Измена. Влажные обстоятельства

ПРОЛОГ. Бедная Настя

— Вернулся барин? — радостно спросила я, подходя с доченькой на руках к красивым дверям. — Долго же его не было! Говорят, ездил разрешение на брак испросить! Так дали его или нет?

— Ой, вернулся, Настасьюшка… — послышался жалостный голос бабки — дворовой. Она как встала в дверях, так и не пускала. А взгляд у нее был такой, что прямо душу вон. — Не ходила бы ты, обождала… Вон, дите, небось, голодное! Потетешкай, покорми… А слыхала, что водяной Акулину утащил! Вон че творится!

— Да что ты мне своим водяным! К барину пустишь? — спросила я.

Бабка стала меня заворачивать. А я бы и рада уйти! Видеть –то я глазами видела, а ничего поделать не могла. Словно мне все это показывали!

А из комнаты смех доносился. Женский.

Впервые мне снился такой странный сон. Я даже понять не могла, в чем дело! И я — не я, и слова не мои! Но было ужас как интересно!

— Пусти! — упрямо потребовала я, а бабка запричитала, что пускать не велено. И снова смех из комнаты донесся. Игривый такой.

— Ой, не знать бы тебе, а! Меньше знаешь, крепче спишь, Настасьюшка! Шла бы ты! Да опосля придешь! — жалостливо произнесла бабка, пока я смотрела на золотые дверные вензеля. — Он же барин! А бары все такие!

— Он что? Невесту привез?! — опешила я. Вспомнилось мне, как за руки хватал, как жениться обещал. Прямо видела, как перед глазами все промелькнуло. Только лица не помню. И тут же все потемнело от слез.

— Отойди! — прошипела я, покрепче прижимая к себе дочь.

Вот это сон!

— Не велено пускать никого! — послышался шепот бабки. Она округлила выцветшие глаза и расставила руки. — Сама знаешь. Про барина нашего, молодого, много чего сказывают! И про силушку его… Боюся я его! Вот поэтому иди, Настасьюшка… Потом придешь!

— Ах! — донесся женский голос за дверью, а я отодвинула плечом бабку.

— Ой, не доводи до греха! Колдун он! Как бы ты себе хуже не сделала! О Миленке подумай! — запричитала бабка. А на руках у меня дите заерзало. — Пускать не велено! А вот показать могу! Только смотри, Настасья! Не дури!

Она легонько толкнула двери, а я увидала, как на пол летит рубаха. Сердце поджалось, а меня затрясло. Следом увидала голую спину мужчины промеж белых, женских ног. И кудри буйные, по плечам рассыпались. От покачивания вмиг на одну сторону сбились!

Зажав рукой рот, чтобы не вскрикнуть, я стояла и смотрела на разложенную девку, которая пищала: «Ах, барин! Что ж вы творите! А что на деревне потом скажут! Ох! Срам –то какой!».

— Ну, милка, — попыталась оттащить меня от дверной щели бабка. — Поглядела, и хватит! А теперича иди да упокойся! Водицей умойся, а позовут, так явишься! Слыхала я, что новость хорошую для тебя привез!

— Это что ж получается… — прошептала я беззвучно.

— Ты главное — сейчас не реви! Себя под монастырь подведешь, и меня заодно! — слышался испуганный шепот бабки. — А он как осерчает — сама знаешь, какой лютый!

— Ой! Барин! Смотрють на нас! — внезапно закричала растрепанная румяная девка, а сама потянула на себя сарафан, прикрывая большую грудь. — В щель заглядывають!

— Где? — мельком обернулся мужик. А я даже разглядеть его толком не успела, как дверь закрылась.

— А то сквозняк дверь открыл! — послышался громкий голос бабки. А она толкнула меня сухонькой рукой и зашептала. — Уходи, глупая… Че встала!

— Ой, да приоткрылось чутка! Никто не смотрит! — фальшиво произнесла бабка, прогоняя меня.

