Книга Ривенхольд #3. Южный контур - читать онлайн бесплатно, автор Алиса Морина. Cтраница 3
Ривенхольд #3. Южный контур
Ривенхольд #3. Южный контур
Оценить:

Рейтинг: 4

Ривенхольд #3. Южный контур

Насос в насосной стоял один, на бетонной подушке посреди пола, крашенный зелёным, и краска на нём облезла до чугуна везде, где за него брались руками. Мотор и насос сидели на общей раме. Гул шёл от них в пол, и пол передавал его в табурет подо мной. Труба от насоса уходила вверх сквозь потолок, к баку. С её фланца в жестяную банку капало.

Свет давало окно под самым потолком, узкое, затянутое пылью снаружи, и лампочка в сетке над столом. У стены стояли стол и два табурета. Над столом на гвозде висел журнал в картонной обложке, к нему на бечёвке карандаш. На электрической плитке в углу стоял чайник, закопчённый до черноты. В полу у дальней стены была железная крышка люка, по шву забитая пылью.

— Нерис Тамаль, — сказала она, когда железная дверь за нами закрылась.

За стол она не села.

Она опустилась на колено у насоса, там, где вал уходил в корпус. Из-под нажимной гайки сальника сочилось и капало на бетон. Она посмотрела на капли и наложила ключ на гайку.

— Я вас по голосу узнала, — сказала она. — Через дверь.

— Двенадцать лет.

— Голос тот же. Остального я тогда и не видела. Темно было.

Ключ пошёл на одну грань. Она подождала. Капли стали реже, и она убрала ключ.

— Вы тогда стреляли, — сказала она. — Мы сидим в штольне, вода по грудь, свет погас, и сверху стреляют. Потом слышим: ругается кто-то. Через воду, лейтенант, по трубам. Отец у меня был забойщик, всякого я наслушалась. Таких слов до той ночи не слыхала.

Она поднялась, опираясь ладонью о раму насоса, и вытерла ключ о фартук.

— Потом вы заслонку тянули. Руками. И орали, чтобы шли быстрее. Что мы ползём, как… — Она махнула ключом. — Как кто, повторять не буду. Мы и пошли.

Я положил ладони на стол. Стол был влажный, как всё здесь, и доска под пальцами была шершавая от соли.

Голос я тогда сорвал к утру. Это я помнил. Как ругался, не помнил ни слова.

Нерис открутила крышку банки с солидолом, набрала его на палец и стала мазать резьбу на шпильке у фланца. Гул шёл ровно.

— У меня в бумагах есть Тамаль, А., — сказал я. — Из Эрмы.

Палец остановился на резьбе.

Она вытерла руки о фартук, медленно, каждый палец отдельно. Подошла к стене, сняла с гвоздя рядом с журналом жестяную коробку из-под монпансье, с вмятой крышкой. Поставила на стол, открыла ногтем. Сверху лежали квитанции, под ними лист плотной бумаги, сложенный вдвое.

Его она развернула и положила передо мной.

Типографский бланк, графы заполнены от руки: «Восстановительная партия. Наёмный лист. Тамаль Ассар. Разнорабочий. Срок найма — до окончания работ». Снизу оттиск, круглый, лиловый: «Управление протектората». В середине круга номер. Рядом подпись конторщика, короткая, с хвостом под строку.

— Брат, — сказала Нерис.

Она стояла надо мной, руки в фартуке.

— Наняли. Увезли. Не вернули.

Насос за её спиной гудел. С фланца капнуло в банку.

— Когда?

— Две недели. Приехали на грузовике, записали у ворот, и в тот же день в кузов. Я ходила в управление. Там говорят: ушёл на заработки, дальше. — Она посмотрела на бланк. — Куда дальше, у них в бумаге не написано.

Лист был выписан на руки. Такие оставляют родне нарочно: печать на месте, бумага по форме, и спрашивать вроде бы не о чем. Номер в лиловом круге я запомнил.

