Книга Пока растут белые цветы - читать онлайн бесплатно, автор Данил Харченко
Пока растут белые цветы
Пока растут белые цветы
Оценить:

Рейтинг: 5

Пока растут белые цветы

Данил Харченко

Пока растут белые цветы

Глава 1.


В штате Мэн, где Атлантический океан с силой разбивается о темные прибрежные скалы, а сосновые леса тянутся на многие километры, стоит небольшой город Блэквуд. Здесь живет чуть больше десяти тысяч человек. Достаточно мало, чтобы кассир в продуктовом магазине знал покупателей по именам, почтальон здоровался с каждым встречным, а официант в кофейне начинал готовить любимый напиток постоянного посетителя еще до того, как тот откроет дверь.

Город появился в начале XIX1 века. Когда-то сюда приходили китобойные суда, а небольшая бухта была заполнена деревянными рыбацкими лодками. Сегодня от тех времен остались лишь старые склады у набережной, несколько выцветших фотографий в городском музее и тяжелые чугунные кольца, вмурованные в каменный причал. На них до сих пор можно заметить следы ржавчины от цепей, которыми когда-то швартовали корабли.

Главная улица Блэквуда начинается у городской площади с небольшими клумбами и памятником основателям города. Здесь расположились булочная, семейная кофейня «Соленый ветер», книжный магазин, антикварная лавка, почтовое отделение и несколько маленьких магазинчиков, витрины которых почти не менялись десятилетиями. По вечерам над улицей зажигаются старые фонари с теплым желтым светом, а из открытых окон ресторанов доносится запах жареной рыбы, свежего хлеба и яблочного пирога.

Туристы приезжают сюда не ради шумных развлечений. Их автобусы останавливаются всего на несколько часов. За это время экскурсовод успевает провести группу по набережной, рассказать историю Великого шторма 1974 года, показать белоснежный маяк на восточной скале, небольшую смотровую площадку над океаном и старые рыбацкие дома, которые, по словам местных, почти не изменились за последние сто лет. Затем гости покупают открытки, баночку черничного варенья, фотографируются на фоне маяка и отправляются дальше, считая, что увидели весь Блэквуд.

Местные лишь улыбаются.

Они знают, что настоящий город начинается там, куда не ведут туристические маршруты.

Стоит свернуть с центральной улицы, пройти мимо последних домов и углубиться в сосновый лес, как шум машин постепенно растворяется. Вместо него слышится только ветер, гуляющий между высокими стволами, мерное потрескивание ветвей и редкие крики чаек, долетающие со стороны океана. Землю под ногами почти полностью скрывает мягкий ковер из бурой хвои. Воздух пахнет смолой, влажной древесиной и морской солью.

Тропа неторопливо поднимается вверх, петляя между деревьями. Иногда сквозь сосны мелькает белая башня маяка, затем снова исчезает. Еще через несколько минут лес неожиданно расступается.

На вершине холма находится кладбище Святого Иуды.

Официально его закрыли в 1978 году. Новых захоронений здесь больше не появлялось, и со временем это место перестало ассоциироваться у жителей со смертью. Старые гранитные плиты покрылись густым мхом, между ними разрослись папоротники, плющ медленно оплел каменные кресты, а узкие дорожки каждую осень скрывались под опавшей хвоей и кленовыми листьями. Над всем этим возвышалась старая часовня с потрескавшимися стенами и разбитыми витражами, настолько привычная глазу, что никто уже не воспринимал ее как нечто мрачное.

На самой высокой точке холма располагалась широкая поляна. Отсюда открывался вид почти на весь Блэквуд.

Каждое воскресенье сюда приходили пять человек.

Никто в городе не мог вспомнить, чтобы видел их вместе где-нибудь еще. Они не сидели в барах, не собирались на городских праздниках и не задерживались на площади после работы. Их встреча всегда начиналась одинаково.

Кто-то приносил термос с горячим чаем, кто-то — бумажные стаканы с кофе из «Соленого ветра», кто-то — домашнюю выпечку или очередную книгу, которую хотел дать почитать друзьям. Пледы расстилали прямо на траве между старыми кленами и надгробиями, садились полукругом и оставались здесь до самого вечера.

Они разговаривали обо всем на свете. О книгах, музыке, работе, погоде, нелепых историях, произошедших за неделю. Иногда спорили. Иногда просто молчали, слушая ветер и далекий шум прибоя.