А меня и прогонять не надо было. Ноги сами несли меня коридорами.

Я помню, как выбежала в слезах на ступени усадьбы. Черная карета, покрытая грязью, стояла на заросшей колее.

— Добрый день, Настасьюшка! — послышался басовитый фальшиво — приветливый голос справа. — Как здоровьице? Слыхала? Акулину водяной утащил! Горе-то какое!

— Гляди-ка, наша полубарыня с дитем кудой-то побежала! — послышались недоуменные бабьи голоса слева.

Но я даже не посмотрела, кто это говорит. Ноги сами несли меня куда-то прочь. А сердце поджималось.

— А водяной-то красавец — раскрасавец! Я его два разы в жизни видала! — слышался девичий голос. — Плечи широченные, глаза, как озера! А богат, что царь! Много чаво у него там под водой есть! Только жадный он!

Голоса удалялись, а все вокруг обсуждали какую-то Акулину.

— Ничего, — шептала я, прижимая к груди дите. — У-у-у! Предатель окаянный! Змеины зенки его да выклевать! Да разве можно так? С сердцем любящим! Да разве можно так! А я же для него, от отца родного отказалась, сердце из грудей вынула, и ему принесла! А он растоптал его!

Вокруг меня шумел лес, а я брела куда-то по дороге, рыдая навзрыд и прижимая к груди ребенка.

Интересно, что там за мужик такой, по которому я так убиваюсь?! Не родился такой красавец, чтобы я прямо вот так вот шла и ревела, как дура. Эта мысль прошила меня сквозь сон.

— Ничего, — шептала я, целуя в макушку доченьку. — Выживем! Не беда! Я роботящая! Не пропадем! Как же так вышло –то, что из огня да в полымя попала?

На горизонте, вдалеке среди дремучих и густых елей виднелась старая мельница. Ее лопасти еле крутились.

— Видать, черти батюшкины все еще крутят ее! — прошептала я, не сводя взгляда с мельницы. — Или ветер! Ох, не знаю! Слаба я в колдовской науке. Батюшка ничему не учил.

— Как мельницу нашу починим, так и заживем с тобой! — прошептала я, идя по шаткому скелетику — мостика.

Внезапно все вокруг потемнело, словно перед бурей. Мостик вдруг качаться начал. Хоть и ветра не было. Я сжалась, как вдруг в воде очутилась, а меня руки вниз потянули!

— Ой! — подскочила я, задыхаясь и вылезая из-под одеяла. Сердце до сих пор колотилось. А вместо ребенка я прижимала к себе подушку. Время сколько? Час ночи? Ой… Приснится же такое!

И тут я почувствовала, как меня снова накрывает темнота, но на этот раз поцелуем.

Темнота раздвинула мои губы, а у меня по коже мурашки побежали. До чего сладкое чувство разлилось внутри. Я ощущала, как сверху на меня наваливается огромное мускулистое тело, как чужие мокрые волосы, скользят по моим щекам. Как меня согревают и сминают сильные руки.

Я чуть-чуть приоткрыла глаза и увидала красивого, как божество, мужика. Он был настолько красив, что я решила не сопротивляться. Литые мускулы были подсвечены лунным светом. И казалось, что не кожа это, а чешуя. Темно — зеленые волосы расползлись по широким плечам. А одна из прядей прилипла к чувственным губам. О, боже! Как же это волнующе выглядит.

А вот этот сон мне уже нравится!

Красивые губы приоткрылись. Я была уверена, что он вот-вот признается мне в любви. Я готова была губами ловить каждое его слово, как поцелуй.

Хотя стойте! А не эти ли руки меня под воду утащили?!

— Раз потонула девка, значит, придется тебе жениться! Вот ума не приложу, а че с дитем взял? — послышался незнакомый мужской голос. А я тут же прикинулась дохлой. — Как там было? Кто следующий потонет, тот и женой твоей стать должен!