Я протянул руку к листу.

Нерис положила на него ладонь. Ладонь была мокрая, и от её края по бумаге пошло тёмное пятно, к графе с фамилией.

— Нет.

Я убрал руку на край стола.

— Я покажу его в Саррате, — сказал я. — Кому следует.

— Кому? — Ладонь она не сняла. — Начнут за Ассара спрашивать столичные, и он живым не вернётся. Здесь так. Мне уже объяснили, у ворот.

Мокрое пятно дошло до лилового круга, и край оттиска поплыл.

Она подняла ладонь. Сложила бланк по старому сгибу, внутрь печатью, положила под квитанции и закрыла коробку. Крышка села не сразу, и Нерис пристукнула её кулаком. Коробку она повесила обратно на гвоздь, рядом с журналом.

Потом налила в чайник воды из ведра у двери, полный, и поставила на плитку. Плитка затрещала, и запахло палёной пылью.

— Ночью насос встаёт, — сказала она, не оборачиваясь от плитки. — Хотите знать, оставайтесь. Сами посмотрите.

Пальто я расстегнул снизу доверху. Снял, сперва с правой руки, потом с левой, медленно, и повесил на гвоздь у двери. Ворот рубашки остался застёгнут.

Нерис достала с полки две кружки и поставила возле чайника.

Чайник остыл к полуночи. Нерис долила его ещё раз, и второй раз он остыл к двум.

Она сидела на табурете у насоса, спиной к стене, с кружкой в обеих руках. Глаза закрыты. Когда менялся звук мотора, хоть на волос, веки у неё вздрагивали, и она их не открывала.

Я сидел на полу у люка, привалившись к стене. Бетон за ночь не остыл и не нагрелся, он был сырой и держал одну температуру, как погреб. Пальто висело на гвозде у двери. Часы я положил на стол под лампочку и откинул крышку.

Минутная стрелка ползла к восьмой черте.

Мотор гудел, и пол под ладонью гудел вместе с ним. С фланца в банку падало. Мотылёк бился в сетку лампочки, отлетал и бился снова.

Два сорок.

Гул оборвался разом, как обрезали. Вал провернулся ещё раз, по инерции, со скрипом в сальнике, и встал. В трубе над насосом заурчало, вода пошла вниз, к обратному клапану, и клапан захлопнулся с лязгом.

Тихо стало сразу во всей насосной. Даже мотылёк сел на сетку.

Нерис открыла глаза. С табурета она не встала.

Под полом стукнуло.

Глухо, через бетон, через землю, как стучат по рельсу далеко за станцией. Потом ещё раз. И ещё. Стук начался в ту же секунду, когда встал вал, я это слышал, без зазора.

Я встал на колено и взялся за кольцо на крышке люка.

— Не трогайте, — сказала Нерис.

Кольцо было ржавое, в чешуе.

— Линия партии, — сказала она. — Найдут люк открытым, отвечать будет смена. Я и отвечу.

Под полом стучало.

— Каждую ночь так, — сказала она и отпила из кружки. — Встал насос, пошёл стук. Ни разу наоборот.

Я потянул кольцо. Крышка пошла тяжело, на петле. Из щели под ней потянуло сыростью и землёй. Я откинул её к стене и придержал, чтобы не грохнула о бетон.

Нерис смотрела на крышку. Кружку она поставила на колено.

Внизу была яма в рост по пояс, обложенная кирпичом, и по дну ямы, поперёк, шла труба. Толстая, в мой обхват, чёрная от старой смолы. Ржавые хомуты. В свете лампочки на ней блестели капли.

Часы я взял со стола и положил на бетон у края люка, циферблатом к себе. Потом лёг на живот. Бетон через рубашку был сырой и холодный. Правую руку я опустил в яму и положил ладонь на трубу, сверху, на смолу.