Для любого случайного прохожего они были всего лишь компанией друзей, выбравшей довольно необычное место для воскресных встреч.

Оуэн Харпер опустился на край клетчатого пледа и обхватил ладонями бумажный стаканчик с кофе. Тепло медленно возвращалось к замерзшим пальцам. Ночь выдалась холодной, и даже к полудню трава на вершине холма оставалась влажной от инея. Осень в Блэквуде уже почти смирилась с тем, что скоро уступит место зиме.

Он сделал небольшой глоток и посмотрел вдаль.

Отсюда город казался удивительно спокойным. Между соснами виднелись крыши домов, над океаном неподвижно висел туман, а белая башня маяка отчетливо выделялась на фоне серого неба. Ветер лениво перебирал верхушки деревьев, донося запах соли и хвои.

На кладбище, как обычно, было пусто.

Даже часовня сегодня стояла без своих случайных посетителей. Обычно по воскресеньям там прятались школьники, сбежавшие с дополнительных занятий, или компании подростков, решившие выпить дешевый сидр подальше от родителей. Сегодня же вокруг царила такая тишина, что где-то внизу отчетливо слышались крики чаек.

Совсем рядом негромко перебирал струны Лукас Беннет. Высокий, худощавый, с узким лицом и темными волосами до плеч, которые он время от времени лениво убирал за ухо, Лукас и сам немного напоминал музыканта с обложки старой пластинки. Он никогда не играл громко — скорее разговаривал с гитарой, чем исполнял музыку. Его длинные пальцы легко скользили по струнам, иногда задерживались на одном аккорде, меняли его, пробовали другой, и мелодии рождались сами собой, а затем так же незаметно исчезали, растворяясь в шуме океана. Когда-то Лукаса знали далеко за пределами Блэквуда. Он выступал в пабах вдоль побережья, ездил на небольшие музыкальные фестивали и возвращался домой с новыми историями. Теперь же большую часть времени проводил в своей мастерской «Седьмая струна», возвращая к жизни старые гитары, скрипки и пианино. Казалось, его это совершенно устраивало. Даже сегодня он выглядел так, будто никуда особенно не торопился: потертые джинсы, коричневая куртка с закатанными рукавами и несколько тонких серебряных колец на пальцах. Одно из них тихо постукивало о корпус гитары каждый раз, когда Лукас менял положение руки.

Софи Миллер уже почти спала. Она лежала, натянув капюшон серого худи почти до самого носа, и держала в руках стакан с кофе, который давно перестал быть горячим. Из-под капюшона выбились короткие светло-каштановые волосы, растрепанные после смены, а на круглом лице совершенно не осталось следов той сосредоточенности, с которой Софи обычно разговаривала о работе. Сейчас она выглядела моложе своих лет и ужасно уставшей. После ночных смен в городской больнице она каждый раз обещала, что сегодня обязательно продержится до вечера, но неизменно сдавалась через полчаса. Никто больше не пытался ее будить. Иногда, проснувшись, Софи доставала небольшой блокнот и несколько минут что-то рисовала акварельными карандашами, после чего так же молча убирала его обратно в рюкзак. Во время рисования она смешно морщила свой маленький нос и закусывала нижнюю губу, полностью переставая замечать окружающих. Что именно появлялось на этих страницах, не знал никто.

Чуть поодаль, на складном походном стуле, сидел Мартин Роу. Он был единственным, кто никогда не устраивался на пледе. Говорил, что спина уже не та, чтобы потом подниматься с холодной земли, хотя друзья подозревали, что дело скорее в привычке. Мартин вообще производил впечатление человека, у которого для каждой вещи существовало определенное место, а для каждого действия — правильное время. Его седые волосы были аккуратно зачесаны назад, густые брови почти сходились над переносицей, когда он читал, а круглые очки в тонкой металлической оправе постоянно сползали по длинному носу. На коленях у него лежал толстый блокнот, исписанный мелким аккуратным почерком. Время от времени Мартин делал заметки к предстоящим лекциям, задумчиво поправлял очки и надолго замолкал, наблюдая за качающимися соснами. На нем, как обычно, были темные вельветовые брюки и шерстяной кардиган поверх рубашки. Оуэн ни разу не видел Мартина в спортивной одежде и почему-то был уверен, что тот даже мусор выносит в чем-нибудь с воротником.

