Бак в комнате стоял на табурете у двери, оцинкованный, с краном внизу. Я открыл кран над тазом. Вода пошла тёплая, с ржавчиной в первой струе. Пыль со стояка смылась с пальцев серыми нитками и ушла на дно таза.
Комната была узкая: кровать, стол у окна, лампа под жестяным абажуром. Ставни я закрыл на крючок, и мотыльки бились теперь в них снаружи, глухо, вразнобой.
Блокнот лежал на столе раскрытым. Строка из реестра. Три подписи. Хвост у «Д» через строку.
Часы в коридоре пробили час. Потом половину.
В дверь стукнули. Два раза, негромко.
Я встал и отодвинул задвижку.
Дорн стоял в коридоре без кителя, в рубашке с закатанными рукавами. Под мышкой он держал книгу, толстую, в зелёном переплёте с кожаными углами. Он вошёл, прикрыл дверь за спиной и сам задвинул задвижку до упора.
Садиться он не стал. Подошёл к столу, отодвинул лампу к стене и опустил книгу под абажур. На обрезе, по корешку, было выдавлено: «Ст. Саррат. Книга прибытия и выбытия».
Из книги торчала полоска промокательной бумаги. Он открыл на ней.
Страница была разлинована по графам: число, поезд, вагон, фамилия или документ, откуда, куда следует, отметка выбытия. Почерк дежурного, писарский, с нажимом.
Палец Дорна лёг на одну, у нижнего края, и ушёл в сторону.
Число — за шестьдесят суток до моего поезда, поезд с севера, вагон второго класса. В графе фамилии стояло: «Особ. пропуск». Откуда: «Ривенхольд». Куда следует: «Саррат». Южная линия. В графе выбытия пусто.
Ворота у нас закрыли в ночь после обрушения Магистрата, тогда этот пропуск и прошёл заставу. От заставы до Саррата шесть суток, и сошёл он здесь на шестые, день в день.
Я сел. Дорн стоял у стола и молчал.
Я перевернул страницу. Фамилии, документы, и в графе выбытия у каждого отметка: поезд на север, «гостиница», «к месту службы». Я вёл пальцем по графе сверху вниз и переворачивал. Числа вверху шли подряд, без пропусков.
Особого пропуска среди уехавших на север я не нашёл. В гостиничных отметках тоже пусто.
Я дошёл до последней исписанной страницы. Последняя строка на ней была моя. «Дюпре. Уполномоч. комиссии. Ривенхольд». Выбытие: «Офицерское крыло комендатуры». Рукой дежурного, свежими чернилами.
Между той строкой и моей было семьдесят две страницы. Я пересчитал их по обрезу, большим пальцем, дважды.
След кончался на перроне. Человек сошёл с поезда, а дальше книга о нём не знала.
Лампа у стены щёлкнула, в абажур ударил мотылёк, пробравшийся в щель ставни.
Дорн расстегнул нагрудный карман рубашки. Достал лист, сложенный вчетверо, развернул и положил поверх книги, на мою строку.
Лист был с машинки, через копирку, буквы бледные. Шапка: «Промзона Гельвин». Ниже столбец. Фамилия, инициал, дата, посёлок. Подписи под столбцом не было.
Я стал считать.
Первая строка — за сорок дней до того, как я сошёл здесь на перрон. Последняя — за восемь. Девятнадцать фамилий за тридцать два дня. Чаще чем через день.
Посёлки. Эрма. Эрма. Инженерный. Эрма. Я вёл карандашом по полю, не касаясь бумаги. Эрма — восемь раз. Остальные по одному, по два.
Восьмая Эрма стояла в четырнадцатой строке. «Тамаль, А.». За двенадцать дней до моего приезда. Ниже Эрмы в столбце не было.
Дорн смотрел на лист. Он положил на него руку, всю, пальцами к фамилиям, и рука закрыла столбец до середины.
Про подпись в реестре я не спросил. Он не стал объяснять.