Ударило в ладонь.

Под мокрой смолой труба толкнулась. Пауза в полвдоха. Толчок. Пауза. Толчок. Удар шёл по всей трубе и через ладонь уходил в кости, до локтя.

Пальцы у меня легли на трубу плотнее, сами. Я узнал этот такт раньше, чем понял, откуда.

Под него я шёл тогда вдоль трубы, к заслонке. Труба была справа, и в неё так же било, и я шёл в шаг с ней, потому что…

Я считал.

— Раз, — сказал я в пол. — Два. Три.

Губы касались бетона. Нерис на табурете не шевелилась.

Минутная стрелка у моего лица переползла на черту и пошла к следующей. Удары шли один за другим, с той же паузой. Я считал до десяти и начинал снова, и на каждом десятке левая, лежавшая на бетоне, сгибала палец. Пальцы кончились. Я разогнул их и начал загибать опять.

Труба толкалась в ладонь. Пыль с края люка сыпалась вниз от каждого толчка, тонкой струйкой, и пропадала в темноте под трубой.

Стрелка дошла до сорок девятой минуты. Пятидесятой.

Ударило не в такт.

Раньше, чем должно было, тяжело, всей трубой сразу. Ладонь мне подбросило. Труба под ней дёрнулась вбок, на палец, и хомут на ней звякнул о кирпич. С края люка сорвался кусок засохшего раствора и стукнул внизу.

Счёт у меня сбился.

Клапан бьёт дробно, задвижка садится с визгом. Это был один удар, тяжёлый, мимо счёта. Прочитать его я не мог.

Я ждал следующего толчка. Его не было. Ладонь лежала на смоле, и смола под ней была неподвижная, мокрая, и всё.

Нерис поставила кружку на пол.

За стеной, далеко, у забора, залаяла собака и замолчала.

Два пятьдесят одна.

Щёлкнуло реле в железном ящике на стене. Мотор взвыл, сперва тонко, потом ниже, вал провернулся, и гул встал в пол, тот же, что до двух сорока. Труба над насосом дрогнула, по ней пошла вода вверх, к баку. Мотылёк снялся с сетки.

Нерис встала и сняла с гвоздя журнал. Раскрыла на закладке, лизнула карандаш.

Я поднялся на колено. Рубашка на животе была мокрая насквозь, в рыжих пятнах от бетона.

Нерис писала, прижав журнал к стене. Через её плечо я видел страницу: столбик строк, одна под другой, у каждой слева число, справа два времени. Все строки, какие помещались на странице, кончались одинаково.

Она дописала внизу: «2:51».

Крышку люка я поднял от стены и опустил на место без стука. Кольцо легло в своё гнездо.

Ладони с крышки я не убрал.


Глава 5. Клеймо

Машину я загнал в ложбину за грядой, чтобы с линии её не было видно, и заглушил. В радиаторе ещё долго постукивало. Солнце поднялось над краем степи на ладонь, а руль под ладонью уже нагрелся.

Рубашка на мне была свежая. Ту, с рыжими пятнами от бетона насосной, я оставил в комнате на спинке кровати. Пятна не отстирались.

Под сиденьем стоял ящик с инструментом. Ключи, ветошь, моток вязальной проволоки, жестяная фляжка керосина для свечей и коробок спичек. Фляжку, спички и проволоку я рассовал по карманам пальто. Нож у меня был свой.

Будка стояла наверху гряды, у самой магистрали. Бетон, в мой рост с половиной, окон нет, крыша плоская, по краю ржавый козырёк. Столбы шли мимо неё на юго-восток, к Гельвину, и на каждом блестел новый провод. С ближнего столба по стене будки спускалась трубка ввода и ныряла под козырёк.

Секторная станция четвёртой линии. По листку Лангфорд она умерла одиннадцать лет назад, вместе со всей магистралью.