— Да, только ты не уточнял, что это обязательно девка будет! — огрызнулся красивый голос, а меня грубо сжали в руках. — Ой, отыграюсь я, Леший… Отыграюсь!

А это кто вообще? С кем я тут целуюсь?

— Вот именно, я не уточнял! — хохотнул второй голос. Он был ниже и грубее. — Так что соглашайся пока девка! А то вон, по — мосточку бабка козу гонит! Бабка старая, коза тоже не молодка! А мосточек под ними хрустит, трещит…

— Вот смотрю я на бабку с козой. И чую, что от такого разнообразия у меня глаза разбегаются! — ядовито произнес голос надо мной.

— А что тут выбирать! Или бабка, или коза! Вот будешь знать, как девок запросто под воду утаскивать! Потехи ради! Их и так в деревне мало осталось! А красивых еще меньше… А эта вон какая красавица!

Я чувствовала, как меня сжимает сильная рука. А тихий и злобный голос шипит на ухо: «Настя! Очнись!».

— Да не красавица она! Ты на ее лицо глянь! В деревне не без изъяна! У нас это — Настя! Дочка мельника! У нас с ней знакомство старое! — послышался небрежный голос красавца. Мне жутко захотелось влепить ему пощечину по первое число. — К тому же с дитем не возьму! Я — не ты, чужих не нянчу! Я лучше другую, покраше подожду! Хочу, чтобы жена красавицей была! А детей я и сам делать умею!

— А будет Настя, — заметил голос того, кого называли Лешим. — Губы у нее уже синие. Ну все! Загубил девку! Твоя теперь!

— Не померла она! Вон живая! Настя, вставай! — тряхнули меня. — Настя, я слышу, как ты там дышишь!

Я пошевелила пальцами, вплетая их в прохладную траву. Лежала я на бережку. В мокрой рубахе. Волосы противно липли к щеке. Так, а вот это уже никакой не сон!

У меня в голове шумела одна мысль!

Спасли ли мою доченьку?!

Глава первая

Вокруг никого не было. Я осмотрелась, как вдруг услышала тихий детский плач. Совсем близко. В высокой густой траве. У меня прямо с души камень упал.

— О, — прошептала я, беря на руки малышку. Она всхлипывала, морщилась, как печеное яблочко, а я не верила своему счастью. У меня снова есть ребенок!

— И как же тебя зовут? — шептала я, согревая дыханием крошку. Имя вылетело у меня из головы. — Не напомнишь?

Но кроха не отвечала. Она лишь доверчиво вцепилась маленькой пухлой ручонкой в мою мокрую одежду. Странно, но я была насквозь мокрая, а малышка — сухая.

Все вокруг казалось таким нереальным. Никогда в жизни я не видел таких огромных елей.

Где-то поверху древних елей пронеслось что-то наподобие урагана. Верхушки раскачивались, а среди завываний ветра слышались гадкие смешки. Все исчезло так же быстро, как и появилось.

— Интересно, что это? — с любопытством смотрела я, на удаляющийся вихрь.

Только в лесу где-то далеко послышался истеричный женский крик, переходящий в истошный писк.

— Даже знать не хочу! — дернулась я, понимая, что мне дико хочется пить.

Я положила ребенка и спустилась по песчаному бережку к воде, зачерпнула ее, помолилась Менделееву, вычеркнула из памяти ровно на пару минут волшебные слова «холера и дизентерия», и сделала глоток внезапно теплой воды. Это во сне она казалась холодной, а сейчас я чувствовала ее теплоту.

— Настя! Ты опять! — процедил красавец — водяной вынырнув прямо передо мной. А я села на попу не то от переизбытка впечатлений, не то от неожиданности.

— Я просто водички попить хотела… — произнесла я, не веря в то, что вижу красавца так близко. Его кожа, посеребренная лунным светом, казалась магически — притягательной. И под лучами она отливала серебром чешуи. Немного спутанные волосы прятали тугую грудь, а на коже, словно бриллианты, виднелись капли воды.