Нора Эллис сидела, поджав под себя ноги, и ловко переплетала тонкие веточки плюща с яркими осенними листьями. Ее длинные рыжевато-русые волосы сегодня были собраны сзади простой лентой, но ветер постепенно вытаскивал из прически отдельные волнистые пряди и разбрасывал их по веснушчатым щекам. Нора то и дело сдувала волосы с лица, не отрываясь от работы. На ней было светлое платье в мелкий цветочный рисунок, поверх которого она накинула толстый зеленый кардиган с деревянными пуговицами. Оуэн давно заметил, что Нора одевалась немного старомодно, но именно на ней такие вещи почему-то не выглядели одеждой из чужого шкафа. Через несколько минут венок был готов, и она, едва улыбнувшись, протянула его Софи, которая, скорее всего, даже не заметит подарка до пробуждения. Рядом стоял термос с ее фирменным травяным чаем. Каждое воскресенье вкус немного отличался, но сколько бы Оуэн ни пытался узнать рецепт, Нора лишь улыбалась, слегка щуря свои светлые глаза, и говорила, что некоторые вещи должны оставаться маленькими секретами.

Со стороны они казались обычной компанией друзей.

Но только на кладбище.

За его воротами каждый возвращался к собственной жизни. Оуэн ухаживал за деревьями в парке «Редстоун», Лукас ремонтировал инструменты, Софи пропадала на дежурствах, Мартин читал лекции студентам, а Нора проводила дни среди цветов в своей мастерской.

Они почти не созванивались.

Не переписывались.

У них не было общего чата, еженедельных договоренностей или сообщений вроде «увидимся в воскресенье».

И все же каждую неделю, в одно и то же время, все пятеро приходили на вершину холма так, словно их сюда приводило нечто гораздо более надежное, чем обычная человеческая привычка.

— Красивый венок, — сказал Лукас, откладывая гитару рядом с собой. Он чуть подался вперед, рассматривая аккуратно переплетенные веточки плюща и поздние полевые цветы. — Неужели ты каждый раз делаешь новый?

Нора подняла голову. Из-под клетчатого шарфа выбилась прядь волос. Она привычным движением убрала ее за ухо, и Оуэн успел заметить, как от смущения у нее слегка порозовели щеки.

— Конечно, — тихо ответила она. — Разве бывают одинаковые цветы?

Лукас усмехнулся.

— Не знаю. Я в них разбираюсь примерно так же, как ты в гитарах.

— Зато гитары хотя бы не вянут.

— Еще как вянут, если попадают не в те руки.

Нора улыбнулась, но спорить не стала. Она поднялась с пледа и медленно подошла к старому кусту полевых цветов, выросшему прямо возле покосившегося надгробия. Несколько белых бутонов каким-то чудом пережили первые заморозки.

Она осторожно провела пальцами по лепесткам.

— Посмотрите... Они до сих пор цветут.

Оуэн перевел взгляд на цветы. И правда. Для конца октября это казалось немного странным.

— Красивые, — сказал он.

Нора сорвала один цветок и несколько секунд молча рассматривала его.

— Жалко, что недолго.

Она вплела его в венок так бережно, будто боялась повредить каждый лепесток.

Позади тихо заворочалась Софи. Она что-то невнятно пробормотала во сне, перевернулась на другой бок, натянув капюшон уже почти до самого подбородка.

Оуэн поднял край пледа и осторожно укрыл ей плечи.

— Крепко же она спит.

— После ночной смены неудивительно, — спокойно произнес Мартин, не отрывая взгляда от раскрытой книги. — Организм всегда берет свое. Особенно на свежем воздухе.

Он снял очки, устало потер переносицу и посмотрел поверх страниц.

— Вообще лес действует лучше любого успокоительного. Иногда думаю, что именно поэтому никогда не открываю окна во время лекций.

Лукас рассмеялся.

— А я-то был уверен, что твои студенты засыпают исключительно из-за архитектуры.

Мартин невозмутимо посмотрел на него.

— Некоторые — да.

Все негромко засмеялись.

Даже Софи, не просыпаясь, едва заметно улыбнулась во сне.

Нора вернулась к пледу, снова села на колени и продолжила плести венок.

— Как там университет? — спросила она, не поднимая головы. — Первокурсники уже перестали бояться твоих заданий?

— Нет, — ответил Мартин. — Они пока уверены, что архитектура — это красивые фасады и вдохновение. Обычно это проходит к первой сессии.

— Жестоко.

— Зато честно.

Она понимающе кивнула.

— Иногда мне кажется, что я многое упустила.