Пальцы на листе у него лежали спокойно. Читал ли он одиннадцать лет назад то, под чем расписался, я не знал.
Потом он убрал руку. Лист остался лежать на вокзальной книге, на моей строке.
— Официально — ушли на заработки.
Глава 3. Город без него
Дежурный корпуса ждал у лестницы помоста, с суточным листом на дощечке. Карандаш был привязан к дощечке бечёвкой, и бечёвка заиндевела колом.
— Госпожа консультант. Лист на шесть утра, все ветки. Смена у меня в восемь.
Цифры стояли в графах столбиком, его рукой, одна под другой. Внизу пустая строка, и против неё моя фамилия, отпечатанная ещё при комиссии.
— Сейчас.
Дощечку я обошла и поднялась на помост.
Мороз за ночь прибил пар к колодцам. Над каждой задвижкой он висел низко, по колено, и оседал на перилах мохнатым инеем. Доски под сапогом звенели. Рукавицу с правой я стянула зубами и сунула под мышку.
Ввод Тупика. Ладонь на подающую, за задвижкой, где чугун без мешковины. Горячо, рука уходит сама. Стим-авеню то же. Кожевенная мягче, толчок в ней запаздывал, как всю неделю. Держит.
Внизу хлопнула калитка, и по лестнице затопали, тяжело, через ступень. Полковник Красс поднялся на помост в шинели, застёгнутой до горла, с листом рапорта в руке. Встал передо мной в двух шагах, каблуки вместе. Иней с перил осыпался ему на рукав.
— Госпожа консультант. Разрешите доложить.
Ладонь у меня лежала на трубе доков, и я кивнула, не снимая её.
— Ночь в городе без происшествий. Патрулей двенадцать, сменены в шесть ноль-ноль. Мороз к утру двадцать три.
Верхний город. Три котельные на склоне шли в одну трубу, и под ладонью она гудела, как печь с открытым поддувалом. Литейная.
— Задержаны двое, за кражу угля с товарной. Оба в комендатуре.
Читал он с листа, не сбиваясь, и пар от его слов уходил вверх, к пару колодцев.
Третий квартал стоял в схеме последним. Его маховик торчал из колодца у самого края помоста, и колодец под ним парил жиже остальных.
Стекло манометра ветки я протёрла рукавом. Стрелка стояла на ста восьмидесяти. На дощечке у дежурного против Третьего было выведено: сто девяносто.
— В шесть было сто девяносто?
— Было, госпожа консультант. Своими глазами.
Я положила ладонь на трубу. Тёплая. Руку с неё убирать не хотелось. На доках я едва терпела, здесь можно было греться, и это было плохо.
Обходная линия длинная, до бараков она гонит воду через весь квартал, и деление, потерянное у колодца, на дальнем конце съедает градусы. Значит, к вечеру дальний круг в большом бараке остынет до инея на досках, и Штерн опять потащит лежачих к котлу.
Маховик ветки оброс инеем до спиц. Я взялась за обод. Большой упёрся сверху, указательный лёг на спицу и повёл, средний подхватил снизу. Безымянный и мизинец торчали в сторону, на морозе. Маховик стоял. Я налегла плечом, и он пошёл, туго, с хрустом льда в сальнике. Четверть оборота.
Ладонь я вернула на трубу и держала.
— Рапорт в канцелярию комиссии к восьми ноль-ноль, — сказал Красс.
Он сложил лист, вынул из-за обшлага записную книжку и раскрыл её на чистой странице. Карандаш встал над бумагой.
— Какие будут распоряжения?
Сказал и замолчал. Карандаш висел над страницей.
Под ладонью толкнуло, сильнее прежнего. Ещё раз. Стрелка дрогнула и поползла, по волосу.
Красс снял фуражку. Подержал её на отлёте, потом перехватил обеими руками и стал мять околыш, как мнут мёрзлую рукавицу, пока она не отойдёт. Уши у него на морозе сразу налились красным.
— Для журнала гарнизона, — сказал он. — Чтобы записать: доложено.