— Я знаю твою водичку! — сощурил глаза водяной. Не пойму, какого они цвета. — Настя, иди домой! Домой — это туда!

— Вообще-то, я — не та Настя, — заметила я, прижимая к себе чужого ребенка. И тут же исправилась. — Ну, я как бы тоже Настя! Но не Настя!

— Ненастья! — заметил красавец, смерив меня взглядом. Интересно, что во мне такого страшненького, то на мне жениться не захотели сразу двое! — Греби на мельницу!

Я решила не испытывать судьбу, поэтому стала отходить подальше. И тут, сделав несколько шагов, я поняла, что не знаю, где тут мельница!

— Простите, — постаралась быть вежливой. Я увидела широкую спину атлета, которая почти скрылась в воде.

— Что?! — обернулся и сверкнул глазами водяной.

Мне показалось, что орать на весь лес не вежливо. Особенно, когда там по верхушкам какая-то хрень скачет, поэтому я сделала несколько шагов к воде.

— А мельница это туда? Да? — спросила я, подходя к воде еще ближе.

— Я тебе сказал, чтобы к воде не подходила! — рявкнул водяной. А я подняла глаза и сама увидела очертания мельницы среди сосновых верхушек.

Стоило мне отвернуться и направиться по тропке, как я остановилась. Внезапно мне в спину что-то прилетело.

— Иди! — послышался крик, а я опустила глаза, видя на траве извивающуюся крупную рыбу.

Тропка уводила в чащу. Я несла в руках малышку и рыбину. Не пропадать же добру!

Зловещий скрип становился все ближе. Словно огромное чудовище в ночном мраке возвышалась мрачная мельница. Лопасти медленно делали оборот и, казалось, замедлялись.

Осторожно, словно боясь, что все это завалится мне на голову, я толкнула дверь, как вдруг поняла, что во что-то вляпалась рукой.

— Ну ешкин — кошкин! — дернулась я, видя испачканную в дегте руку. Перехватив крошку поудобней, я попыталась найти глазами хоть какую-нибудь тряпку.

Немного пометавшись, я заприметила избушку. Я толкнула плечом дверь, делая достаточно смелый шаг в темноту.

Сейчас бы вытереть руку обо что-то! О! Вон та меховая хрень подойдет!

Пока я вытирала, у пушистого «подойдет» вспыхнули глаза.

Глава вторая

— Ща я тебе судьбу твою расскажу! А то повадились! Как че мельница заброшена, так че? Можно шляться! — зашипела сонная шапочка мне в лицо.

Я шарахнулась и прижала к груди ребенка. Это что такое!

— Ща я тебе такое нагадаю!

— Ой! — дернулась я, а на руках запищала дочка.

На меня хмуро смотрел мохнатый шар.

— Так, усе с тобой понятно! Замуж ты не выйдешь! По причинам вполне наглядным и … — заметил шарик, принюхавшись. — И, кажется, обосравшихся! Учти! На мельнице вешаться не дам! Поныть — поной. Так и быть, выслушаю! А коли хочешь, чтобы красиво и с дитем, то это к водяному! Пруд там!

— Я только что оттуда, — заметила я, вспоминая красавца- водяного и его слова. Вот кому-кому, а ему бы я от души отомстила!

— И че? Не взял? Потонуть не смогла? — спросил шарик и почесался.

— Он сказал, что я некрасивая. И с ребенком я ему не нужна, — произнесла я, а у меня даже зубы свело от обиды.

— О! Значит не врут! Правда, осерчал на него Леший! —заметил шарик и отряхнулся от муки. Из седого он стал черненьким.

— А коли хочешь наверняка, то иди в баню! Обдериха ребенка заберет, а банник тебя задавит, а шкурку твою на каменку растянет! — легко произнес добрый шарик.

А мы что? Кажется, правда! Обделались! Где бы пеленку раздобыть. Я сделала шаг к какой-то скамейке, а на которой, как мне показалось в полумраке лежала кучка тряпья!

