — Готовь лучшую бутылку! Мы отправляем посылку «Чудовищу».
Глава 11
Если ты хочешь продать что-то дорого, это должно выглядеть дорого. Это первое правило, которое я уяснила, работая винзаводе. И в восемнадцатом веке оно работало так же безотказно.
Я стояла перед кухонным столом, критически осматривая наши «дары». Моцарелла была безупречна — белые, глянцевые шарики. Но отправить её Герцогу в глиняной миске? Нет, это моветон. Я послала Марту в сад за свежими листьями винограда. Мы выстелили ими небольшую плетеную корзинку, уложили сыр, переложив его веточками базилика и розмарина. Теперь это выглядело не как еда крестьян, а как натюрморт голландского мастера.
Сложнее было со спиртом. Наливать «Огненную воду» в мутную бутыль из-под уксуса было преступлением. Я перерыла буфет в гостиной. Среди осколков былого величия (разбитых сервизов и щербатых чашек) я нашла его — хрустальный графин. Пыльный, но целый, с тяжелой притертой пробкой. Агата отмыла его до скрипа. Когда я перелила в него прозрачный, как родниковая вода, дистиллят, жидкость заиграла на солнце.
— Выглядит как вода, — с сомнением протянул Жак.
— Внешность обманчива, — я плотно закрыла пробку и запечатала горлышко воском свечи, поставив оттиск перстня отца (единственного, что не продали, потому что он был медным). — Это жидкий огонь.
Я села писать записку. Бумага была желтоватой, чернила — выцветшими, но мой почерк был твердым.
«Ваша Светлость,
Направляю обещанную плату мастеру Бертрану — "Слезу Дракона". Предупредите его, что этот напиток требует уважения: пить малыми глотками и не подносить к открытому огню. Для Вас — "Формаджио ди Латте" (Моцарелла). Рекомендую подавать с томатами, если они есть в Ваших оранжереях, или просто со свежим хлебом и зеленью. С уважением, Изабелла де Валуа»
— Жак, — я вручила корзину и графин конюху. — Вези. Отдай лично в руки дворецкому. И, ради Бога, не разбей. Это наш билет в будущее.
Когда телега скрылась за поворотом, я выдохнула. Теперь от меня ничего не зависело. Оставалось только ждать.
Чтобы не сойти с ума от ожидания, я пошла в виноградник. Прошло три дня с тех пор, как мы устроили здесь «серный ад». Пора было проверить результаты.
Пьер плелся за мной, опираясь на мотыгу. Я подошла к контрольному кусту — тому самому, что был покрыт белым налетом гуще всего. Сердце замерло. Белая «мука» исчезла. Вместо неё на листьях остались сероватые пятна — ожоги от грибка, шрамы, но сама живая ткань листа больше не была скована болезнью. Я перевернула лист. Чисто. Споры сгорели. Я тронула гроздь. Ягоды, конечно, пострадали — некоторые сморщились и опали, но большинство наливались соком.
— Живой... — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Пьер, смотри! Мы остановили его! Старик подслеповато прищурился, потрогал лист шершавым пальцем. — И правда... Отсохла нечисть. Ай да госпожа! Ай да голова! Я уж думал, корчевать придется.
— Корчевать не будем. Но расслабляться рано. — Я выпрямилась, оглядывая ряды. —Теперь нужна «зеленая операция». Видишь, как густо растут листья? Они закрывают ягоды от солнца. Грибок любит тень и сырость. Я отщипнула пару лишних побегов и листьев вокруг грозди. — Нам нужно оборвать всё лишнее. Солнце должно целовать каждую ягоду.
Мы работали до обеда. Я учила Пьера и Марту (которую тоже выгнала в поле) правильно пасынковать лозу. Руки привычно ныли, ногти были черными от земли, но это была приятная усталость.
