Виноградная лоза для леди попаданки

Глава 5

Дорога заняла около часа. Трясясь на жесткой скамье телеги, я жадно смотрела по сторонам. Контраст был разительным. Стоило нам пересечь невидимую границу владений герцога, как пейзаж изменился. Вместо моих чахлых, заросших бурьяном полей, здесь тянулись ровные, ухоженные ряды лоз. Да, обрезка была грубоватой, но земля дышала силой. А дальше начинался лес. Дубрава.

— Боже мой, — прошептала я, глядя на мощные стволы. — Это же лимузенский дуб. Живое золото. Из этого леса можно наделать бочек на всю Бургундию.

Мы въехали на обширный хозяйственный двор замка. Жак опасливо жался к козлам, стараясь стать невидимым. Пока он успокаивал лошадь, я огляделась. Двор был вымощен камнем и выметен дочиста. Но мой взгляд, натренированный годами работы на производстве, выхватил одну деталь в дальнем углу, у закопченной стены кузницы.

Там, под худым навесом, была свалена груда хлама. Сломанные колеса, ржавые прутья... и бочки. Десятка два старых дубовых бочек, посеревших от дождей и солнца. Они валялись как мусор, сваленные в кучу. Я прищурилась. Дуб был старым, выдержанным. Именно таким, какой нужен для созревания великих вин. И их просто выбросили, списали со счетов, приготовив на растопку.

— Интересно, — прошептала я, запоминая эту картинку. — Значит, выкидываем? Богатые тоже плачут, но от собственной расточительности.

Нас встретили холодно. Дворецкий — чопорный старик с лицом, похожим на сушеный инжир, — преградил мне путь на широкой каменной лестнице.

— Его Светлость не принимает никого из рода Валуа.

— Передайте Его Светлости, — я выпрямилась, расправляя плечи и стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, — что я пришла обсудить старый долг моего отца. Если он не хочет вернуть свои деньги, он может спустить собак. Но тогда он потеряет две тысячи ливров.

Дворецкий смерил меня долгим, оценивающим взглядом, но всё же развернулся и исчез за тяжелыми дубовыми дверями. Вернулся он быстро.

— Следуйте за мной. И ничего не трогайте.

Меня привели в просторный, полутемный зал. Здесь пахло не воском и лавандой, как в обычных домах, а кожей, оружейным маслом и вином. На стенах висело оружие — мушкеты, сабли, охотничьи арбалеты. У камина, опираясь на массивную трость с серебряным набалдашником, стоял он. Герцог Себастьян де Монмирай.

Высокий, мощный, пугающий. Шрам, рассекающий левую половину лица от виска до подбородка, делал его похожим на пирата или воина, сошедшего со страниц жестокого романа.

— Я думал, у рода Валуа осталась хоть капля гордости, чтобы не показываться мне на глаза, — его голос рокотал, как камнепад в горах. — Вы пришли вернуть деньги, которые ваш отец украл у меня, продав больных лошадей?

— Денег у меня нет, Ваша Светлость. Пока нет.

— Тогда убирайтесь. — Он отвернулся к столу и плеснул себе вина из хрустального графина. — Я слышал, Грюм забирает ваше поместье через три месяца. Туда вам и дорога. Я не стану марать руки, вы сами себя уничтожили.

Он поднес кубок к губам. Я уловила резкий, характерный запах даже с пяти шагов.

— Вы выгоняете меня, но сами пьете яд, — громко и отчетливо произнесла я.

Себастьян замер с кубком у рта. Медленно, очень медленно повернулся.

— Что вы сказали?

— Я сказала, что герцог, владеющий лучшими землями в провинции, пьет помои. — Я сделала шаг вперед, глядя ему прямо в глаза. — Оксидация. Пробка. Явный «мышиный тон». Вы плохо моете бочки, Ваша Светлость. Вино умерло еще до того, как попало в этот графин.

— Вы смеете? — его здоровый глаз сузился от гнева.

— Дайте мне попробовать. Или вы боитесь критики от женщины?

Он секунду колебался, а затем с вызовом протянул мне кубок. — Пейте. Если ошиблись — я прикажу слугам выставить вас за ворота.