— Так, погодь! Настюха, ты что ли? — спросил изумленный шарик и прищурился.

— Наверное, я, — заметила я, подозрительно прищурившись в ответ. — Смотря, кто спрашивает!

— Как кто? Домовой! Ты что? Родного домового не узнала?! Ты же от меня в детстве голопопая бежала и визжала! А кто тебя по ночам пугал? А? Забыла что ли? — прошипел обиженный такой забывчивостью жутковатый комочек. Он стал увеличиваться прямо на глазах. И стал напоминать маленького черного человечка покрытого мехом. И немного дегтем!

Вот после такого я бы точно его не вспомнила!

— Тьфу! — сдул он челку, а меня посмотрел светящийся глаз. Такого во сне увидишь, грязными пеленками не отмашешься. — Нагулялась и нагуляла? А что ж нам теперь делать?

— А с чего ты решил, то нагуляла? — спросила я, пытаясь разворошить тряпье. Ой! Да меня так удар хватит! В тряпье скелет был! Я попятилась, вытирая об себя руку.

— О! Знакомься, Тимофей! Все вынести его некому! — заметил шарик. — Кроме сов и мышей хоть какая-то компания! А чего помирать сюда пришел, не знаю. Пришел, такой, значит, сидит себе в уголочке… Штаны спустил… А я ему тихонько на ушко: «А чего пришел?!». Он как на меня посмотрел, как рот открыл, как глаза вылупил, так ртом воздух хватает, толком ничего ответить не может. Так я и не понял, зачем пришел! Видать — помирать!

— Так, — выдохнула я, глядя в темные углы. Здесь явно давно никто не бывал. Все вокруг было грязным, поросшим паутиной, заброшенным. Вокруг не то пыль, не то мука.

Я нашла какую-то скатерть, вытерла попу пеленкой и завернула в скатерть ребенка. Нужно будет спросить, где здесь вода!

Только — только я собиралась открыть рот, как окном послышались шаги. Кто-то пробирался и хихикал.

— Вон они! Гадуны! Ща! Погодь! — потер пушистые лапки домовой. — Ща мы им как нагадаем!

Глава третья

Голоса стали ближе, а я прижала к груди крохотную девочку. Боже мой! Я не устану радоваться ее крохотным пальчикам, крохотным ножкам, которые легонько пинают меня. И головешке с реденькими золотыми завитками волосиков. Мягкими — мягкими, как пушок. К ним так приятно прижиматься губами. Я чуть не заплакала от счастья.

Если это сон, то я не хочу просыпаться никогда! Я готова стерпеть все! Тяготы, лишения! Лишь бы вот так вот прижимать к груди теплый, икающий сверток.

— Судьба, дай мне знак, — прошептала я, боясь, что это все-таки сон. И мне предстоит проснуться.

Внезапно я услышала хруст шагов там, за бревенчатой стеной и увидела, как в маленькое оконце лезет что-то большое и белое.

Что бы это могло быть?!

Я сначала не поняла, что это за чудовище, поэтому на всякий случай сделала шаг назад.

— Это что такое? — спросила я, глядя на то, как бледное чудовище остановилось на полпути. Что-то страшно! Прямо до мурашек! Не нравится мне все это!

— Как че? Задница! Это ж девки гадают! Если волосатой и теплой рукой поглажу, то жених богатым будет! А если лысой, то бедный! Вот так бабья доля от меня зависит! То так поглажу, то так! А там, того и глядишь, совпадет что-то! Нет, а что? Скукотень тут! Ты ж сама так гадала?! Забыла что ли? — усмехнулся домовой. Я посмотрела на задницу, свесившуюся из окна. Где-то есть пробел в образовании, который только что восполнился.

— Наверное, — кисло ответила я, не представляя, как совала задницу в чужие окна. — И что мне нагадали?

Хотя…. Я посмотрела на малышку, понимая, то только что нашла отличный способ знакомства с мужчиной!

