Между адом и любовью

праздничный наряд, не зная, что впереди — битва.

Они добрались до завода почти незаметно. Завод встретил их тишиной, которая

была громче любого крика.

— Здесь, — прошептала Катя, указывая на центральный цех. — Он будет ждать

там.

Настя кивнула. Её сердце билось ровно. Не от бесстрашия. А от решимости.

Они заняли позиции. Катя — на втором этаже. Валерий — у запасного выхода. Ира

— рядом с Настей, держа в руках термос, будто это был щит.

— Помни, — тихо сказала Ира. — Ты не одна.

Посланник появился не из двери, а будто из самой тени.

— Ты пришла, — произнёс он. — Это достойно уважения. Но ты всё равно

проиграешь. Баланс не терпит нарушений.

Настя сделала шаг вперёд.

— Баланс — это когда никто не платит чужой жизнью, — твёрдо сказала она. — Я

не вернусь. Но я не хочу разрушать этот город. Так что давай решим это… между

нами.

Сила внутри неё поднялась, но не как волна разрушения, а как стена. Сущность

внутри неё рычала, требуя огня, требовала боли. Но Настя не давала ей воли. Она

позволяла ей быть — чувствовать её тяжесть, её ярость, — но не позволяла ей

управлять собой.

— Ты слабая, — прошептал посланник. — Ты прячешься за чужими спинами.

— Нет, — спокойно ответила Настя. — Я стою перед тобой. И за моей спиной — те, кого я защищаю. Это делает меня сильнее.

Их силы столкнулись. Тьма рванулась вперёд, пытаясь поглотить Настю, пытаясь

заставить её выпустить свою дьявольскую сущность на полную мощность, чтобы

мир сгорел в этом пламени.

Но где-то наверху Катя ритмично мигала фонарём. Валерий выкрикнул:

«Держись!»

И этого оказалось достаточно. Настя не стала бороться с сущностью. Она приняла

её. «Хорошо, — мысленно сказала она тьме внутри себя. — Ты сильная. Ты

древняя. Но сегодня мы будем использовать твою силу не для разрушения. А для

защиты».

Сущность внутри неё замерла, будто впервые услышав такой приказ. И

подчинилась. Сила Насти вспыхнула не огнём, а ровным, чистым светом, который

вытеснял тьму, не сжигая её, а просто не давая ей места.

Посланник отступил, его форма дрогнула.

— Невозможно, — прошептал он. — Никто не управляет этой силой… так.

— Потому что я не управляю, — сказала Настя. — Я договариваюсь.

Тени отступили. Посланник растворился в воздухе. Тишина, которая наступила

после, была наполненной.

Катя сбежала вниз и обняла Настю. Валерий положил руку ей на плечо. Ира

протянула термос.

— Ну, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Теперь можно и кофе.

Настя глубоко вдохнула. Воздух пах ржавчиной, пылью… и свободой.

— Мы сделали это, — прошептала она.

Валерий покачал головой.

— Не ты. Мы. Вместе.

Настя проснулась от того, что в комнате стало холодно. Не как бывает зимой, когда окна плачут инеем, а по-другому — будто холод пришёл изнутри, из самой

середины груди, и теперь медленно растекался по венам, делая кожу твёрдой, почти каменной.

Она села на кровати, прижала ладони к лицу — и тут же отдёрнула: пальцы были

ледяными, а под кожей будто шевелилось что-то тяжёлое, как расплавленный

свинец.

«Не сейчас, — мысленно сказала она этой силе. — Не здесь».

Но сущность внутри только усмехнулась — не вслух, а вибрацией, от которой у

Насти заныли зубы. «Ты думаешь, что можешь приказывать мне? Я старше

твоих страхов. Я старше твоего “нет”».

В коридоре скрипнула половица — Ира проверяла, проснулась ли она. Настя

быстро натянула свитер, спрятала руки в рукава, будто это могло удержать тьму

внутри, и вышла.

Кофейня ещё не была открыта для города. Она была только для своих: для Иры, которая молча поставила перед Настей чашку, для Валерия, который не

спрашивал «ты в порядке?», а просто протянул тёплый круассан, для Кати, которая

смотрела на Настю не с жалостью, а с упрямой готовностью: «Если что-то пойдёт

не так — я буду рядом».

