Измена. Влажные обстоятельства

— Да я просто споткнулась! Тут целая коряга! Или корни какие-то! — оправдывалась я, заворачивая ребенка в скатерть.

— Споткнулась, на мужика упала, об жизнь ушиблась… — усмехнулся водяной. Было в нем что-то жуткое, но в то же время соблазнительно манящее. Например, улыбка. — Я вас знаю! Посидите на бережке, поревете, повоете! Ах, мерзавец, ах, подлец! Ах, очи змеиные! Ах-ах-ах! И пусть ему стыдно будет! Родители из дома выгнали! Ребенка кормить нечем! С голоду помрем! А потом бултых! И как топор на дно!

— Так у меня все хорошо! Я не собираюсь топиться! — удивленно произнесла я, понимая, что попа вымыта и можно возвращаться на мельницу.

— Я хоть и киваю, и смотрю понимающе, — гаденько усмехнулся водяной. — Но при этом не верю ни единому твоему слову.

Я пожала плечами, а потом пошла по тропке, понимая, что где-то по пути потерялся мой домовой.

На мгновенье мне захотелось обернуться и посмотреть, а где там водяной?

Стоило мне повернуться, как мне в затылок снова прилетела рыба. Я подобрала ее, а потом подумала, что мало, и второй раз обернулась нарочно.

— Пошла вон! — послышался насмешливый голос, а в меня прилетела еще одна рыбина. Я наклонилась к ней, но она дернулась на траве, и я от неожиданности отдернула руку.

Заросшая тропка вывела меня прямо на мельницу.

— Ты че так долго? — спросил пушистый шарик. — Ого! Ты че там? Рыбу ловила?!

Глава шестая

— А я тут люльку нашел! — заметил домовой. А я обрадовалась, укладывая ребенка на мягкую тряпку с сеном. Люлька висела на веревках и держалась за балку.

Пока я бегала за еще одной рыбиной, которую потеряла где-то возле дверей на мельницу, я не выдержала и осторожно открыла покрытую дегтем дверь.

Там все было в муке. Я тут же принялась ее собирать. Получился мешочек. Так, а что еще интересного можно найти?

Через час я сидела в избе и потрошила жаренную рыбу в кляре.

— А соль ты где взяла? — спросил домовой, пока я облизывала пальцы. Люлька качалась, а малышка задремала.

— Соль я нашла неподалеку. Сначала не поняла, что это, а потом увидела, как будто кто-то носил мешок и просыпал. Проверила, а это соль! Причем возле двери была! — заметила я, бросая рыбные кости в печку.

— Пхе! — выдал домовой, округлив желтые глаза. Он смотрел на меня так, словно у меня рога выросли. — Ой зря ты так! Соль –то не просто так рассыпана была!

— А что не так? — спросила я, баюкая малышку. Я попыталась покормить ее грудью, но молока почти не было. Нежный завиток детских волос вызывал теплое чувство умиления. А мысль о том, что у меняя почти перегорело молоко вызывала у меня животный ужас.

Внезапно в дверь постучали. Я бросила взгляд на нее, а потом посмотрела на домового.

— Да все не так! — заметил домовой, а желтый глазик у него дернулся.

В дверь снова постучали, а я пожала плечами:

— Опять гадуны? — спросила я, готовясь выть как соседская хаски.

— Хуже, — икнул домовой, осматриваясь по сторонам. Я смотрела, как он осторожно отступает за печку. И мне это не понравилось!

— Что может быть хуже? — спросила я, пытаясь выглянуть в окно. — Водяной? Эй, я с кем разговариваю?! Ты куда делся?

Я скрипя половицами подошла к двери и прильнула к ней. Внезапно дверь отрылась, а меня отмело к печке. В дверях стоял приземистый мужик с бородой и светящимися глазами.

У продуктов бывает срок годности. У людей, наверное, тоже… Так вот, в этом случае срок годности у незнакомого мужика подошел к концу.