Я взяла тяжелый кубок. Сделала маленький глоток, прокатала жидкость по языку, втягивая воздух, чтобы раскрыть аромат, и с трудом подавила гримасу. Поставила кубок на стол.

— Плоский, пустой вкус. Танины грубые, вяжут рот, как зеленая хурма. Виноград собрали слишком рано, косточка не вызрела. А потом вино передержали в тепле. Это не благородный напиток, Ваша Светлость. Это компот с градусом, от которого наутро раскалывается голова.

В зале повисла звенящая тишина. Герцог смотрел на меня с удивлением, смешанным с яростью.

— Откуда дочь мошенника и картежника знает такие тонкости?

— Жизнь научила, — уклончиво ответила я. — Ваша Светлость, у вас есть ресурсы, земля, лес, но нет технолога. У меня есть знания, но нет оборудования. Я видела у вас во дворе, у кузницы, гору старых бочек. Вы, очевидно, собираетесь пустить их на дрова?

— Это мусор. Рассохшийся хлам, — бросил он пренебрежительно.

— Для вас — мусор. Для меня — спасение. Я предлагаю сделку.

— Сделку? С Валуа? У вас нет ничего, что могло бы меня заинтересовать. Ни денег, ни чести.

— Пари, — поправила я. — Вы отдаете мне этот «мусор» — старые бочки. И разрешаете воспользоваться вашим прессом и помощью кузнеца в течение двух дней.

— А взамен?

— Взамен я сделаю вино. Из вашего же винограда. Я возьму часть урожая и переработаю его по своей технологии.

— И что мне с того? — он презрительно скривил губы, шрам на лице дернулся.

— Если к осенней ярмарке вы попробуете его и оно вам понравится, вы простите тот старый долг в две тысячи ливров, который мой отец был должен лично вам. И подарите мне пресс, которым я буду пользоваться.

— А если оно окажется уксусом? — перебил он, делая шаг ко мне. — Что тогда? У вас нет денег, чтобы заплатить штраф. Поместье заложено Грюму, оно вам уже не принадлежит. Чем вы будете платить, Изабелла?

Я набрала в грудь воздуха. Сердце колотилось где-то в горле, но отступать было некуда. Это был ва-банк.

— Если мое вино вам не понравится, Ваша Светлость... Я вернусь в этот замок. Не как гостья. Как служанка. Я буду стирать ваше белье, мыть полы и чистить сапоги до конца своих дней. Последняя из рода Валуа станет вашей собственностью, бесправной прислугой. Разве не об этом вы мечтали — увидеть, как наша семья ползает перед вами в грязи?

Себастьян замер. Я видела, как расширился зрачок его единственного здорового глаза. Это было искушение, которому он не мог противостоять. Сладкая, абсолютная месть, которая сама шла к нему в руки.

— Вы ставите свою свободу против кучи дров? — тихо, почти шепотом спросил он. — Вы понимаете, что я не джентльмен? Я не буду жалеть вас. Вы узнаете, что такое настоящий труд.

— Я не проиграю, — я выдержала его тяжелый взгляд, не моргнув.

— Хорошо. — Он резко ударил тростью об пол, и звук прозвучал как выстрел. — Договорились. Забирайте свой хлам. Прессом пользуйтесь, но только здесь, на хозяйственном дворе, под присмотром моих людей.

Он навис надо мной, как черная скала.

— Но помните, Изабелла. Я буду ждать осени с нетерпением. Я уже вижу, как вы стоите на коленях, оттирая камень этого пола.

— В ноябре вы будете стоять на этом месте с бокалом и просить добавки, — бросила я. Колени дрожали, но голос оставался ледяным.

Я присела в коротком, безупречном реверансе и развернулась к выходу. Спина горела под его тяжелым взглядом, пока я шла к дверям.

Только оказавшись в телеге, рядом с бледным от ужаса Жаком, я позволила себе выдохнуть и обессиленно прислониться к борту.

— Поехали, Жак. Гони.

Глава 6

Обратная дорога заняла меньше времени — Жак гнал лошадь так, словно за нами гнались демоны ада, а не воспоминания о взгляде Герцога. Когда мы въехали во двор «Солнечного склона», солнце стояло в зените. Жара была плотной, осязаемой.

Я спрыгнула с телеги, чувствуя, как ткань платья липнет к спине.