Стрелка дошла до ста девяноста. Труба под ладонью нагрелась у самого колодца, потом и выше, под мешковиной.
— Вот так и стой, — сказала я стрелке.
Красс ждал. Дежурный переминался, и доски под ним позванивали.
Дощечку я взяла у дежурного. Бечёвка натянулась и стряхнула лёд. Против Третьего, на поле, я вписала: «7.45 — 180. Доворот ¼. 190». Писала крупно, с нажимом, по-другому правая теперь не умеет. На последнем ноле грифель хрустнул, и ноль я дописала обломком. Мизинец не согнулся и лёг на лист отдельно, прямой, и тащился за рукой по инею на бумаге.
В пустой строке я расписалась. Подпись вылезла за край строки на полпальца.
— По Третьему сто девяносто, — сказала я дежурному и отдала дощечку. — В обед потрогайте трубу у колодца. Рукой.
Он сунул дощечку под мышку и побежал вниз, к смене.
Красс закрыл книжку, пустой страницей внутрь, и убрал её за обшлаг. Расправил фуражку на кулаке и надел. Козырнул мне, на помосте, на глазах у караульного у ворот. Потом спустился, через ступень, и калитка за ним хлопнула.
На рукаве у меня осталась крошка грифеля. Я её сдула.
В канцелярии комиссии топили так, что иней сошёл у меня с фартука ещё в коридоре и закапал на половицы.
Лангфорд вышла из кабинета сама.
— Госпожа Вандерхольт. Зайдите.
Дверь за мной она закрыла и повернула ключ. Бинт на правой руке был свежий, белый до синевы.
Окно кабинета выходило на площадь. Напротив стояла Биржа, и над фронтоном Часы. На минутной стрелке лежал снег, валиком во всю длину. Стряхнуть его было некому.
Лангфорд села. Из папки вынула три листа, сколотых в углу, и положила передо мной на сукно, лицом ко мне.
— Утренней почтой из Столицы. Копия председателю комиссии.
Бланк Директората с гербом, машинопись без единой помарки. Внизу третьего листа подпись, узкая, с длинным росчерком назад. Сейл.
— Пункт четвёртый, — сказала Лангфорд и прочла, не беря листов: — «Обрушение здания Магистрата квалифицировать как саботаж, совершённый оператором объекта».
«Предлагаю квалифицировать как саботаж». Это Сейл сказал над моими тетрадями, при комиссии. Теперь те же слова кто-то вбил в бумагу машинкой.
Листы я взяла в руки. Бумага плотная, в Ривенхольде такой не делают. Я провела пальцем по четвёртому пункту, от начала строки. Литеры легли глубоко, и с обратной стороны каждое «о» прощупывалось бугорком. «Оператор объекта». Фамилии в строке не стояло. В Тупике Медных Игл оператор один, и в деле комиссии под моими показаниями три мои подписи, правой рукой.
Я прочла до конца. Сперва шёл график монтажа узлов нового стандарта, за ним отказы клапанов, «вследствие вмешательства на абонентской стороне», потом форсаж Сердца в ночь обрушения, по показаниям оператора. Последним шёл оператор объекта. Подпись, число.
К первому листу я вернулась и прошла все три ещё раз, пальцем по левому полю, строку за строкой.
Мостика в рапорте не было. Мешка с брикетами не было.
Ни слова о девяти серых брикетах, которые прыгали по решётке у меня перед лицом, фабричных, в промасленной бумаге, с одной маркировкой. По трём листам Сейла Магистрат лёг от одного форсажа.
Палец у меня остановился на подписи. Под ногтем была ржавчина с маховика.
— Следствие приостановлено, — сказала Лангфорд. — Приостановлено, и только. Заключения комиссии нет. Столица ждёт от комиссии ответа на эту квалификацию, и ответ пойдёт за моей подписью.
Она подвинула к себе чернильницу и обтёрла перо о край.
— От вас мне нужно объяснение под протокол. По пунктам. Спокойно.