Мартин вопросительно поднял бровь.

— Ты о чем?

— Хотела когда-то поступить. Не на архитектуру... Просто учиться. А потом появилась работа, и как-то уже не до этого стало.

— Так поступай сейчас, — спокойно сказал он. — Никто не запрещает.

Нора тихо усмехнулась.

— Если я уйду учиться, мой магазин останется без флориста.

— А директор?

Она подняла глаза, они замерцали зеленым цветом.

— Ты же знаешь моего директора. Он появляется ровно настолько, чтобы проверить кассу, полить один несчастный кактус и снова исчезнуть до следующей недели.

Лукас прыснул со смеху.

— Зато кактус чувствует себя важным сотрудником.

Нора рассмеялась уже громче.

Солнце медленно опускалось к линии океана. Сквозь плотные облака пробивались последние лучи, окрашивая серое небо в мягкие золотистые оттенки. Длинные тени старых надгробий вытянулись по траве, а ветер стал заметно холоднее.

Встреча подходила к концу.

Мартин неторопливо сложил походный стул, убрал его в большую потертую сумку вместе с книгой и почти пустым термосом. Лукас застегнул чехол с гитарой и привычным движением закинул его на плечо. Нора осторожно коснулась плеча Софи.

Софи что-то недовольно пробормотала, затем приоткрыла глаза.

— Уже?

— Уже.

Она медленно села, сонно потерла лицо и вдруг заметила у себя на голове венок.

Осторожно сняв его, Софи улыбнулась.

— Какая красота... Это мне?

Нора кивнула.

— Конечно.

— Спасибо.

Она крепко обняла подругу, и Нора тихо рассмеялась.

Оуэн поднялся, закинул рюкзак на плечо и, помахав друзьям рукой, начал спускаться по холму. Тропинка извивалась между старыми могилами, скрывавшимися под густым мхом. Под ногами тихо похрустывала хвоя, а ветер время от времени срывал с кленов последние листья.

У подножия холма, прислоненный к старому каменному забору, стоял велосипед Оуэна.

Он уже собирался надеть шлем, когда почувствовал на себе чей-то взгляд.

Нора.

Она стояла наверху, придерживая шарф рукой, чтобы его не унес ветер.

Заметив, что Оуэн обернулся, она улыбнулась и легко помахала ему.

Совсем короткое движение.

Но почему-то именно его он ждал каждое воскресенье.

Оуэн невольно улыбнулся в ответ, надел шлем и, оттолкнувшись ногой от земли, покатил по узкой лесной дороге.

Сосновый лес быстро поглотил последние звуки кладбища. Днем здесь всегда было спокойно. Сквозь высокие стволы пробивался тусклый осенний свет, под колесами мягко пружинил мох, а где-то вдалеке негромко журчал ручей. Ночью сюда не ходил почти никто. Старики рассказывали, что в густом тумане лес умеет путать дороги, и человек может выйти совсем не туда, куда собирался. Дети верили, будто между деревьями до сих пор бродят призраки рыбаков и моряков, погибших во время Великого шторма. Взрослые лишь усмехались, объясняя эти истории куда проще: в глубине леса росли редкие растения, занесенные в Красную книгу, а страшные сказки были самым надежным способом удержать любопытных подальше от чащи.

Оуэн никогда особенно не верил в подобные рассказы.

Через несколько минут деревья начали редеть. Впереди показалась развилка. Дорога налево уходила к маяку, направо — в центр Блэквуда, а узкая улочка, по которой свернул Оуэн, спускалась к самому побережью. Она называлась Клифф-роуд. Когда-то здесь селились капитаны китобойных судов, позже — рыбаки, а теперь жили самые обычные семьи, которым просто нравился вид на океан.

Дома на улице были почти одинаковыми: старые, деревянные, с широкими верандами и высокими окнами. Где-то облупилась белая краска, где-то покосились перила, но никто не торопился что-то менять. В Блэквуде не любили новостройки. Здесь считали, что дом должен стареть вместе со своими хозяевами.

Возле обочин стояли автомобили, которые давно стали частью пейзажа. Темно-зеленый «Форд» соседа-рыбака, кремовый «Шевроле», хозяин которого обещал восстановить его уже лет десять, аккуратный темно-синий «Вольво», блестевший так, будто только вчера сошел с конвейера, и маленький красный «Фольксваген», принадлежавший пожилой миссис Хейз. Она ездила на нем в продуктовую лавку с такой осторожностью, словно перевозила хрусталь.