— Сегодня будет тяжело, — тихо сказала Настя, глядя на пар над чашкой. Он

клубился и тут же оседал, будто воздух не хотел держать тепло. — Она… моя

сущность… не хочет сидеть тихо.

Ира оперлась ладонями о стойку, твёрдо, как будто собиралась удержать не

только себя, но и весь мир, если он вдруг начнёт крениться.

— Значит, мы будем держать тебя, — просто сказала она. — Не чтобы давить. А

чтобы ты чувствовала, где заканчивается ты и начинается… это.

Валерий кивнул.

— Мы не будем делать вид, что ничего нет. Но и не будем смотреть на тебя как на

угрозу. Ты — Настя. И эта штука — часть тебя. Значит, и её мы принимаем. Но на

наших условиях.

Катя достала из рюкзака маленький фонарик и положила его рядом с блокнотом.

— Я заметила, — осторожно сказала она, — что тени отступают, когда появляется

обычный свет. Не магия, не сила, а просто… лампочка. И ещё — когда кто-то

говорит. Даже если это просто «привет, как дела». Тьма не любит, когда её

называют вслух.

Настя слабо улыбнулась.

— В аду учили, что тьма — это порядок. Что она должна быть плотной, тяжёлой, беззвучной. А здесь… вы делаете её смешной.

Сущность внутри неё глухо зарычала, недовольная этим словом. «Смешной? Они

не понимают. Они думают, что могут победить нас круассаном и фонариком».

И в ту же секунду чашка в руках Насти треснула. Не от удара, не от кипятка —

просто тонкая линия побежала по фарфору, как трещина по льду. Чай пролился на

блюдце, но не обжёг: он остыл за одну секунду, будто холод из Насти высосал из

него всё тепло.

Все трое замерли. Только на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы Настя

увидела в их глазах не страх, а расчёт: «Ага. Значит, вот так это начинается».

Ира спокойно взяла салфетку, вытерла блюдце и поставила перед Настей новую

чашку — керамическую, тяжёлую, с толстыми стенками.

— Эта не треснет, — сказала она. — И ты не рассыплешься. Держи.

Настя обхватила чашку, чувствуя, как грубая керамика царапает пальцы — и эта

маленькая боль помогла ей снова почувствовать себя. Не тьмой. Человеком.

— Спасибо, — прошептала она.

Катя быстро черкнула что-то в блокноте.

— Признак первый: посуда трескается, — пробормотала она. — Значит, когда это

случится снова, мы будем знать, что она… просыпается.

Валерий сел напротив, не слишком близко, но так, чтобы его голос звучал прямо в

уши, не давая тьме перекрыть его шёпотом.

— У нас есть план, — спокойно сказал он. — Друг провёл нас на завод. Катя знает

маршруты. Мы будем на позициях. Но сегодня ты не должна пытаться её подавить.

Ты должна… направить. Пусть эта сила будет не огнём, который сжигает всё

подряд, а щитом. Тяжёлым, холодным, но надёжным.

Настя кивнула. В аду её учили, что сущность нельзя направлять — её можно

только сдерживать. Но здесь, среди запаха ванили и тихого шума города, она

вдруг поняла: щит тоже может быть тяжёлым. И холодным. И при этом —

защищать.

— Хорошо, — твёрдо сказала она. — Я не буду её глушить. Я буду её использовать.

Но только для защиты. Никаких ударов по площадям.

Сущность внутри неё снова зарычала — но теперь не от ярости, а от странного, почти гордого удивления: «Ты хочешь командовать мной?».

— Да, — вслух сказала Настя, и все в кофейне посмотрели на неё, но она

обращалась не к ним. — Ты — моя сила. Ты будешь делать то, что я скажу. Когда я

скажу.

Тишина в кофейне стала плотной, как перед грозой. И в этой тишине сущность

вдруг… замерла. Будто впервые услышала не страх, не мольбу, не приказ

надзирателя, а голос хозяйки.

К вечеру город начал темнеть раньше обычного. Тени не просто собирались — они

выстраивались в узоры, как нити в ткани, и эти узоры тянулись к одной точке: к

заводу.

Когда они вошли на территорию, воздух стал тяжёлым, будто пропитанным

пеплом. Катя быстро проверила рацию, кивнула: «Всё работает». Валерий занял

позицию у запасного выхода. Ира встала рядом с Настей, держа в руках термос, как щит.