— Распрягай, Жак. И не вздумай отдыхать. У нас есть полдня, чтобы спасти урожай.

— С чего начнем, госпожа? — конюх смотрел на меня уже без прежнего скепсиса, но с опаской. Моя наглость в замке Герцога произвела на него впечатление.

— С лечения.

Я нашла Марту на кухне. Она как раз перебирала мешочки с травами.

— Марта, купила ли ты серу, как я велела?

— Да, Госпожа, — женщина махнула головой в сторону стопки холщовых мешочков.

— Молодец, неси всё за мной.

Мы вышли в виноградник. Лозы выглядели жалко: листья скрутились, покрытые белесым налетом, похожим на плесень. Оидиум пожирал мой будущий «Гран Крю».

— Слушайте внимательно, — я вручила Жаку и глуховатому Пьеру мешочки, набитые желтым порошком. — Это не колдовство, это лекарство. Вы идете вдоль ряда и трясете этим мешком над каждым кустом. Пыль должна покрыть листья.

— Воняет, госпожа, — скривился Жак, нюхнув мешок. — Тухлыми яйцами.

— Пусть воняет. Грибок этого боится. Вперед! И старайтесь не дышать глубоко.

Я сама взяла третий мешок и пошла в соседний ряд. Работа была адской. Пыль летела в глаза, оседала на коже, забивалась в нос. Мое темно-синее платье мгновенно покрылось желтым налетом, подол цеплялся за сухие ветки и колючки. Но я не останавливалась. Каждый обработанный куст — это шанс. Шанс получить здоровый виноград, а не гниль.

Через два часа мы закончили. Виноградник стоял в желтоватом тумане, а мы трое выглядели как черти, вылезшие из серного котла.

— А теперь — в подвал, — скомандовала я, отряхиваясь.

— Госпожа, побойтесь Бога, отдохните! — взмолилась Марта, вынося нам ковш с водой.

— Отдохнем зимой. Жак, за мной.

В погребе было прохладно, но вонь кислого вина сразу ударила в голову. — Нам нужно освободить тару, — сказала я, освещая факелом ряды бочек. — Те, что сгнили — на дрова. Те, что целые — на помывку.

— А вино куда? — Жак постучал по пузатому боку бочки. — Тут же литров двести. Вылить?

— Ни в коем случае. — Я подошла к бочке. — Это наша валюта. Мы сольем всё это «добро» в тот большой чан для стирки, из которого будем делать перегонный куб. Смешивай всё: и то, что совсем скисло, и то, что еще бродит. Для перегонки на спирт этот коктейль подойдет.

Следующие три часа мы занимались самой грязной работой в мире виноделия. Мы выкатывали тяжелые бочки во двор. Переливали бурую, мутную жижу в огромный медный бак, который Марта с ужасом пожертвовала из прачечной. А затем мыли.

— Кипяток! — командовала я. — Больше кипятка!

Я, закатав рукава платья по локоть (кружева уже превратились в грязные тряпки), скребла внутренности бочек жесткой щеткой на длинной палке.

— Видишь этот налет? — тыкала я щеткой в красный камень на стенках. — Это винный камень. Под ним живут бактерии. Если мы их не убьем, они превратят в уксус и вино Герцога. Драить до чистого дерева!

К закату двор напоминал поле битвы. Повсюду лужи окрашенной воды, запах серы смешивался с запахом уксуса, а посреди этого хаоса стояли пять идеально вымытых, перевернутых вверх дном бочек.

— Окурить серой, — прохрипела я, вытирая пот со лба грязной рукой. — Жак, зажги фитили и опусти внутрь. Пусть дым убьет всё, что мы не смогли отскрести.

Я села прямо на ступени крыльца. Ноги гудели, спина не разгибалась. Платье... Мое приличное синее платье было безнадежно испорчено: пятна вина, грязь, дырка на подоле от гвоздя.

— Госпожа... — Марта вышла на крыльцо и всплеснула руками. — На кого вы похожи! Трубочист чище выглядит!

— Зато бочки чистые, — я улыбнулась, и, наверное, улыбка на чумазом лице выглядела жутковато. — Марта, грей воду. Я хочу смыть этот день.