Перо так и осталось у неё в пальцах. Я положила ладонь на рапорт, на четвёртый пункт.
— На меня в Директорате лежит бланк с кодом уничтожения, «Цель номер два», его никто не отзывал, и Илар сказал мне об этом сам.
Лангфорд не подняла глаз. Взяла со стола химический карандаш, послюнила и написала на полях против пункта четвёртого, мелко. В конце строки карандаш надавил, и точка прошла насквозь. Лист она повернула ко мне.
«Со слов консультанта: код уничтожения на оператора объекта, Цель номер два, не отозван». Время. Её подпись.
— Пометка уйдёт в Столицу вместе с ответом комиссии, — сказала Лангфорд. — Под ней моя подпись. Под вашим объяснением будет ваша, и моя рядом, как председателя. Две подписи.
Из ящика она вынула чистый лист, с печатью комиссии в верхнем углу, и положила рядом с рапортом, край к краю. Перо положила сверху, ручкой ко мне.
Перо я взяла. Большой, указательный. Средний подтянулся и лёг под ними. Ручка была тёплая от её пальцев.
Тетрадь у меня была новая, тонкая, исписанная на четыре страницы: суточные листы гибрида, столбиком. Я достала её из кармана фартука, открыла на пятой и обмакнула перо в чернильницу Лангфорд.
Лангфорд смотрела, как я пишу, и не останавливала.
«П. 4. Саботаж, совершённый оператором объекта. Сейл». Буквы вышли крупные, на две клетки каждая. На фамилии перо зацепило клетку и брызнуло.
Перо я положила на сукно, ручкой к ней.
— Объяснение принесу завтра, — сказала я. — По пунктам. Сегодня оно у меня выйдет злое.
Лангфорд посмотрела на брызги в моей тетради.
— Завтра в десять. При секретаре.
Она собрала три листа, выровняла их о стол, постучав ребром, и вложила в папку комиссии. Чистый лист с печатью лёг сверху. Тесёмки она завязала бантом, туго, и потянула за оба конца.
Тетрадь я сложила пополам и убрала в карман фартука, к струбцине.
Фартук я с вечера не сняла, так в нём и легла, и угол тетради в кармане всю ночь упирался мне в бедро. Разбудил стук. Кулаком, в нижнюю филёнку, потом ногой.
Окуляры Бернарда у двери подвала разгорелись и повернулись к входной.
— Вандерхольт! У меня кипяток по полу!
Засов я отодвинула на ощупь. Марта стояла на пороге в мужской куртке поверх ночной рубахи, с лампой в руке, и от подола у неё шёл пар.
— Где?
— В комнате. У стены. Хлещет.
Сумку я сняла с гвоздя у верстака. Ключ лежал сверху, где я его оставила, рукоятью к ремню. Пакля в банке, сурик, отвёртка. Струбцина в кармане фартука, к тетради.
Пар в комнате стоял до потолка, и лампа в нём стала жёлтым пятном. Под сапогами хлюпало. Половик у окна плавал, кот сидел на шкафу, поджав лапы, и смотрел в воду.
Я присела у порога и повела ладонью по полу к окну. Вода у порога тёплая, под батареей горячей, у плинтуса в углу такая, что пальцы сами поджались. По обоям вверх шла мокрая полоса. Обратка от батареи уходила вдоль стены к стояку, и на муфте у самого угла из резьбы била струйка, веером, в половик.
— Только стояк не перекрывайте, — сказала Марта. — Мороз. До утра я тут околею, и кот со мной. Нельзя так, под давлением?
— Нельзя. Сорвёт резьбу, и будет вам кипяток до потолка.
Вентиль стояка торчал у пола, барашком вверх. Я обмотала его краем фартука и повернула до упора. Барашек обжёг через ткань.
Марта выругалась, длинно и со вкусом, про меня и про того, кто клал ей трубы. Лампа у неё в руке ходила ходуном, и свет плясал по стене.
— Лампу ровнее, — сказала я через плечо. — Ругаться можно и светя.