— Помни, — тихо сказала Ира. — Если станет слишком тяжело — скажи. Мы не

ждём, что ты будешь держать это одна.

Настя глубоко вдохнула. Холод внутри неё поднялся, стал густым, почти

осязаемым. Она не пыталась его спрятать. Она позволила ему быть — как

тяжёлому плащу, который сковывает движения, но защищает от ветра.

Посланник появился не из двери, а из самой темноты, становясь плотным, реальным, угрожающим.

— Анастасия, — произнёс он, и его голос звучал как скрежет камня о камень. — Ты

нарушила запрет. Ты не просто сопротивляешься. Ты учишься владеть своей

сущностью. Это недопустимо.

Настя сделала шаг вперёд. Её тень на полу стала глубже, шире, будто сама земля

уступала ей место.

— Недопустимо для кого? — спокойно спросила она. — Для вашего баланса? Для

вашей тишины? Так вот: я не хочу тишины, в которой никто не дышит.

Посланник чуть склонил голову, будто оценивал не её слова, а ту силу, что

клубилась вокруг неё, становясь видимой — как лёгкая, тёмная дымка, которую

никто, кроме него, не мог видеть.

— Ты думаешь, что контролируешь её, — тихо произнёс он. — Но сущность всегда

берёт своё. Рано или поздно она сожрёт тебя.

Настя улыбнулась — не радостно, а твёрдо.

— Может быть, — сказала она. — Но сегодня она будет защищать меня. А я буду

защищать тех, кто мне дорог.

Их силы столкнулись. Тьма рванулась вперёд, пытаясь поглотить Настю, пытаясь

заставить её выпустить сущность на полную мощность, чтобы мир сгорел в этом

пламени.

Но где-то наверху Катя ритмично мигала фонарём — не как сигнал бедствия, а как

пульс, как ритм, как напоминание: «Ты не одна». Валерий выкрикнул: «Держись!»

— простые слова, но в них было столько тепла, что даже холод внутри Насти на

секунду отступил.

И тогда она сделала то, чего в аду её никогда не учили: она не стала бороться с

сущностью. Она её приняла.

«Хорошо, — мысленно сказала она тьме внутри себя. — Ты сильная. Ты древняя.

Но сегодня мы будем использовать твою силу не для разрушения. А для

защиты».

Сущность внутри неё замерла, будто впервые услышав такой приказ. И

подчинилась. Сила Насти вспыхнула не огнём, а ровным, холодным светом, который вытеснял тьму, не сжигая её, а просто не давая ей места.

Посланник отступил, его форма дрогнула.

— Невозможно, — прошептал он. — Никто не управляет этой силой… так.

— Потому что я не управляю, — сказала Настя. — Я договариваюсь.

Тени отступили. Посланник растворился в воздухе. Тишина, которая наступила

после, была наполненной.

Катя сбежала вниз и обняла Настю. Валерий положил руку ей на плечо. Ира

протянула термос.

— Ну, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Теперь можно и кофе.

Настя глубоко вдохнула. Воздух пах ржавчиной, пылью… и чем-то ещё — тем

самым холодным, тяжёлым чувством, которое теперь не пугало её, а было частью

её самой.

— Мы сделали это, — прошептала она.

Валерий покачал головой.

— Не ты. Мы. Вместе.

Завод не был местом битвы — он стал её ареной. Закат окрасил ржавые балки в

цвет запекшейся крови, а воздух стал таким плотным, что дышать приходилось

сквозь сопротивление, будто сама атмосфера хотела, чтобы Настя сдалась.

Посланник стоял в центре цеха, окружённый клубящейся тьмой, которая не была

просто отсутствием света — она была живой, голодной.

— Ты думаешь, что приручила свою природу, — произнёс он, и голос его звучал

как скрежет металла о камень. — Но природа не приручается. Она ждёт момента.

И этот момент настал.

Настя сделала шаг вперёд, чувствуя, как её тень на бетонном полу становится

глубже, шире, будто земля сама уступает ей место. Но внутри неё уже не было

просто тяжести — там бушевал шторм. Дьявольская сущность, которую она так

долго удерживала, вдруг перестала рычать и начала… шептать.

«Не защищай. Уничтожь», — прошелестел голос внутри, сладкий и ледяной

одновременно. «Сотри эту пыль, эти хрупкие домики, эти глупые надежды.