На двери висел амбарный замок. Дужка в смазке, ржавчины на ней не было. Через проушины петли шёл шнур, а на шнуре сидела пломба, белая. Перед порогом лежала пыль без единого следа, ветер наметал её, похоже, не первый день.

К двери я подходить не стал. Пыль у порога первому же, кто придёт, показала бы мои сапоги.

Я пошёл вкруг будки, по камням.

Двенадцать лет назад я стоял у такой будки с винтовкой, а кабельщик лез внутрь с тыла. Дверь была для инженера, ключ от неё висел у дежурного по линии. Кабельщику оставляли лаз ввода, у самой земли, под жестью, чтобы он не бегал за ключом через весь пост.

Жесть с тыла была на месте. Лист в два локтя, крашенный тем же серым, что стена, на четырёх болтах по углам. Краска на гайках потрескалась, и в трещинах рыжело. Этим лазом давно не ходили. Хозяева замка ходили через дверь.

Я присел и положил левую на колено.

Первая гайка не шла. Я обвёл ножом краску по граням, и краска отлетела чешуйками. Взял гайку пальцами, пальцы соскользнули. Тогда я поставил остриё в угол грани и стукнул по рукояти ладонью. Гайка дрогнула. Дальше она пошла пальцами, со скрипом, по ржавой резьбе.

Вторая отошла легче. На третьей нож сорвался с грани и прочертил по краске светлую полосу, до металла. Затереть её было нечем. Последнюю я крутил, пока не заныли подушечки.

Гайки я сложил на плоский камень, рядком, чтобы не искать потом в пыли. Жесть снял правой и прислонил к стене.

Из дыры потянуло прохладой. Лаз был низкий, квадратный, в локоть. Внутрь уходил короб ввода, и кабель в коробе лежал новый, в чёрной оплётке.

Лез я правым плечом вперёд, левую прижал к боку. Край бетона прошёл по рёбрам. Когда я перевалился через порог лаза на ладони, плечо всё равно отозвалось, тупо, до лопатки. Я сел на пол и подождал, пока отпустит.

Свет из лаза лежал полосой по полу, до середины. Дальше было темно.

Пахло смазкой. Густой, свежей, как в мастерской, когда утром вскрывают банку. Снаружи, на всю степь, пахло полынью и пылью, а здесь пахло только этим.

Я чиркнул спичкой.

Посередине будки из пола выходила труба, в мой обхват, и уходила в пол у дальней стены. На трубе сидели два отсекателя, один за другим по ходу. Корпуса крашены серо-зелёным, над каждым рычажный привод на штоках. Штоки блестели. Я провёл пальцем по ближнему. На пальце осталось масло, жёлтое и чистое, без единой пылинки.

На стене висел железный ящик, и к нему шёл кабель от ввода. Пол был подметён. В углу стояла банка солидола с неплотно прикрытой крышкой.

Огонь дошёл до пальцев. Я дотерпел, пока он не лизнул ноготь, и тряхнул спичку. Стало темно.

Ладонь я положил на корпус ближнего отсекателя. Металл был прохладный. Под ладонью щёлкнуло. Тишина. Щёлкнуло снова. Реле в ящике на стене отбивало без сбоя, и корпус под рукой отвечал ему, тонко, с запозданием на волос.

Считать я не стал. Ладонь держал.

Потом достал вторую спичку, присел на корточки перед отсекателем и поднёс огонь к его боку, к серо-зелёной краске.

Краска на боку отсекателя лежала гладко, а у фланца шла мелкими буграми. Я повёл по ним подушечкой. Палец зацепился за край, сорвался в ложбину, зацепился за следующий. Под краской было выбито.

Спичка погасла. Палец я с бугров не убрал.

Фляжку я отвинтил на ощупь, пробку держал зубами. Платок прижал к горлышку и опрокинул, пока холод не прошёл сквозь ткань в ладонь. Керосин перебил запах смазки. Я тёр вслепую, от угла к углу, и краска под платком сперва скользила, потом поползла и стала вязкой.