— О! Марфушка! — усмехнулся домовой, довольно потирая пушистые руки. — Че не узнала? Это ж Марфушка!

А должна, да?

— Марфа ты уже пятый раз приходишь! В ентом году замуж тебе не светит! — проворчал домовой, пока я все еще не верила своим глазам.

Этот пушистый крендель удивлял меня все сильнее!

— О! А это Аннушка! — заявил домовой, когда в окно полезла еще одна задница. Сначала она попыталась бочком, а потом кое-как поместилась. — Первая красавица на деревне!

О! Ну это понятно!

— Как сядет — орех расколет! — заметил домовой. — А если мужику на колени, то все два! Скоро сваты явятся!

— Манька Старшая, Манька Меньшая, Дуся Кривая, Дуська Петрова! А эта вообще не из нашей деревни! — заметил домовой, трогая сменяющиеся задницы. — Нет, а че мы так смотрим? А кто еще девкам будущее расскажет!

— Ой! — послышался писк, когда домовой ущипнул кого-то за попу. Шаги удалились. А я на всякий случай окно закрыла ставнями.

— Так, на чем мы остановились? — спросил лохматый, пока я не знала с чего начать.

— А где здесь вода? — спросила я, понимая, что попа -то у нас грязная. И ее не мешало бы помыть! А то потом раздражение всякое!

— Как где? — удивился домовой. Он зажег печку. Я думала, что с печкой будет чуть получше! Но нет! Все вокруг было в таком запустении, что даже теплый свет от печки не спасал картину! Старые горшки стояли один в одном, а от них тянулась паутина. Какие-то черепки валялись на полу. По печке ползли трещины.

— Так, где вода? — спросила я уже настойчивей.

— В озере! — заметил домовой, отряхиваясь от муки.

Опять туда?

Глава четвертая

Я прикинула, что мне опять придется идти к этому озеру, и поежилась. Жутковатое местечко.

— Или дождичка жди! Или колодец! — заметил домовой. Он что-то хлопотал по хозяйству. Горшкки гремели, паутина шуршала. Но уютней от этого не становилось.

— О! Я выбираю колодец! — обрадовалась я альтернативе.

— Тогда рой, — заметил домовой, усевшись на лавку и вздохнув. — И Тимофея заодно вынеси и схорони. Ругаемси мы с ним часто последнее время. Надоел он мне!

Внезапно он встрепенулся и прислушался.

— Опять идут? Да им тут что? Медом намазано? Одну минутку!

Домовой несколько раз ударил себя кулачонком в грудь, а потом как завоет!

— И ты тоже вой! — прокашлялся он шепотом, взяв паузу. — Ау-у-у-у! Сейчас как ноги повыдираю! Как выскочу…

И тут же негромко: «Слышишь, не уходят! Давай, вой со мной! Раньше я на них Тимофея спускал. А сейчас мы поругалися. Схорони его! Чтоб глаза мои его не видали!

— Ау-у-у-у! — орала я, сама не понимая для чего. Получалось жутко. А тут еще и ребенок на руках решил, все орут, и я должна!

— Детский плач! Вот нечисть разгулялась на заброшенной мельнице! Будет, о чем на деревне рассказать! — послышался уивленно — перепуганные голос с улицы.

Домовой как ударил ставнями, так спешный топот ознаменовал нашу победу.

— Опять гадуны! — принюхался домовой. — А то чуть что повоешь, как под окнами лепешки! Их, Настюха — Настюха… Ты к нам насовсем? Али как?

— Насовсем, видимо, — пожала я плечами, все еще не веря в то, что вижу. — Ладно, пойду на озеро. Попу мыть!

Я встала, отворила скрипучую дверцу и шагнула в темноту.

Ночь разбросала по небу сверкающие звезды. Огромные ели качали на пушистых лапах тонкий полумесяц. Где-то слышались шорохи и крики, ветер с запахом весны доносил откуда-то издалека обрывки песен. А маленький домашний йети шевелил лапками и вилял пушистой попой.