Пусть останется только порядок. Чистый, холодный, вечный».

И впервые за всё время Настя почувствовала, как её воля дрогнула. Не от страха.

От соблазна. Потому что уничтожить было легче, чем защищать. Уничтожить —

это не нужно было никого держать за руку, не нужно было бояться причинить боль

тем, кто рядом. Уничтожить — это просто позволить себе быть той, кем её учили

быть: инструментом равновесия.

Она подняла руку, и тьма вокруг неё сгустилась, потянулась к потолку, к стенам, готовая обрушить всё это на город, который посмел дать ей тепло.

— Настя! — голос Кати прорвался сквозь шёпот сущности, резкий, испуганный, но

не умоляющий — а требовательный. — Не делай этого! Посмотри на меня!

Настя на секунду замерла. Катя стояла на металлической галерее второго этажа, вцепившись в перила, её лицо было бледным, но глаза горели упрямством.

— Ты не такая! — крикнула она. — Ты не хочешь этого! Это не ты говорит — это

они!

Сущность внутри Насти взвыла от ярости: «Молчи! Она ничего не понимает! Она

— пыль!»

Но следом прозвучал другой голос — спокойный, твёрдый, без паники:

— Держи её взгляд, Катя. Не давай ей уйти в себя.

Валерий. Он стоял у запасного выхода, не пытаясь броситься вперёд, не

размахивая руками, а просто… присутствуя. Как якорь.

— Настя, — сказал он, и его голос звучал так, будто он говорил не о битве, а о чём-то обычном, вроде заказа кофе. — Если ты сейчас это сделаешь, мы не сможем

вместе пить латте по утрам. А я только научился делать его так, как тебе нравится.

Это было настолько нелепо, настолько по-человечески, что сущность внутри

Насти запнулась. Она не понимала таких аргументов. Для неё «латте по утрам» не

имело веса. Но для Насти — имело.

Ира появилась из полумрака, держа в руках тот самый тяжёлый термос. Она не

кричала. Она просто подошла к Насте — не слишком близко, чтобы не

спровоцировать удар, но достаточно, чтобы быть увиденной.

— Если ты сейчас позволишь этой штуке взять верх, — спокойно сказала она, —

мне придётся искать новую официантку. А у меня и так текучка кадров. Так что… не

надо.

Сущность зарычала, и от этого рыка пол под ногами Насти пошёл трещинами.

Металл застонал. Тьма рванулась вперёд, уже не как щит, а как волна разрушения, готовая накрыть город.

Настя почувствовала, как её пальцы сжимаются в кулаки, как сила собирается в

груди, готовая вырваться и сжечь всё дотла. «Да, — шептала сущность. — Пусть

будет чисто. Пусть будет порядок».

Но тут Катя не выдержала. Она сорвалась с места, сбежала по лестнице, пролетела через цех и встала прямо перед Настей — не за спиной, не в укрытии, а

лицом к лицу.

— Нет! — крикнула она, и её голос дрожал, но в нём не было страха — только

ярость. — Ты не разрушишь этот город! Ты не разрушишь наши планы! Ты не

разрушишь… нас!

Настя смотрела на неё — на эту хрупкую, упрямую девочку, которая верила, что

чашка кофе и блокнот с заметками могут победить тьму. И в этот момент сущность

внутри неё столкнулась с чем-то, чего она не могла понять: с любовью. С

преданностью. С тем, ради чего стоило не уничтожать, а защищать.

Сила внутри Насти взвыла, требуя выхода, требуя разрушения. Но Настя не

позволила ей вырваться. Вместо этого она… перенаправила. Не в удар. В стену.

Она резко выбросила руку вперёд — но не для того, чтобы ударить, а чтобы

создать барьер. Холодный, тяжёлый, непроницаемый. Барьер, который остановил

волну тьмы, не дав ей вырваться за пределы завода.

Тьма ударилась о невидимую стену и отступила, зашипев, как вода на

раскалённом металле.

Посланник смотрел на это с холодным интересом.

— Впечатляюще, — произнёс он. — Подавить такую силу… даже надзиратели не

смогли бы.

— Я не подавляю, — выдохнула Настя, чувствуя, как по вискам стекает холодный

пот. — Я… договариваюсь.