Час спустя, распаренная и чистая, я сидела в своей комнате при свете свечи. Тело ныло, требуя мягкой перины, но мозг лихорадочно работал. Я посмотрела на испорченное платье, валявшееся в углу. Потом перевела взгляд на тяжелые бархатные портьеры на окне. Темно-коричневые, плотные, неубиваемые.

— Прости, папа, — прошептала я. — Но твои шторы послужат делу лучше, чем украшению.

Я взяла ножницы. Вжик. Тяжелая ткань с мягким шелестом упала на пол. Я разложила её на ковре. Взяла кусок мыла (мела не было) и начала рисовать контуры.

В дверь робко постучали.

— Госпожа, ужин... — Марта заглянула внутрь и застыла с подносом в руках. — Пресвятая Дева! Вы режете гардины?! Это же лионский бархат!

— Это мои будущие штаны, Марта, — ответила я, не отрываясь от работы. — В юбке я сегодня чуть не упала в чан с уксусом. Больше я так рисковать не буду.

— Но леди не носят штаны!

— Эта леди носит. Ставь ужин и принеси мне прочные нитки. Самые прочные, какие есть. Цыганскую иглу я видела в шкатулке.

Я шила до глубокой ночи. Исколола пальцы, ругалась сквозь зубы, когда нитка путалась, но к рассвету работа была закончена. Передо мной лежали брюки. Не те уродливые мешки конюха, а сшитые по моей фигуре: с высокой талией, широким поясом, чтобы не давил, и зауженными штанинами, которые легко заправить в сапоги. Из остатков я скроила жилетку с множеством карманов — для записной книжки, карандаша и прочих мелочей.

Я примерила обновку. Бархат был мягким, но плотным. Движения не сковывал. Я присела, наклонилась, сделала выпад — идеально. В зеркале отражалась странная фигура: тонкая девичья талия, перетянутая кушаком, темные брюки и белая рубашка с закатанными рукавами. Я выглядела не как аристократка. Я выглядела как мастер. Как технолог.

Я задула свечу. Завтра меня ждёт тяжёлый день в этой новой жизни.

Глава 7

Утро началось с тишины, которую разорвал вопль Агаты. Я как раз спускалась по лестнице, на ходу застегивая пуговицы на жилетке. Мои новые брюки из портьерного бархата мягко шуршали при ходьбе. Никаких юбок, путающихся в ногах, никакого корсета, впивающегося в рёбра.

Агата, несшая кувшин с водой, застыла в дверях кухни. Кувшин опасно накренился.

— Чур меня! — выдохнула она, крестясь свободной рукой. — Госпожа Изабелла? Или это… бес в её обличье? В мужском платье!

— Это не мужское платье, Агата, — спокойно ответила я, забирая у неё кувшин, пока она его не уронила. — Это униформа. Мы вступаем в бой за урожай, а воевать в кринолине неудобно. Завтрак готов?

Завтрак был спартанским: черствый хлеб и вода. Молоко, как обычно, скисло, а сыра не было. Я пожевала сухую корку, глядя на тоскливые лица слуг. Им было страшно. Хозяйка сошла с ума, надела штаны, еды нет, денег нет.

— Не вешать нос, — сказала я, вставая. — Сегодня у нас будет нормальный ужин. Агата, не выливай скисшее молоко. Собери всё, что есть. Вечером мы будем делать «тянутый сыр».

— Тянутый? — кухарка посмотрела на меня как на умалишенную. — Сыр прессуют под камнем, госпожа. Если его тянуть, он порвется.

— Увидишь.

Жак уже ждал во дворе с телегой. Увидев меня в штанах, он лишь крякнул и отвел глаза, но я заметила одобрение. Ему явно не хотелось возиться с подолом моих юбок каждый раз, когда я лезу на телегу.

— К кузнецу Герцога, Жак. И захвати уголь. Мне придется рисовать.

Кузница располагалась на окраине владений Герцога, у реки. Огромный навес, запах гари, звон металла. Кузнец, бородатый великан по имени Бертран (Имя мне подсказал Жак), встретил нас хмуро. Герцог предупредил его о нашем визите, но энтузиазма это ему не прибавило.

— Ну и чего вам, мадемуазель? — буркнул он, вытирая руки о закопченный фартук. — Подковы менять?