Дом, где снимал квартиру Оуэн, стоял почти у самого края скалы. Старое трехэтажное деревянное здание покоилось на мощных сваях, глубоко вбитых в каменистую землю. Во время сильных штормов ветер гулял под домом с таким гулом, что по ночам иногда едва заметно дребезжали стекла, но жильцы давно привыкли к этим звукам.

Пока Оуэн ставил велосипед возле лестницы, его уже привычно встретила Пеппа — маленькая лохматая собака с первого этажа. Она громко тявкнула, несколько раз обежала вокруг велосипеда и сразу же завиляла хвостом, требуя внимания.

— Привет, хулиганка, — улыбнулся Оуэн, почесав ее за ухом.

Поднявшись на третий этаж, он открыл дверь квартиры, снял шлем и оставил его у стены. Внутри было тихо. Только старые деревянные половицы привычно поскрипывали под ногами.

Эта квартира никогда не казалась ему временным жильем. Из широкого окна гостиной открывался вид на океан. Ниже, у подножия темных скал, одна за другой разбивались волны, оставляя после себя длинные полосы белой пены. Чуть правее далеко в воду уходил старый деревянный пирс Моргана. Его потемневшие доски давно пропитались солью, часть перил покосилась, а во время прилива ветер доносил до дома едва различимый скрип дерева.

Со временем Оуэн перестал смотреть на часы по вечерам. Океан сам подсказывал время. Каждый день, примерно в половине седьмого, прилив становился сильнее. Волны начинали биться о скалы громче обычного, чайки поднимались над берегом, а старый пирс отзывался протяжным скрипом, который ветер приносил прямо к его окну. За шесть лет этот звук стал настолько привычным, что без него Оуэн уже не представлял себе ни одного вечера.

Оуэн прошел на небольшую кухню. Она была тесной, но удивительно уютной. Старый деревянный гарнитур с потемневшими от времени дверцами, круглый стол у окна, два разных стула — один со слегка расшатанной спинкой, второй с потертой кожаной подушкой, — высокий холодильник, на котором за годы накопилось столько магнитов, что белой эмали почти не осталось видно. Почти все они были привезены соседями из поездок: маяк из Портленда, деревянный лось из Бар-Харбора, крошечная лодка из Бостона. Сам Оуэн никогда ничего не коллекционировал, но почему-то не снимал их.

Он достал из хлебницы несколько ломтиков зернового хлеба, положил их в тостер, затем открыл холодильник. Банка тунца, масло, маринованные огурцы и помидор — этого вполне хватало для позднего ужина. Готовил он редко. Скорее потому, что не видел смысла тратить час на блюдо, которое съест за десять минут.

Пока хлеб подрумянивался, взгляд сам собой остановился на фотографии, закрепленной магнитом в форме Портленского маяка.

Они с Норой.

Снимок сделали летом. Лукас тогда бегал по поляне среди могил со стареньким моментальным фотоаппаратом и фотографировал всех подряд, уверяя, что цифровые снимки никогда не проживут так долго, как бумажные. Большинство карточек давно лежали у кого-то в ящиках столов или между страниц книг, а эту Оуэн почему-то сразу повесил на холодильник.

На фотографии Нора смеялась.

Ветер растрепал ее рыжеватые волосы, и солнечный свет делал их почти золотыми. Веснушки на курносом носу были отчетливо видны даже на маленьком снимке, а в глазах отражалось летнее небо. Она никогда не позировала. Просто жила, и именно это почему-то всегда получалось на фотографиях лучше всего.

Оуэн вдруг поймал себя на мысли, что знает о ней удивительно мало.

За два года воскресных встреч он так и не узнал, где она живет. Не видел ее дома. Не знал номера телефона. Более того, он вообще ни разу не видел у нее мобильного. В двадцать первом веке это казалось почти невозможным. Нора не вела социальных сетей, не переписывалась в мессенджерах и никогда не говорила: «Напиши мне вечером». Если ей нужно было что-то сказать, она говорила это при встрече. А если не успевала — значит, разговор мог подождать до следующего воскресенья.

Странно.

И почему-то совсем не казалось странным именно в ее случае.

Громкий щелчок тостера заставил Оуэна вздрогнуть. Он невольно усмехнулся самому себе, намазал теплый хлеб маслом, размял вилкой тунца, добавил несколько кружков помидора и огурца, после чего поставил тарелку на деревянный поднос вместе с большой кружкой крепкого черного чая.