Я бросилась к люльке, выхватила оттуда малышку и прижала ее к груди. Жуткий мужик сверкнул глазами, видя, как я отступаю, и тут же бросился на меня.

— Ииииии!!!! — завизжала я на ультразвуке.

Глава седьмая

— Ииииии!!!! — повторила а я, едва не теряя сознание. И снова набрала воздуха в грудь, чтобы закричать.

Этот жуткий мертвец схватил меня обеими руками! Я зажмурилась, почуяв, что сейчас мне наступит конец.

— Дочка! — послышался сиплый голос. — Настенька! Это же я! Тятька твой! Афанасий! Тятька откопался! Ты что? Не рада?

— Ааааа!!! — продолжали орать мы с ребенком. Мы были очень рады! Радости полные штаны!

— Не ну брось ты так громко радоваться! — заметил покойник, осматривая избу. Сам он был какой-то серенький, плесневелый, как краюха хлеба, забытая в пакете и положившая начало своей экосистеме. — А то сейчас деревенские набегут и кол в сердце всадят! Тебе, чтобы не орала посреди ночи!

— Может вам? — спросила я, не веря своим глазам. Он не собирается нас есть? А не тот ли это упырь, о котором домовой говорил?

— А мне за что кол? — удивился старый мельник. — Я — то тихонький! Посреди ночи не ору!

Я поняла, что уже не ору не сразу. Старый мельник стоял в лунном свете и чесал живот. На нем была грязная рубаха, не менее грязные штаны и почему-то один сапог.

— А как мельницу запустить? — спросила я, набравшись храбрости. На одной рыбе малышку не прокормишь. К тому же у меня, видимо, молоко перегорело.

— А че? Ее не достаточно запустили? Да? — спросил мельник, расхаживая по избушке и трогая паутину. — Опосля смерти моей ее запустили мама не горюй!

— Я про то, чтобы она крутилась, — спросила я, понимая, что если будет мельница, будут и клиенты. А будут клиенты — будут деньги!

Мельник посмотрел на меня с усмешкой.

— Отказалась ты от моей науки! А теперь забегала! То-то же! — вздохнул мельник, усаживаясь на скамейку. — Чтобы с мельницей управиться нужно силу иметь! Ты думаешь, почему мельница не крутится? А все потому, что биси мои разбежались! Новых нужно собирать! Или старых обратно звать!

— А где? — спросила я, зевая.

— А это ты не у меня спрашивай! — заметил мельник, провернув кист.ь руки на триста шестьдесят градусов. — Мне мельница с бисями в наследство досталась! А тебе ничего передать не успел! Пришлось чертей в сундук заманивать и в воду кидать… А что такое?

— В озеро? Да? — задушевно спросила я, понимая, куда придется идти. «Только не туда! Только не туда!», — мысленно скрестила я пальцы.

— Какое озеро? Обижаешь! — усмехнулся мельник, поглаживая остатки бороды. — Я в реку кинул. Ну в ту, что в озеро впадает! Насть, ты чего?

Глава восьмая

А Настя ничего! Я смотрела на мертвяка, понимая, что лучше бы задушил! Ну, река — не озеро! Это как бы другое. Этой мыслью я себя успокоила.

— Наверняка его уже в озеро отнесло, — заметил мельник, покачивая люльку. Только сейчас я заметила, что он сидит и играет с ребенком. — А там его водяной забрал! Или нет! Кароче! Коли хочешь сызнова мельницу завести, тебе биси нужны! Так что придется тебе за ними нырять, доча!

— А с дитем кто посидит? — спросила я, поглядывая в окно. В мутные стекла заглядывала луна. — Тем более, она голодная! А молока у меня почти нет!

— За молоко не переживай! Буду бисы, будет и молоко! Лучшее, что есть в деревне! Пошлешь коров доить, они тебе сколько надо надоят! Лучшее молоко во всей деревне! Парное! — заметил упырь. От него пахло грибами, сыростью и погребом.