Я зажёг ещё одну.

Под огнём вышла рамка. Бортик в волос, четыре угла, и внутри знаки, выбитые одним ударом, с краями, завёрнутыми внутрь. Такой же ряд в такой же рамке я смывал керосином на складе за путями, в третьем пролёте, и с крыши тогда капало на угол ящика.

Ниже рамки шёл номер. Его выбили глубже, и краска сидела в каждой цифре до дна. Номер я трогать не стал.

Второй отсекатель я потёр у фланца, на ладонь. Рамка была и там.

Платок пах керосином насквозь. Я вытер о него пальцы.

Сверху у отсекателя сидела крышка, прижатая двумя скобами. Через ушки скоб шёл шнур, концы его были сведены в пломбу. Белый сургуч, чистый, без пыли, с оттиском посередине. Оттиск в огне не читался, его затянуло тенью. На ощупь сургуч был сухой и твёрдый, как камешек.

Запасную пластину к таким отсекателям держали под крышкой. Кабельщик при мне менял её на ощупь, в темноте, пока я светил ему через лаз фонарём: две скобы долой, крышку в сторону, пластину из зажима. Лезть за запасом на склад поста, когда линия встала, было некогда.

Пломба висела на шнуре. Снять её чисто нельзя. Поставивший её узнает, что крышку открывали, в первый же обход. Я прикинул, что мне дороже: пластина на верстаке в Ривенхольде или мой след на этих скобах. Вышло, что пластина.

Я взял пломбу в кулак и дёрнул. Шнур лопнул у самого сургуча. Сургуч в кулаке раскололся. Один кусок остался у меня в ладони, второй стукнул о бетон и укатился под трубу.

Скобы отошли туго, с хрустом засохшей смазки. Крышку я снял правой и поставил на пол, на ребро.

На изнанке крышки, в пружинном зажиме, сидела пластина. Латунная, в ладонь длиной, с пазом через всю длину, на толстом резьбовом хвостовике. Я отжал зажим ногтем, и пластина легла мне в руку. Тяжелее, чем с виду. Холодная.

Спичка догорала. Я зажёг новую от неё.

Блокнот у меня штабной, по краю обложки линейка: дюймы с одной стороны, миллиметры с другой. Я приложил край к хвостовику, вдоль резьбы, и повёл ногтем с нитки на нитку от нулевой черты.

Восемь. Восьмая нитка легла на дюймовую черту.

На линии при мне резьбу резали крупно, чтобы шла в песке и в жару и не закусывала. Восемь на дюйм. Я посмотрел на миллиметровую сторону: двадцать пять с небольшим, и на них те же восемь ниток.

Пластину я завернул в сухой угол платка, а мокрый, керосиновый, подвернул наружу. Свёрток положил во внутренний карман пальто, к мандату. Кусок пломбы ушёл в боковой.

Крышка встала на место. Скобы я защёлкнул. Из кармана вынул проволоку, отломил кусок в локоть, продел через ушки обеих скоб и скрутил концы вправо, туго, конец загнул под скрутку, чтобы не цеплял рукав. На линии крышки так закрывали, когда пломбы под рукой не было и уходить было надо.

Проволока осталась на виду, светлая на серо-зелёном.

Я положил ладонь на корпус. Под ней щёлкнуло, тем же ходом.

Назад я лез тем же порядком, правым плечом. Снаружи солнце било в глаза после темноты, и я постоял у стены, пока не стал видеть камни. Жесть я поднял правой и посадил на болты. Гайки наживил пальцами, по одной, и довёл ножом, сколько он брал. На третьей краска треснула снова, по той полосе, что я прочертил, когда снимал.

Пыль у двери лежала нетронутая. Замок висел.

К машине в ложбине я шёл по камням, правую держал на кармане. Под ладонью через сукно прощупывался угол пластины.