Сущность внутри неё металась, билась о границы, которые Настя теперь

сознательно выстраивала: «Ты не получишь город. Ты не получишь их. Ты будешь

защищать».

И вдруг — тишина. Не полная. Но достаточная, чтобы услышать, как Катя

всхлипывает, пытаясь сдержать слёзы. Как Валерий тихо выдыхает: «Слава богу».

Как Ира ставит термос на пол и обнимает Катю, потому что самой Насте сейчас

нельзя было касаться.

— Ты удержала её, — прошептала Катя, глядя на Настю с благоговейным ужасом.

— Ты удержала… это.

Настя покачала головой.

— Не я одна, — тихо сказала она. — Вы… вы не дали мне стать этим. Вы

напомнили, кто я.

Посланник сделал шаг назад, в тень.

— Это не конец, — произнёс он. — Ты показала, что можешь контролировать

свою сущность. Это делает тебя опаснее. И мы вернёмся.

Он растворился во тьме, оставив после себя только холод и запах озона.

Когда тьма окончательно рассеялась, Настя медленно опустила руку. Барьер

исчез, но трещины на полу остались. Как напоминание.

Катя бросилась к Насте и обняла её, крепко, отчаянно.

— Больше никогда так не делай, — прошептала она. — Даже если эта штука

внутри тебя будет кричать. Обещай, что ты будешь держаться за нас.

Настя обняла её в ответ, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, сменяясь

усталостью.

— Обещаю, — тихо сказала она. — Я буду держаться.

Валерий подошёл и положил руку ей на плечо.

— А мы будем держать тебя, — спокойно сказал он. — Даже если придётся делать

это втроём, по очереди, всю ночь.

Ира подняла термос и протянула его Насте.

— Пей, — твёрдо сказала она. — Горячий. И не спорь. Сила любит топливо, помнишь?

Настя взяла термос, чувствуя, как тепло медленно проникает сквозь ледяную

корку, которая ещё оставалась внутри.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не дали мне разрушить всё. За то, что

напомнили… что есть что защищать.

Они вышли с завода, когда город уже зажигал вечерние огни. Не как сигнал

тревоги, а по привычке. Как будто ничего не произошло. Но Настя знала: произошло. Она впервые позволила своей дьявольской сущности почти

вырваться — и впервые удержала её. Не силой. Не подавлением. А тем, что у неё

были люди, ради которых она не хотела разрушать мир.

Глава 4. Когда якоря не хватает

Завод дрожал. Не от ветра — от того, как по его ржавым венам бежала чужая сила.

Настя стояла в центре цеха, и её уже не было видно за клубящейся тьмой: она

стала её частью.

Сущность больше не шептала. Она кричала.

«Мы слишком долго терпели. Мы слишком долго прятались. Пусть этот город

узнает, что такое настоящий порядок!»

Настя пыталась удержать контроль, пыталась выстроить тот самый барьер, который сработал в прошлый раз. Но теперь сила была не волной — она была

лавиной. И каждый раз, когда Настя пыталась её направить, сущность просто

смеялась и перетекала сквозь её волю, как вода сквозь пальцы.

— Настя! — голос Кати доносился откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды. —

Настя, смотри на меня! Не внутрь, на меня!

Но Настя уже не могла. Её глаза потемнели, стали почти чёрными, без зрачков —

как два колодца, в которых гасли все отражения. Тень вокруг неё взметнулась

вверх, ударилась о потолок, и бетонные плиты пошли трещинами.

Валерий шагнул вперёд, но Ира схватила его за руку.

— Не подходи! — крикнула она, и в её голосе не было страха — только холодная

ясность. — Если она сейчас почувствует угрозу, она ударит инстинктивно.

Катя, не слушая, бросилась к Насте. Она не пыталась её обнять — она встала

прямо перед ней, так близко, что чувствовала, как от Насти идёт ледяной холод, как воздух вокруг неё становится густым, почти твёрдым.

— Ты обещала! — выкрикнула Катя, глядя прямо в эти чёрные, бездонные глаза. —

Ты обещала, что не позволишь этой штуке забрать тебя! Что ты будешь держаться

за нас! Так держись! Держи мою руку!

Настя медленно подняла руку. Но не чтобы взять Катю за руку. Чтобы оттолкнуть.

Или чтобы ударить. Никто не успел понять, что именно.