— Мне как-то боязно на вас ребенка оставлять! Я как бы к вам доверия не испытываю! — созналась я, глядя на рваную рубаху. У него что? Кол из груди торчит?

— На тятьку? Боязно? Да я тебя, выдру голожопую, после смерти мамки один ростил! — обиделся упырь, чуть не плача. Как вдруг за печкой что-то обиженно закряхтело и зашуршало.

— Э! — крякнул домовой, о котором я почти забыла.

— Ну ладно, и ты помогал! Ты мне скажи, почему у нас в избе паутины столько, а? — насупился упырь, сверкнув глазами. Я слышала тихие поскрипывания люльки. Но ребенка держала ближе к себе. Мало ли, что у этого упыря на уме?

— А ты крышу, когда починишь? А? — усмехнулся домовой, вылезая из-за печки. — Хозяин, тоже мне! Ее ж кады сломали? Кады тебя, хоронили! Ну, значит, не обознался, Насть, что упырь на твоего отца похож!

— Да когда это было! — насупился упырь.

— А у вас что? Кол? — спросила я, глядя на рубаху.

— А! Промахнулись! Хотели в сердце! — посмотрел себе на грудь мельник, запахивая рубаху. — Разрыли, значит. Лежу, терплю. Смотрю, кол достали! Ну итить — колотить! Замахнулись, мол сейчас как всадим.

Упырь промолчал и обижено шмыгнул носом.

— Я же вроде вреда такого не делал! Я просто глаза открыл и спросил:"За что?!". Эти, понятное дело, заорали, кое-как воткнули и давай бежать! В кое-каке у меня еще один торчит! А ниче! Пусть будет! За одежу не сильно цепляет, поэтому пущай торчит! Ты, Нась, когда за бисями пойдешь?

Запустить мельницу это хорошо! Но меня волнует молоко!

— Можно оставить, не боись! — заметил домовой. — Я прослежу!

— Да ты что?

— Думаешь, что я внучку свою обижу? — захрипел упырь. — Да я за нее сам горло порвать готов! Вон, гляди! Она у меня палец оторвала! И рада! Верни деду палец!

— Я пойду с дитем! — заметила я, слыша мерное поскрипывание колыбели.

— А нырять, как ты с дитем собралась? — в один голос выдали и домовой, и упырь. — Или что? На травку положишь, а сама с головой? Так его быстро поветрульки утащат!

— Кто? — округлила я глаза, сверкнув пробелом в образовании.

— Ну фараонки, шутовки, щекотихи… Лобасты! Русалки! — перечисляли домовой и упырь. — Что-то с нашей Настей не то! Она как с барином сошлась, так все позабыла! Ну, это если Леший не опередит их!

— Спасибо, — поблагодарила я, но не от чистого сердца. — Что нужно делать?

— Как что? Вышла на бережок, рубаху сняла, волосы распустила, прочитала слова, которые я тебе дам, а потом в воду заходишь! Ныряешь и ищешь! Тебе самавода показать должна! — заметил упырь. Послышался хруст. Я посмотрела на счастливую малышку, которая радостно играла с пальцами деда. — Ну вот кто так делает? Оторвала у деда еще один палец! Дед только на место приладил!

Глава девятая

— Так! Я иду на озеро, правильно? — спросила я, поглядывая на домового. Только сейчас я заметила, что он косточку гложет. Причем с таким наслаждением. Сам он был похож на гнома — йети, и немножко на мурзика.

— Куриная! — заметил домовой, задумчиво сидя на печке, как парень с сигарой.

— Да! Прямо туда, где река в озеро впадает! — пояснил упырь, пытаясь понять, на место ли приделал пальцы или все-таки лучше поменять. — Раздеваешься, волосы распускаешь, читаешь про себя слова, которым я сейчас тебя научу и в воду! Только глаза закрой! Клад сам тебе в руки дастся! На то и заговорен!