Свет встал. Ругань пошла тише, в нос.
Струбцину я вынула из кармана, развела губки винтом и посадила на обратку перед муфтой, у самого бурта. Довернула. Теперь трубу держало железо, там, где раньше держал бы мизинец, и при рывке ключом она не провернётся.
Ключ я достала из сумки. Рукоять у него я сточила сама, на круге, под три пальца: выемка под большой, выемка под указательный, под средний, а дальше рукоять кончалась гладким торцом. Безымянному там места не было.
Зев на муфту. Потянула. Ключ сорвался с граней и ободрал мне костяшки о стену.
Марта ахнула за спиной. Лампа не шелохнулась.
Я перехватила, большой в выемку до самого дна. Правый сапог в стену, под подоконник. Потянула на себя всем телом, спиной.
Резьба стояла. Потом под ключом хрустнуло, ржавчиной, и муфта пошла, на полоборота, и встала опять.
Хватит и полоборота.
Из резьбы торчала старая пакля, чёрная, гнилая, в рыжих хлопьях. Я выковыряла её отвёрткой, клочьями, на мокрый пол. Сурик в банке загустел от мороза, и я размяла его пальцем, прежде чем мазать. Мазала по резьбе. Паклю мотала по ходу витков, туго, конец под палец, и сверху опять сурик.
Я потянула снова. Муфта пошла легче, потом туже, ещё туже. Под ключом подалось и село. Из-под края выдавился рыжий валик сурика.
Течь сошла на каплю. Капля набухла под муфтой, сорвалась в лужу. Следующей я ждала, подставив ладонь. Ладонь осталась сухая.
Я открыла стояк. Барашек опять через фартук, до упора.
В стояке заурчало. Потом в батарее ударило, раз, другой, железом по железу, как молотком изнутри, и стук пошёл по рёбрам к дальнему краю. Марта поставила лампу на подоконник и положила обе ладони на батарею. Подержала. Убрала и вытерла о куртку.
— Греет, — сказала она.
Встать я не стала. Села, где была, на мокрые доски, спиной к стене, рядом с лужей. Мокрое сразу прошло до кожи.
Лужа лежала от окна до порога. Текло в неё из угла, из муфты, которую кто-то затянул на гнилую паклю.
Тетрадь я раскрыла на коленях, на чистой странице за пунктом четвёртым. Карандаш был в сумке.
Марта сняла лампу с подоконника и подержала надо мной, не спрашивая.
Я написала две строки, крупно, с нажимом, на клетку шире, чем надо.
«Кто привёз брикеты. Кто поставил узел».
Тетрадь я захлопнула. Ключ ушёл в сумку. Струбцину я свинтила с обратки и убрала в карман фартука.
Марта сходила к плите и поставила на мокрый пол передо мной кружку. В кружке был кипяток, пустой, без заварки.
— Чай кончился, — сказала она.
К полудню сурик так и сидел у меня под ногтями, рыжими серпами, и щёлоком не брался. С ними я и просидела с десяти у Лангфорд, при секретаре, над объяснением по пунктам. Секретарь смотрел на мои ногти дольше, чем в пункты. Костяшки на правой подсохли коркой.
Бернард стоял у верстака боком, подставив мне плечо. Новая рука держалась на четырёх болтах через накладку, и за неделю один болт отошёл: при подъёме клапан у плеча давал люфт на волос и щёлкал. Я ввела ключ под кожух и наживила гайку изнутри, вслепую, на ощупь.
— Стой смирно. Сейчас дотяну, и щёлкать перестанет.
Окуляры у него притушились.
В дверь стукнули, коротко, костяшкой, и она сразу открылась. Из Тупика натянуло морозом по полу.
Капитан Рэй закрыл дверь спиной. Шинель в инее по плечам, под мышкой блокнот шифровальщика в клеёнке, толстый, прошитый шнуром.
— Госпожа консультант. С юга шифрогруппа. Одна, полная, сорок слов.