Гостиную освещала только настольная лампа. Компьютер тихо гудел, ожидая, когда хозяин нажмет кнопку питания. Стол был заставлен книгами, распечатками, пожелтевшими газетными вырезками и картами Блэквуда разных лет. На одной из них еще не существовало северного района. На другой отсутствовала дорога к маяку. На третьей кладбище Святого Иуды занимало почти вдвое большую территорию, чем сегодня.

История города неожиданно увлекла его несколько месяцев назад. Не потому, что он надеялся найти какую-то тайну или подтвердить одну из местных легенд. Скорее наоборот. Оуэну хотелось понять место, в котором прошла почти вся жизнь его отца. Почему тот так и не уехал из Блэквуда, хотя мог это сделать десятки раз. Что вообще заставляет людей оставаться в небольшом прибрежном городе, где все знают друг друга по имени, а главным событием недели становится открытие новой пекарни или ремонт старого причала.

В самом Блэквуде не было ничего необычного. Таких городков вдоль побережья Мэна можно было найти десятки.

Отложив очередную книгу, Оуэн потянулся к небольшому радиоприемнику, стоявшему на подоконнике. Он включал его почти каждый вечер. Работать в полной тишине не хотелось, а телевизор уже больше месяца оставался бесполезным украшением гостиной. Хозяин квартиры обещал прислать мастера «на следующей неделе» столько раз, что Оуэн перестал ему верить.

Из динамика сначала зазвучала негромкая кантри-мелодия, затем ее сменил бодрый голос ведущего.

— До Хэллоуина остается меньше недели. Напоминаем, что в этом году праздничная ярмарка пройдет на Центральной площади, а традиционный конкурс костюмов начнется в семь часов вечера...

Оуэн машинально перелистнул страницу книги.

Хэллоуин никогда его особенно не интересовал. Последний раз он надевал костюм еще в младшей школе, когда вместе с друзьями бегал по соседним улицам с пластиковым ведерком для конфет. С тех пор этот праздник существовал для него лишь как напоминание о том, что осень подходит к концу.

Музыка снова ненадолго вернулась в эфир, после чего голос ведущего стал заметно серьезнее.

— А теперь о погоде. По данным Национальной метеорологической службы, к побережью Мэна приближается глубокий атлантический циклон. Жителям Блэквуда и соседних городов рекомендуется без необходимости не выходить в море в ближайшие дни. Синоптики прогнозируют сильный ветер, проливные дожди и высокие волны.

Оуэн только хмыкнул.

Для Блэквуда подобные предупреждения давно стали привычной частью осени. Стоило океану немного рассердиться — и город на несколько дней исчезал за плотной стеной дождя. Ливни здесь были такими же обычными, как туман по утрам или соленый налет на оконных стеклах. Настоящей редкостью считались не штормы, а ясные дни.

Он сделал глоток чая и снова перевел взгляд на окно.

За стеклом океан продолжал мерно дышать, будто совершенно не собирался оправдывать тревожный прогноз синоптиков.

Глава 2.


Понедельник в Блэквуде неизменно начинался с гудка почтового грузовика. Старенький белый фургон мистера Харрисона медленно катился по Клифф-роуд, останавливаясь возле каждого дома, а сам почтальон, словно опасаясь, что кто-нибудь проспит, каждый раз коротко сигналил перед тем, как выйти с тяжелой сумкой, набитой письмами и газетами. Никто уже не обращал на это внимания. За шесть лет, проведенных в Блэквуде, Оуэн привык просыпаться именно под этот звук. Иногда ему даже казалось, что если однажды Харрисон не нажмет на клаксон, половина улицы опоздает на работу.

Повалявшись в кровати еще пару минут, он нехотя поднялся, накинул полосатый халат и, шаркая потертыми тапками по деревянному полу, направился в прихожую. Зеркало, висевшее возле входной двери, безжалостно показало все последствия сна: волосы торчали в разные стороны, легкая щетина уже заметно выделялась на скулах, а худощавое тело снова напомнило о купленном несколько месяцев назад абонементе в спортзал, который так и остался лежать в верхнем ящике письменного стола. Он затянул пояс халата потуже. Совсем не хотелось, чтобы соседи в очередной раз стали свидетелями его домашних семейных трусов с желтыми утками — подарка сестры на прошлое Рождество, который она почему-то считала невероятно смешным.