Десять минут понадобилось, чтобы я выучила слова. Ну, если это сработает! Не хотелось бы снова испытывать судьбу…

— Отлично! — согласилась я, с тревогой поглядывая на идиллию. — Послушай, папа! Если с ребенком что-то случится, я …

— Да иди уже! — махнул рукой упырь. — А мы тут с внучкой поиграем!

Он прижал руки к лицу.

— Нет упыря? — усмехнулся он, а потом убрал. — Откопался упырь! Нет упыря? Откопался упырь!

Никогда я не видела столько детской радости.

Придется поверить! Надеюсь, что домовой дите в обиду не даст!

Я вышла в ночной полумрак, слыша пронзительные скрипы мельницы. Она еле-еле вертелась, зато четко выделялась на фоне дымчатых облаков, подсвеченных луной.

— Так, нужно нам сюда! — заметила я, сворачивая со знакомой тропки. Эта тропка вела вдоль озера, которое серебрилось огромным зеркалом.

— Уху! — послышалось сверху гулкое и страшное

А я чуть не «ухухнулась» от страха, слыша шелест крыльев и веток.

— Я тебя запомнила! — сощурилась я вверх, прижимая руку к сердцу. — Только попадись мне!

Тропка петляла между деревьями, а я слышала приближающийся шелест реки.

— Кажется, тут! — прошептала я, раздвигая кусты. Озеро казалось спокойным и гладким, на его глади то здесь, то там сверкали лунные блестки.

Осторожно, чтобы не издавать лишних звуков, я вышла на самую-самую кромку, снимая с себя платье. Я раздевалась так, как раздеваются пьяные подростки, когда в соседней комнате мирно спят родители в обнимку с ремнем.

Попрыгав на одной ноге, я сняла с себя исподнее.

— Так? Куда бы это все деть? — спросила я шепотом. Класть на траву не хотелось. Платье было белым, нарядным.

Недолго думая, я повесила его на куст, а рядом развесила панталоны.

— Так, — размялась сборная по плаванью в горячей ванне с пенкой и бомбочками. Ветер трепал волосы, а я закрыла глаза и стала шептать заветные слова.

— Водица-водица, иду не топиться, свое забирать, свое доставать… — шептала я, как научил мельник. — Отдай вода, что мое по праву!

Ну, поехали!

Глава деcятая

Зажмурившись, я набрала воздух в грудь и упала в воду! Отбив грудь и упершись руками в дно, я поняла, что тут воробью по колено. И надо отползти подальше.

Стоило мне сделать шаг, как мелкое теплое озеро превратилось в холодный глубокий омут!

Сначала все вокруг загудело. Вместо шума леса, наступила гулкая бурлящая тишина и темнота.

— Абыр-быр-быр! — выдала я целую вереницу пузырьков, размахивая загребущими и охочими до клада руками.

«Закрой глаза!», — вспомнила я голос мельника, и при этом чувствовала, как меня погружает все глубже и глубже. Чем глубже меня погружало, тем сильнее на меня накатывала паника.

Я послушно закрыла глаза и выставила руку вперед, в надежде, что клад сам нырнет мне в нее.

И он нырнул. Сначала пальцы ударились обо что-то твердое, потом запутались в чем-то волосатом, а уже потом нашли клад!

Вот только странно… Клад был какой-то подозрительный… Сначала он был мягким, но стоило мне его немного сжать, как клад тут же увеличился в размерах. Эх, чтоб так с зарплатой по-жизни было!

А потом меня резко потащило наверх. Наверно, это тоже часть магии!

— Кхе! — выдала я, а потом открыла глаза, видя как мое «Кхе!», стекает по крайне недовольному лицу красавца — водяного. Рядом на воде плавали старинные карты. Некоторые рубашкой вверх. Причем, сразу два одинаковых крестовых туза!

— А что у нас козырь? — спросил раскатистый голос Лешего. Казалось, от его голоса деревья заскрипели, а растревоженные вороны с карканьем поднялись в небо.

— Крести, — заметил водяной, сощурив глаза. — Вылови два козырных туза и считай, что я отбился и хожу с дамы! Настя! Ты что творишь?!