Почта Саррата стояла на вокзальной улице, одноэтажная, под железным навесом. В тени навеса спала собака. Через неё перешагивали.

Внутри под потолком ходил вентилятор, и от него по стойке шевелились уголки бланков. Пахло клеем и горячим сургучом. На краю стойки у окошка горела спиртовка, над ней на проволочной подставке стояла ложка с бурым варевом.

Очередь была до двери. Солдат с пакетом, женщина с узлом, старик, который всё перекладывал из руки в руку квитанцию. Я встал за стариком. Пальто снимать не стал. Под ним, во внутреннем кармане, лежал свёрток в платке, и керосином от него тянуло даже сквозь сукно.

Служащий в окошке был в чёрных нарукавниках, карандаш за ухом. Когда дошла очередь, он поднял на меня глаза и опустил на мои руки, на тёмную кайму у ногтей.

— Ящик, — сказал я. — Стружку. Бланк описи и декларацию.

Ящик он снял с полки, сосновый, гвоздики в бумажном фунтике. Стружку насыпал из мешка совком, с горкой, и пододвинул ко мне вместе с бланками.

Конторка стояла у стены, под расписанием вагонов. Чернильница была прикована к ней цепочкой. Я сел, вынул свёрток и развернул платок на конторке, сухой стороной вверх. Пластина легла пазом ко мне.

Опись я писал её знаками.

Ими она писала замеры на краю верстака, при мне, и тетради не прятала. Читать их я выучился в лавке. Писать ими мне ещё не приходилось.

«Пластина тактовая, одна». Резьбу я записал её способом, цифрой и знаком дюйма, и «восемь на дюйм» уместилось в короткую строку. Откуда — сокращением, с точкой, как она пишет адрес ветки: секторная станция четвёртой линии. Ниже, отступив строку, теми же знаками: сравнить с узлом со склада.

На восьмёрке перо поймало волос с бумаги и посадило кляксу. Восьмёрка ушла под неё вся.

Я взял чистый бланк и написал опись заново, с первой строки. Испорченный сложил вчетверо и убрал в карман.

С декларацией я вернулся к окошку. Служащий взял её, повёл карандашом по графам.

— Содержимое. — Карандаш остановился. — Пусто.

— Прибор.

— Графу заполнять полностью. И предупреждаю: детали военного образца из протектората почтой не принимаем. Ни деталей, ни частей. Приказ управления.

Он придвинул декларацию обратно ко мне и положил на неё свой карандаш.

Я обмакнул перо в его чернильницу, на стойке. «Измерительный прибор». Отдал.

— Покажите.

Я развернул платок на стойке. Служащий взял пластину за край, повертел под лампой. Понюхал, поморщился. Поднёс хвостовик к глазам и повёл по резьбе ногтем, нитка за ниткой, как я утром. Потом взвесил пластину на ладони и положил обратно в платок.

— Латунь, — сказал он. — На весы.

Я положил пластину на чашку. Он двигал гирьки пинцетом, пока стрелка не встала, и записал вес в декларацию.

Пластину я вернул в платок и опустил в стружку, на середину ящика. Опись положил сверху, текстом вниз. Служащий подал мне молоток на цепочке. Гвоздики шли в сосну легко. Последний я добил так, что шляпка ушла в дерево.

Бумагу служащий отмотал с рулона сам. Я завернул ящик и подогнул углы внутрь, без складок. Шпагат пустил вдоль, потом поперёк, и стянул узел на крышке. Конец обрезал ножницами, тоже на цепочке.

Адрес я написал крупно, на верхней стороне. Ривенхольд. Тупик Медных Игл. А. Вандерхольт.

Служащий прочёл адрес, не трогая ящика.

— Ривенхольд, — сказал он. — Шесть суток. Сургуч свой или казённый?

— Казённый. Печать своя.