Ключ у меня соскочил с гайки и звякнул о кожух.
Я его нашла пальцами, надела обратно на грани. Головы не повернула.
— Читайте.
Рэй прошёл к верстаку, встал у торца, под лампой, и раскрыл блокнот на закладке. Читал он стоя, как читал бы Крассу рапорт.
— «Прибыл в Саррат. Комендант Дорн, служили рядом. Дело о демонтаже Гельвина забрал в Столицу Директорат за трое суток до меня».
Гайка пошла. Полоборота, ещё полоборота. Болт под кожухом перестал вилять и сел.
— «Магистраль у вокзала по реестру мертва. Под давлением. Четыре атмосферы».
Ключ я положила на верстак.
Мёртвую трубу, даже глухую, за сутки высасывают сальники и стыки, резьба вроде Мартиной. К утру в ней ноль. Если там стоит четыре, трубу кормят, насосом или с головы. Значит, кормят и завтра, и через месяц будут кормить, пока кто-то держит на той стороне задвижку.
— Четыре, — сказала я. — Так и стоит?
— Прописью, госпожа консультант.
— «Пропуск Вейса отмечен на вокзале, след обрывается».
И остановился. Палец у него лёг на следующую строку и остался на ней.
В печке осела зола. Бернард поднял окуляры на Рэя, потом на меня.
Правую я вытерла о фартук и протянула за листом.
Рэй смотрел в блокнот.
— Расшифровка остаётся в журнале, госпожа консультант. Читается вслух. Лист из журнала не выдаётся. Так положено.
Рука у меня висела над верстаком. Три пальца вперёд, безымянный и мизинец прямые.
Рэй положил блокнот на верстак. Прижал страницу ладонью у корешка, другой рукой взялся за край и потянул. Лист оторвался по сгибу, с тихим треском. В блокноте остался корешок с номером, узкий, в палец шириной.
Лист он вложил мне в пальцы.
Бумага тонкая, серая, строки карандашом, печатными буквами. Окно над верстаком заросло инеем до самой форточки, и свет от него шёл белый, плоский. Я подняла лист к лампе.
Сорок слов, все его. Последняя строка стояла отдельно, ниже остальных.
«Сейл здесь. Жарко».
Глава 4. Эрма
Машину комендатуры я поставил на обочине, носом в тень от водонапорной башни. Тени хватило на капот. Дорн дал её утром, без водителя, и два часа я вёл её правой. Левая лежала внизу обода. На каждой выбоине плечо под пальто отзывалось одним тупым толчком.
Мотор пощёлкивал, остывая. От радиатора несло горячей водой и ржавчиной.
Забор шёл вдоль дороги от самого поворота с большака: бетонные столбы, между ними сетка, поверху три нитки колючки. На колючке висело то, что нёс ветер. Клок овечьей шерсти, обрывок мешковины, газетный лист, выбеленный солнцем до серого. За сеткой лежала та же степь, что и с этой стороны, только без тропинок.
Эрма прижималась к забору с другой стороны дороги. Глинобитные дома в один этаж, плоские крыши, на крышах бочки. Двери завешены мешковиной от пыли. Пахло кизячным дымом и горячей глиной. Над крайними дворами стояла башня с баком, клёпаная, с рыжими потёками по швам, а под башней насосная, бетонная коробка с железной дверью.
Шагов за тридцать до двери запахло мокрым камнем. Порог насосной был тёмный, и тёмная полоса шла от него по земле, к стене. Другого мокрого запаха в Эрме я не нашёл.
Очередь стояла вдоль стены, в узкой тени под карнизом. Женщины в платках, с вёдрами и коромыслами, двое стариков, мальчишка с бидоном. Вёдра стояли на земле цепочкой. Когда очередь шагала, каждый подвигал своё ногой.
На двери висела доска, по доске мелом: «Вода 6–8. 17–19».
Солнце стояло ещё высоко, но тень от башни уже легла на дорогу. Шестой час. За дверью гудело, низко, на одной ноте, и в этот гул проваливался стук каждого ведра о порог.