А что я творю? Моя обнаженная грудь притерлась к красивой груди водяного.

— Мне н-н-нужно с-с-сундук с ч-ч-чертями д-д-достать! — я прокашлялась и отбила мерзлую чечетку зубами, чувствуя, как меня тащат к берегу. Ноги свело судорогой. Видимо, на дне вода была холоднее, чем сверху.

— Гляди, понравился ты девке! — хохотнул Леший, а его смех пронесся над верхушками вековечных елей. — Она вон! Решила голая топиться!

Уже на мелководье, я поняла, что меня должны отпустить, но почему-то не отпускают.

— Настя, — послышался язвительно — ласковый голос. — Послушай меня, кувшинка моя…

О! Меня так еще никто не называл! А с чего это вдруг такие любезности?

— Еще раз г-г-говорю! Я к-к-клад искала! — выдохнула я, глядя в глаза водяному. — Там было что-то вроде…. Водица-водица, иду не топиться, свое забирать, свое д-д-доставать…

— Настя! Руку разожми! Я понимаю, что ты очень хочешь замуж, но я сказал: «Нет!», — заметил водяной и опустил глаза вниз. У меня от холода не только губы посинели, но и руки судорогой свело. Я как осознала, что тону, как вцепилась в первое попавшееся, и все…

— А мне показалось, что вам п-п-приятно! Вам п-п-приятно, а мне с-с-спокойней! — заметила я, пытаясь уговорить пальцы отпустить водяного. Одна рука держалась за его за волосы, а вторая — самая бесстыжая, знала, за что хвататься. — У меня п-п-просто с-с-судорога! С-с-сейчас п-п-пройдет… Ну, п-п-по — крайней мере д-д-должна!

— А мне что потом делать с судорогой? — спросил водяной. А я не смотря на холод и страх утонуть, чувствовала какое-то необъяснимое влечение.

Но спасибо ветру!

Ветер, который до заплыва казался мне теплым, вдруг показался пронзительно холодным и немного отрезвил меня.

— К тому же, если бы я решила т-т-топиться, то вряд ли бы ст-т-тала разд-д-деваться! Так бы и бу-бултыхнулась! — добавила я, заглядывая в глаза красавцу, на котором висела одной рукой. — И развешивать одежду по … по…

Я обернулась на кусты, видя, что моей одежды нет! Ни белого платья, ни панталон!

Глава одиннадцатая

Я уже мало чему удивлюсь! Даже если ночью ко мне еще какой упырь в моих панталонах завалится!

— Ты что? Развесила ее по кустам? — спросил водяной, а я смотрела на него с негодованием.

— А мне что? В грязь складывать?! — возмутилась я, в надежде, что ее просто ветром сдуло! И плавает она где-нибудь. Или среди кустов валяется!

— А ты знаешь, что одежда, развешанная по кустам, это — подарок русалкам? — произнес водяной. — Так что, считай, что ты подарила им свою одежду.

— Ничего я им не дарила! — возмутилась я. — У меня вообще эти панталоны — единственные, между прочим!

Я опустила глаза вниз на свою руку, вспоминая голос дедушки: «Как рыбка клюнула, так сразу подсекай!».

— Ничего не знаю! Шла бы ты домой, Настенька, — холодно произнес водяной.

— Голая?! — возмутилась я, глядя на него с прищуром. Нехорошим, между прочим!

— Да хоть голая! — заметил водяной, едва заметно усмехнувшись. — Так что, Ненастенька, моя! Сама виновата! Незнание не освобождает от ответственности! Дуй домой!

Значит в моих трусах теперь какая-то русалка полощется, а я тут должна кустотерапией заниматься!

— А если я стесняюсь? — спросила я, глядя прямо в глаза водяному. Я старалась не смотреть на соблазнительные изгибы роскошного мужского тела. До чего же красивыми бывают некоторые сволочи!