Жак вернулся ближе к вечеру. Я услышала стук копыт и выбежала на крыльцо, забыв вытереть руки. Конюх выглядел странно. Он был бледен, но глаза горели шальным огнем. Он спрыгнул с телеги и бережно, как святыню, достал из-за пазухи небольшой мешочек и письмо.
— Ну? — не выдержала я. — Живой? Не спустил собак?
— Ух, госпожа... — выдохнул Жак, утирая лоб. — Страху натерпелся! Вышел сам Герцог. Я думал — всё, конец мне. Взял графин, посмотрел на свет. Открыл пробку, понюхал.
— И что?
— Бровь поднял. Налил в кубок, совсем на донышко. Выпил. Замолчал так надолго, что я уж молитву читать начал. А потом как гаркнет: «Бертрану это не давать! Жирно будет кузнецу такой нектар пить!».
Я невольно улыбнулась. Оценил.
— А сыр?
— Сыр он тут же разломил. Съел кусок. И знаете что? Он велел дворецкому принести мне обед! Меня, конюха, кормили на кухне замка! А потом дал вот это.
Жак протянул мне мешочек и письмо. Мешочек был тяжелым. Я развязала шнурок. Внутри лежали монеты. Золотые. Пять золотых луидоров. Это было целое состояние. Это было больше, чем мы заработали на рынке за месяц вперед.
Я развернула письмо.
«Изабелла, Ваша "Слеза" опасна. Она слишком легко пьется для своей крепости. Это оружие, а не напиток. Я конфискую партию для личных нужд. Сыр сносен. Мой повар утверждает, что ничего подобного не видел. Я приказываю вам поставлять в замок две корзины еженедельно. Оплата — по рыночной цене плюс надбавка за молчание (я не хочу, чтобы этот сыр ели мои гости где-то еще). В мешке — аванс за сыр и плата за конфискованный спирт. P.S. Кузнец Бертран получил бочонок обычного вина. Ваш пресс ждет. Можете присылать людей, когда начнется сбор. Себастьян»
Я сжала письмо в руке.
— Сносен, — фыркнула я. — "Сносен" — это высшая похвала от этого сухаря.
— Пять золотых... — прошептала подошедшая Агата, глядя в мешок. — Госпожа, да мы богаты!
— Нет, Агата, — я спрятала деньги. — Мы не богаты. Мы просто получили передышку. Эти деньги пойдут на зарплату рабочим на сбор урожая. Мы не сможем собрать всё. Нам нужны наемники.
Я посмотрела на закатное солнце, заливающее выздоравливающий виноградник. Первый раунд остался за мной. Я получила доступ к оборудованию, я нашла деньги и я спасла лозы. Но впереди был сентябрь. Главная битва. Битва за Вино.
И я знала, что Грюм так просто не отступит. Пять золотых — это капля в море его долга в пятьсот ливров.
— Жак, — скомандовала я. — Завтра едешь в деревню. Ищи крепких мужиков. Скажи, плачу честно, кормлю сытно. Нам нужно готовиться к Венданжу.
Глава 12
Успех опьяняет сильнее, чем спирт. Пять золотых монет от Герцога и стабильный доход от сыра (Буше брал уже по четыре кадки) могли вскружить голову кому угодно. Слуги ходили окрыленные, Агата даже начала напевать на кухне. Но я чувствовала тревогу.
Я сидела в кабинете отца, перебирая старые счета. Хаос в бумагах был такой же, как и в голове графа Валуа. Но среди векселей и долговых расписок я искала не цифры. Я искала систему.
— Жак! — крикнула я в открытое окно. — Запрягай. Мы едем в город.
— Опять к Буше, госпожа?
— Нет. Сегодня мы поедем в места попроще. Мне нужно увидеть, чем дышит народ. И чем его поят.
— Жак, — спросила я, когда мы выехали на тракт. — Скажи мне, где пьют простые люди? Солдаты, грузчики, крестьяне? Не в «Золотом Фазане» же?
— Куда им, — хмыкнул конюх. — У Буше цены кусаются. Простой люд ходит в кабаки Грюма.