Я встал в конец. Из конца очереди слышно, о чём говорят в середине.
Передо мной стояла старуха с коромыслом на плече. На одном крюке ведро, второй крюк пустой. Она сняла ведро и, не оборачиваясь, сунула мне.
— Подержите.
Я взял правой. Ведро было мятое, на боку вмятина в кулак, по дну шов от пайки. На дне лежала тряпка, сложенная вчетверо, сырая с прошлого раза. Сквозь неё сочилось. Капля упала мне на сапог.
Старуха сняла коромысло и стала перевязывать на крюке верёвку, которая перетёрлась у петли. Узел она тянула зубами.
Впереди говорили две женщины, вполголоса, не поворачивая голов.
— …серебром, говорит, в конце месяца. Какой у них там конец месяца.
— У Сабуровых младшего тоже записали. Сказали, на линию, дальше.
— Дальше — это где?
Очередь шагнула. Я шагнул с ней и переставил ведро. Женщины замолчали. Та, что спрашивала, переставила своё ведро к стене и повернулась ко мне спиной. Вторая повернулась следом. Между нами остались два пустых шага, и никто их не занял.
— Столичный, — сказал кто-то впереди, в сторону.
Пальто на мне было серое от дороги до колен. В Эрме пальто, похоже, не носил никто.
Дверь насосной открылась, из неё плеснуло гулом. У стены, у самого косяка, торчал из бетона кран, латунный, с барашком. Мужчина в майке открыл его, подставил ведро первой женщины и закрыл барашок сам, когда вода дошла до края. Потом следующее. Майка на нём была мокрая до пояса, на ремне висел разводной ключ.
Кран открывал и закрывал только он.
Старуха всё возилась с узлом.
— Тамаль, — сказал я. — Где здесь живут Тамаль?
Сказал я громко. Гул из-за двери съедал всё, что говорилось тише.
Очередь не обернулась. Старуха так и замерла с верёвкой в зубах. Мужчина у крана выпрямился и посмотрел на меня поверх платков. Потом закрыл кран, хотя ведро под ним налилось на две трети, и встал в дверной проём, спиной к железу. Ключ на ремне качнулся и стукнул о косяк.
— Вода до семи, — сказал он. — Столичным после семи. И спрашивать тут не у кого.
— Мне нужен кто-нибудь из Тамалей.
— Из Тамалей. — Он сложил руки на груди. — От партии уже приезжали. Тоже по фамилиям.
Женщина с недолитым ведром взяла его за дужку и отступила к стене, не дожидаясь.
Я стоял. Ведро старухи висело у меня в правой.
За спиной мужчины в проёме гул вдруг сбился, осел на полтона и выправился. Внутри звякнул металл о бетон, потом шаги.
Мужчина посторонился на полплеча, не оборачиваясь.
На порог вышла женщина. Невысокая, плотная, в брезентовом фартуке, мокром от груди до подола. Рукава рубахи закатаны выше локтей, на предплечьях машинное масло. Волосы под платком, седые на висках. В правой руке гаечный ключ в локоть длиной, головкой вниз, и с головки капало.
Она вытерла лоб запястьем. Нашла меня глазами в конце очереди и смотрела, пока на ключе не собралась и не упала ещё одна капля.
— Лейтенант, — сказала она.
Старуха вынула верёвку изо рта.
Очередь повернулась ко мне. Женщины у стены, старики, мальчишка с бидоном, та, что стояла ко мне спиной. Платки, лица, вёдра в руках. Никто ничего не сказал.
Хозяин крана отступил от проёма на шаг, к крану, и опустил руки.
Я протянул старухе ведро. Она взяла его обеими руками за дужку и прижала к животу, мокрым дном к юбке.
Женщина в фартуке толкнула плечом железную дверь и придержала её. Изнутри пахнуло холодной водой.
К вечеру воду раздали, и тот, в майке, запер кран на замок. Через дверь было слышно, как он гремит цепью.