— А ты глазки закрой! И не стесняйся! С тем, что про тебя бабы говорят, когда белье полощут, поверь, ты можешь голая по деревне бегать. Хуже уже не будет! — заметил водяной гадким голосом. И снова улыбнулся мне в ответ. — Все, иди, Ненастенька моя. На мельнице мешочек какой найдешь, дырки сделаешь…

Значит так, да?! Ну погоди!

Я, конечно, в рыбалке так себе! Для меня что мормышка, то блесна! И весь мой рыболовный опыт сводился к сидению в панамке с дедушкой ради двух рыбешек. Я тогда была сплошным обгоревшим комариным укусом, свято уверившаяся, что силявка — это пьяная женщина легкого поведения.

Но сейчас, когда я поймала мужчину за золотую рыбку, исполняющую три желания, упускать свой шанс я не собиралась.

— А я никуда не пойду! — возразила я. — Я вообще из воды не вылезу, пока мне одежду не вернут! Мне то ли стыдно, то ли холодно! Я еще не поняла! А воде как бы теплее!

— Значит так, Ненастенька ты моя, — заметил водяной. Он взмахнул рукой, а я почувствовала, как на мне появляется платье. Я, конечно, не смыслила в местных модах, но это платье выглядело так, словно его сделали из чистого золота. Однако, это была искусная вышивка.

Нет, а золотая рыбка точно была просто рыбкой, а не частью тела? Точно? Нет, я просто спросила!

От неожиданности я отпустила чужую золотую рыбку, которая так и недодала мне два законных желания.

Водная гладь снова была чистой и невозмутимой. Я смотрела на нее, понимая, что пришла я сюда за сундуком! А сундук так и не добыла. Может, я что-то перепутала? Может, стоит попробовать еще раз!

— Я тебе сейчас попробую! — послышался голос водяного. Ой, а я что? Вслух сказала? Да?

Глава двенадцатая

Он резко вынырнул и обдал меня брызгами. Сделав несколько шагов назад я смотрела как красавец подплывает ближе.

— Мне нужно сундук достать! С чертями! — пояснила я, высматривая его в воде. Нет, нет ну мало ли! Вдруг он светится! — Сундук мельника!

Водяной посмотрел на меня, а его глаза сузились до двух подозрительных щелок.

И тут я услышала, как где-то скрипит мостик и слышится старческий голос: «Пошла, сатана!».

В полумраке я увидела силуэт скрюченной бабки, которая тащила через мостик тощую упрямую козу. Коза верещала и упиралась.

Мостик качнулся, а водяной резко обернулся.

— Ах ты ж, сто тебя подыми совсем! Иди, захухря! — выдала бабка, а они с козой застряли посреди моста. Коза орала, как потерпевшая, бабка пыталась ее переорать. Пока что была ничья.

— Так! — напрягся водяной. — Девяносто девять…

При чем здесь девяносто девять?

Кажется, он даже успокоился.

— А что означает девяносто девять? — спросила я, глядя на то, как бабка тащит козу дальше. Мостик страшно скрипел, качался и, казалось, вот-вот оборвется.

— Жертву! — произнес вместо Водяного голос Лешего. Он пробежал по верхушкам деревьев. — Как сотый пройдет, так в воду упадет! Дань водяному!

Я посмотрела на красавца, вынырнувшего из воды, как на кровожадное чудовище.

— Итак, на чем мы остановились? — спросил водяной, подплывая ближе.

— Иродовы кости! Куды! Куды! Свербигузка! — заорала бабка, а услышала, как по мостику мчится коза, причем, в обратном направлении. А следом за ней, со всей пенсионный прытью летит бабка.

Мостик внезапно обрывается и коза, и бабка летят в воду.

Бульк — бульк!

Водяной замер, а потом как бросится к месту крушения бабкиных надежд поймать козу. Я стояла на берегу и видела, водяной ловко ныряет, как спасатель и тут же выныривает. В его руках бабка. Следующий заплыв, и огромная рука вытащила тощую козу. Через пару секунд бабка и коза лежали на бережку рядом со мной.