— Нет, Бертран. Мне нужен шлем.

— Рыцарский? — хохотнул он.

— Для котла. Проще говоря мне нужен аппарат для «вываривания духа».

— Алхимия, что ли? — он нахмурился. — Герцог не велел...

— Это не алхимия, это механика, — твердо перебила я. — Смотри сюда.

Я развернула на верстаке лист грубой бумаги и достала уголек. Я рисовала быстро, уверенными штрихами, как привыкла делать на совещаниях.

— У нас есть медный чан, в котором будет кипеть вино. Мне нужна для него особая крышка. Не плоская, Бертран. Мне нужен купол, похожий на шлем или луковицу собора. Он должен накрывать чан герметично, чтобы ни одна струйка пара не ушла вбок. Весь пар должен собираться в самой верхней точке этого купола.

Я нарисовала пузатый шлем поверх котла. Кузнец наклонился ближе, его профессиональный интерес проснулся.

— А из этой верхней точки, — продолжила я, ведя линию. — Должна выходить медная трубка. Она должна идти сначала вверх, а потом плавно изгибаться вниз, как шея лебедя.

— Зачем вверх-то? — буркнул Бертран. — Пусть сразу вниз течет.

— Нельзя, — терпеливо объяснила я. — Пар, который поднимется первым, будет грязным, тяжелым. Если трубка пойдет сразу вниз, эта грязь попадет в наш напиток. А если трубка идет вверх, тяжелый пар ударится о медь, остынет и стечет обратно в котел. А самый легкий, чистый «дух» вина поднимется выше, перевалит через изгиб «лебединой шеи» и пойдет дальше.

Бертран почесал бороду, разглядывая «шею».

— Хитро. Ловушка для пара, значит. А дальше что?

— А дальше — самое главное. Змеевик.

Я нарисовала бочку, а внутри неё — длинную трубку, скрученную в тугую спираль. — «Лебединая шея» переходит в эту спираль. Мы опустим её в бочку с ледяной колодезной водой.

— Зачем?

— Чтобы остудить пыл, — усмехнулась я. — Горячий пар побежит по этой длинной холодной трубке. От холода он снова превратится в жидкость. И в конце, из нижнего кончика трубки, нам в ведро будет капать чистейший огненный напиток. Понял принцип?

Кузнец оторвался от рисунка и посмотрел на меня с уважением.

— Понял. Нагреть, собрать пар в купол, прогнать через «шею», остудить в воде. Башковито придумано, мадемуазель. Только вот... — он ткнул толстым пальцем в спираль. — Трубку сплющит, если так круто гнуть. Она же полая внутри, заломается на сгибе, и пар не пройдет.

— А ты набей её сухим песком перед тем, как гнуть, — подсказала я. — Плотно набей и заткни концы. Песок не даст меди сложиться, и трубка останется круглой внутри.

Глаза кузнеца округлились. Он явно знал этот секрет, но услышать его от барышни в кружевах (хоть и бывших) было для него шоком.

— А вы откуда знаете такие тонкости, мадемуазель? Батюшка ваш молоток в руках сроду не держал.

— Читал много старых книг, — соврала я, не моргнув глазом. — Сделаешь? Мне нужно к завтрашнему вечеру.

— К вечеру? — он снова нахмурился, возвращаясь к реальности. — Тут работы на три дня, не меньше. Медь гнуть — не подкову ковать.

— Бертран, — я положила руку на холодную наковальню и посмотрела ему в глаза. — Если ты сделаешь это к завтрашнему вечеру, я пришлю тебе первую бутылку того, что потечет из этой трубки. Это будет крепче самого злого спирта и ароматнее лучшего вина.

Глаза кузнеца блеснули. Он был не дурак выпить.

— Ладно. Песок, говорите... Будет вам «лебедь» с куполом. К завтрашнему закату.

Вернувшись домой, я сразу направилась на кухню. Дел везде было вагон и маленькая тележка и честно говоря, иногда было сложно определиться за что браться в первую очередь.

На кухне я застала Агату с сомнением смотревшую на кастрюлю со скисшим молоком.

— Оно уже створожилось, госпожа. Обычно мы такое свиньям...

— Забудь про свиней. Греем. Я сунула палец в молоко. Чуть теплое. Надо нагреть сильнее, градусов до 35-40, как для ванны младенца.