— Я, конечно, из дома выхожу редко! Тимоха свидетель, не даст соврать! Но так и быть провожу! Ты слыхала, что Акулину утащил водяной? — спросил пушистик. — Ты ее рожу видела? Страшная она! Я в енто не верю! Это Лихо ее съел! Брат Лешего! Слыхала про такого? У нас тут упырь завелся!

— Охренеть! — прошептала я с квадратными глазами. Еще и упырь!

Мне как раз только — только примерещилось, как в темноте леса глаза засветились. Я прижала малышку к себе покрепче.

— На батю твоего похож, — заметил домовой.

— Отлично! — выдохнула я, видя, как серебрится промеж деревьев озерная гладь.

Я спустилась вниз, боясь оступиться в темноте и зацепиться за какую-нибудь корягу.

Осторожно, неспеша я подошла к водной глади, как вдруг вода расступилась, стекая по восхитительно- волнующим мужским плечам ручейками. На меня пристально смотрели светящиеся глаза на бледном красивом лице. Лунный свет вплетался в темные, мокрые, спутанные волосы, а хмурые брови сошлись на переносице.

— Настя! Ты что здесь делаешь? — произнес красивый голос, а сильные руки сплелись на груди.

— Простите, а где здесь водичка потеплее? — вежливо спросила я, пытаясь ногой потрогать воду.

— А тебе зачем, Настя? — спросил водяной, опустив взгляд на мою ногу — детектор.

— Попу помыть, — чистосердечно ответила я.

— Настя, знаю я вас! Знаешь, сколько девок здесь на радостях попы помыли!

Глава пятая

Красавец однобоко ухмыльнулся. А я немного не поняла, о чем это он!

— Сколько? — наивно спросила я, видя, как вспыхивают глаза водяного, а он подплывает ближе.

— Много, — многозначительно отрезал водяной. Мне было интересно, а что там у него дальше… Ну, то есть, ниже! Неужели рыбий хвост? Я все пыталась рассмотреть, но из-за темноты вод, ничего не было!видно

«Сверху редиска — снизу селедка!», — усмехнулось что-то внутри.

— Я просто помою попу ребенку! — предложила я, обходя со стороны густых камышей. — Тебе что? Жалко что ли?

— Настя, кого ты обманываешь! — заметил водяной, делая маневр и снова оказываясь передо мной. — Тебя мужик бросил. С ребенком. Вся деревня судачит о твоем позоре! И ты говоришь, что просто хочешь помыть попу ребенку? В полночь? Простоволосая, в одной рубахе! Серьезно? Настя. Иди домой! А!

— Уже ухожу! — закатила я глаза, делая вид, что и правда собралась уйти. На самом деле план был прост. Зайти со стороны густых камышей, которые расшумелись слева. Надеюсь, там меня видно не будет. И я преспокойненько сделаю то, ради чего сюда пришла!

Только я убедилась, что водяной нырнул обратно в воду, как тут же стала спускаться в сторону камышей. Пришлось даже пригнуться. На всякий случай!

— Настя! Я все вижу! Можешь не прятаться! — внезапно послышался голос. — Я твою задницу издалека вижу! Никакие камыши ее не спрячут! А ну быстро отошла от воды! Тебе там? Медом намазано!

— Не хочешь пускать — мой сам! — предложила я, глядя на водяного. — Чуешь, чем пахнет!

— Эм… — водяной опешил, глядя на грязную попу. Детские ножки дрыгнулись, а я продемонстрировала природные художества.

— Ладно, — настороженно произнес водяной и сощурил глаза. — Так, моешь здесь! Чтобы я видел!

Он отплыл, а я спустилась к воде и стала отмывать теплой водичкой белую детскую попу. Стоило мне сделать шаг назад, как я споткнулась и…

— Куда в воду!!! — заорал водяной, внезапно оказываясь напротив.