— Ну бабка! —приводил в чувство мокрую насквозь старушенцию водяной. — Давай! Не подведи!

— Пфе-е-е! — выдала воду бабка, кашляя и осматриваясь с подслеповатым прищуром.

А вот коза признаков жизни не подавала. Она так и лежала на песочке, пока бабка тихо выгуливала весь словарный запас, накопленный за всю долгую жизнь.

— Хороша невеста! — заметил ехидный голос Лешего. — Ай! Красавица!

— Ну давай! — тряс водяной несчастную козу. Он тискал ее, как родную, пытаясь привести в чувство! Еще немного, и он ей искусственное дыхание делать начнет. Пока что это походило на непрямой массаж сердца. — Давай, козочка, давай милая! Я тебе сейчас сдохну! Я тебе сейчас утону! Живи, козочка, живи!

— Вот так и поженим! — хохотал Леший, а я понимала, что стала свидетельницей первой встречи жениха с невестой. — Не захотел на девице, будет тебе коза! Мать, как козу звать?

— Белка! Сатана! — прошамкала перепуганная бабка, озираясь по сторонам. Она и на меня косилась нехорошим взглядом.

— Сгинь, нечистая! — фыркнула на меня бабка.

— Я, между прочим, сегодня купалась! — обиделась я.

-Белка, ты подыхать не вздумай! — возмутился водяной, а я понимала, что уйти не могу. Мне про ларец узнать надо!

Глава тринадцатая

Не каждая коза просыпается после попыток вдуть в нее воздух. Коза с нежным именем Белка открыла свои козьи глаза и увидела, что уже исполняет мечту всех девушек — лежит в объятиях сильного и красивого мужчины, который всеми силами пытается вернуть ее к жизни. Вот только в отличие от девушек, Белка была этому не рада!

— Совет нужен? — не выдержала я, видя, как сильные и умелые руки тащат бессовестную козу с того света, делая непрямой массаж бесчувственного козьего сердца.

— Отстань, Ненастя! — огрызнулся водяной.

— А любовь нужна? — с издевочкой заметила я. Ну не выдержала, ну извините! А нечего говорить, что я так себе, как женщина. — Ну тогда совет да любовь!

И тут случилось чудо.

С диким визгом и криком, словно в нее вдували вовсе не воздух, а просто вдували, Белка очнулась, офонарела, брыкнулась и дала деру в сторону кустов.

— Ты просто не в ее вкусе! — смеялась я, вспоминая, как меня недостаточно красивой посчитали. Вот сегодня меня посчитали некрасивой. А его коза бросила!

Следом за козой встрепенулась бабка, бурчащая что-то ругательно-маразматичное себе под нос.

— Окаяная! Киловязы проклятущие! Совсем людям жития не дают! Тьфу ты, охломонка! Стоять! — заорала бабка, бросаясь вслед за Белкой, убегающей в дремучий лес подальше от влажно — брачных перспектив.

Смех просто душил меня, а я уже и не сдерживалась.

Топот ног и крики: «Стой, родненькая! Куды, окаянная! Я тя хворостиной!» стихли в лесу. Я уж было открыла рот, чтобы обратиться к водяному по поводу ларца.

— Так, сейчас отойду. Одну минутку! — упреждающе выставил вперед руку водяной. Вид у него был так себе. Ну еще бы! Он чуть на козе не женился! — Чуть разрыв сердца не схватил!

Несостоявшийся жених козы Белки пытался отдышаться.

— Чего тебе? — мрачно спросил водяной, сверкнув глазами. Если честно, меня до сих пор душил смех. Но я его героически преодолевала.

— Сундук с чертями мне нужен! — твёрдо произнесла я. — С мельниковскими!

— Нет его! — бросил водяной, искоса и хмуро глядя на меня.

— Это как так? — удивилась я, глядя на воду. Так вот почему, он мне в руки не дался!

— Забрал его. Жених твой. Алексашка. Сам, лично за ним приходил! — заметил водяной, погружаясь в воду.