Термометра в этом мире увы не было, поэтому пришлось довериться чувствительности кожи.

— Вливай сычуг, — скомандовала я, подошедшей Марте, когда температура показалась мне подходящей. Марта плеснула в кастрюлю мутноватый рассол, настоянный на телячьем желудке.

— А теперь ждем. — деловито сказала я, внимательно наблюдая за происходящим в кастрюле.

Через полчаса молоко превратилось в плотное желе — калье. Я взяла длинный нож и нарезала этот сгусток на кубики прямо в кастрюле, чтобы отделилась сыворотка.

— Греем еще, — сказала я. — До горяча. Но не кипятить!

Слуги смотрели на меня завороженно, как на алхимика. Когда сыворотка стала горячей, я опустила руку в кастрюлю (горячо, черт, градусов 60!) и выловила слипшийся ком сырной массы.

Началась магия. Я начала вымешивать тесто. Сначала оно рвалось, было комковатым. Но горячая вода делала свое дело. Сыр начал плавиться. Я потянула массу вверх. Она растянулась в длинную, блестящую ленту, похожую на расплавленное стекло.

— Ох... — выдохнула Марта.

Я складывала ленту, растягивала снова, насыщая сыр воздухом, делая его волокнистым. Структура менялась на глазах. Из зернистого творога рождалась гладкая, эластичная моцарелла. Я оторвала кусок, скатала шарик и бросила его в миску с холодной соленой водой. Повторила. Еще раз. И еще. Через десять минут в миске плавали белые, глянцевые шарики.

— Пробуйте, — я протянула один шарик Агате.

Кухарка недоверчиво откусила. Замерла. Её глаза округлились.

— Нежное... — прошептала она. — Как сливки. И не кислое совсем. Упругое, на зубах скрипит, а внутри — молоко.

— Это моцарелла, Агата. И завтра мы отвезем первую партию в таверну. Если они не купят это к вину, они идиоты.

Я взяла кусок черствого хлеба, положила на него ломтик сыра. Посыпала сухим базиликом, который висел пучками под потолком. Откусила. Вкус был простым, деревенским, но божественным.

Я сидела на грубой лавке, в штанах, сшитых из штор, с желтоватыми от серы руками, и ела сыр, который сама сварила в 18 веке. Что может быть более нереальным?

— Завтра, Жак, — сказала я с набитым ртом, подошедшему конюху. — Ты заберешь аламбик. Послезавтра мы начнем гнать спирт. А пока... Агата, есть еще молоко?

— Есть, госпожа! — гаркнула кухарка, хватаясь за ведра. — Я сейчас вечернюю дойку принесу! Варите еще, госпожа! Такое и Герцогу на стол не стыдно!

Я усмехнулась. Герцогу? О да. Он еще узнает вкус моего сыра. Но цена для него будет особой.

Глава 8

Утро началось не с петухов, а с тишины. Странной, ватной тишины, в которой мысли звучали оглушительно громко.

Я лежала, уставившись в потрескавшуюся лепнину на потолке, и боялась моргнуть. Вдруг моргну — и снова увижу белый пластик больничной палаты? Или, того хуже, свою одинокую квартиру в Москве, где на столе лежит заявление на развод, а в соцсетях мелькают фото Макса с презентации украденного вина?

Я подняла руку. Тонкое запястье, длинные пальцы, на которых уже начали появляться, но еще не огрубели, следы недавней работы с серой. Это не мои руки. Но теперь они — моё единственное оружие.

«Почему?» — этот вопрос крутился в голове, как заезженная пластинка. Почему я? Почему сюда? Смерть под завалом в погребе аббатства Сен-Виктор была мгновенной. Я помню только вспышку. А потом — этот зной, запах лаванды и тело Изабеллы. Может, Вселенная так извращенно исполнила мою мечту? Я ведь грезила о своей винодельне. Я хотела доказать Максу, что я не просто «лаборант с пробиркой», а создатель.

— Ну что ж, доказала, — прошептала я в пустоту. — Получи, Лена. Вот тебе виноградник, вот тебе шато. Правда, шато разваливается, виноград умирает, а твой "партнер" по бизнесу — дьявол с тростью.