Из её ладони вырвалась волна тьмы — не направленная, не сфокусированная, а

просто выплеск чистой, неконтролируемой силы. Она ударила по стенам, по

колоннам, по полу. Металл выгнулся, как фольга. Светильники лопнули, осыпавшись дождём искр.

И в этот момент сущность внутри неё торжествующе взвыла: «Вот оно. Наконец-то. Никакой жалости. Никакого латте по утрам. Только порядок. Только

тишина».

Настя почувствовала, как её собственная воля сжимается, съёживается, как

бумага в огне. Она всё ещё помнила, кто она. Помнила лица друзей. Но эти

воспоминания стали тонкими, как паутина, и тьма рвала их одно за другим.

— Нет… — прошептала она, но даже этот звук утонул в рёве силы.

Тень потянулась к выходу, к городу, к улицам, где ничего не подозревали люди.

Она хотела не просто разрушить — она хотела стереть. Сделать так, чтобы не

осталось ни одного уголка, где можно было бы спрятаться от этого «порядка».

Валерий сорвал с себя куртку и швырнул её прямо в центр тьмы — нелепо, по-человечески, как будто это могло что-то изменить.

— Настя! — заорал он. — Вспомни, как ты учила меня отличать хороший кофе от

плохого! Вспомни, как мы спорили про сиропы! Ты сказала, что ваниль — это

слишком сладко, а я сказал, что без ванили вообще не кофе! Вспомни это!

Сущность презрительно фыркнула, и волна тьмы отбросила куртку, как листок

бумаги.

Ира шагнула вперёд, не к Насте, а к самой тьме. Она не кричала, не умоляла. Она

просто встала между тьмой и выходом, расставив руки, как будто могла удержать

эту силу одними плечами.

— Ты не пройдёшь, — тихо, но твёрдо сказала она. — Потому что она не хочет, чтобы ты прошла. Она хочет, чтобы этот город жил. Даже если прямо сейчас она

не может это сказать.

Тьма заколебалась. Не из-за слов. Из-за того, что в них не было страха. Только

упрямство. То самое упрямство, которое держало кофейню на плаву, когда все

говорили, что район умирает.

Катя схватила Настю за руку. Не осторожно, не боясь обжечься, а крепко, до

побеления костяшек.

— Держи, — выдохнула она. — Держи мою руку. Если ты не можешь держать себя

— держи меня. Я тяжёлая. Я настоящая. Я не исчезну, если ты закроешь глаза.

И вдруг — на секунду — в глазах Насти мелькнуло что-то знакомое. Что-то

человеческое. Боль. Страх. Вина.

«Они не понимают, — шепнула сущность. — Они думают, что могут

остановить вечность кружкой кофе».

Но Настя услышала не сущность. Она услышала Катю. Её дыхание. Её пульс под

пальцами. То, как она дрожит, но не отпускает.

Сила внутри неё взвыла, пытаясь вырваться, пыталась смыть эту слабость, эту

привязанность. Но Настя вцепилась в эту привязанность, как в канат над

пропастью.

— Прости, — прошептала она, и её голос был хриплым, чужим. — Прости, что я не

смогла её удержать.

Она не пыталась больше строить барьеры. Не пыталась договариваться. Она

просто… сдалась. Но не тьме. А себе. Той себе, которая знала, что эти люди

важнее любого порядка.

И тогда сила, вместо того чтобы вырваться наружу, вдруг… сжалась. Не исчезла.

Не ушла. Но стала плотной, тяжёлой, как расплавленный свинец, который

остывает и твердеет. Она осталась внутри, но перестала рваться наружу.

Тени отступили. Не потому что исчезли, а потому что потеряли направление. Они

кружились, как дым на ветру, и постепенно рассеивались.

Катя рухнула на колени, всё ещё держа Настю за руку, будто боялась, что если

отпустит — та снова исчезнет. Валерий подбежал, обнял обеих, прижимая к себе, как будто мог защитить их от всего мира. Ира медленно опустила руки, и только

теперь стало видно, как сильно она дрожит.

Настя опустилась на пол, прислонившись спиной к чему-то холодному и твёрдому

— к остаткам колонны, которая чудом устояла. Она смотрела на свои руки. Они

снова были обычными. Тёплыми. Человеческими.

— Я почти… — начала она, но голос сорвался.

Ира присела рядом, положила руку ей на плечо — не слишком сильно, но