Он снял ложку со спиртовки и подал мне за ручку, обмотанную тряпкой. Бурое варево тянулось с края ниткой. Я налил на узел шпагата лужицу в пятак и подождал, пока по краю не потускнело.

Печатку я вынул из нагрудного кармана, из-под мандата, на шнурке. Медь была тёплая. Я вдавил её в сургуч и подержал. Когда отнял, в буром стоял оттиск комиссии, чёткий, до последней буквы по ободу.

Служащий взял декларацию и стукнул по ней штампом. Фиолетовая рамка, внутри одно слово: «Прибор».

Он поднял ящик обеими руками, сургучом вверх, и отнёс к мешку у стены. Мешок висел на крюке, раскрытый, с биркой на горловине: «Южная линия. Север». Ящик ушёл туда целиком. Служащий потянул шнур, и горловина сошлась над ним.

Печатку я убрал в нагрудный карман, к мандату, и застегнул карман на пуговицу.

Снаружи стояла жара. Собака под навесом перевернулась на другой бок. Машина стояла у тротуара. Сиденье за это время накалилось и обожгло сквозь брюки.

Назад я ехал с солнцем в затылок. Тень от машины бежала впереди по большаку, всё длиннее, и к гряде вытянулась вдвое против самой машины.

Утреннюю ложбину я проехал. Встал за следующей, в полукилометре, и заглушил мотор.

Стало слышно степь. Сверчок под колесом. И далеко, низом, по самой земле, гудел другой мотор, натужно, на подъёме. Я сидел и слушал, пока гул не ушёл за гряду и не кончился. Я решил, что это грузовик партии на большаке.

До будки я шёл пешком, по камням, солнце за спиной. Небо над краем степи стало рыжим от пыли, жара уходила в землю, и от камней поднималось тепло, в лицо, как от остывающей плиты.

Замок на двери висел, как утром. Пломба на петле, шнур в проушинах. Пыль у порога ветер за день пригладил ещё раз.

Я обошёл будку с тыла.

Жесть была на месте, на всех четырёх гайках. Утром на третьей гайке осталась одна моя полоса, светлая, до металла. Теперь светлым блестели все четыре, по граням, кругом, сплошным пояском. Ключ садится на грани плотно и сдирает краску именно так, весь поясок разом. Нож так не берёт.

Гайки пошли пальцами, легко. Резьбу за день разогнали.

Жесть я отставил к стене и лёг на бок перед лазом. Изнутри потянуло смазкой и ещё чем-то сладким, горелым. Днём на почте у спиртовки пахло тем же.

Внутрь я пролез правым плечом и зажёг спичку.

На скобах отсекателя моей проволоки не было. Я посветил под трубу и вдоль стены. На полу проволоки тоже не было, и не было второго куска утренней пломбы, который укатился под трубу.

Через ушки скоб шёл новый шнур. На шнуре сидела пломба. Белая, без единой пылинки, и оттиск на ней стоял чёткий, до мелкой цифры по ободу. Личное клеймо. Внутри круга знак, по кругу номер.

Мою проволоку сняли и закрыли крышку заново в тот же день, своим клеймом. Так пломбируют свою линию, которую обходят сами, и чужой проволоки на ней до вечера не оставляют.

Я раскрыл блокнот на колене и переписал номер. Спичка догорела на середине. Последние цифры я дописал при следующей, сверяя каждую дважды.

Потом поднёс огонь к самому сургучу. Кромка у пломбы блестела, как блестит капля, пока не схватилась.

Я вдавил в неё ноготь большого пальца.

Сургуч подался. Ноготь вошёл в него, как в воск только что задутой свечи, и встал. Утренний раскололся у меня в кулаке.

Спичка погасла. Ноготь я не отнимал.

Свет теперь шёл только из лаза, низкий, рыжий. Через лаз был виден склон гряды, а внизу линейная дорога вдоль столбов. Над ней к западу стояла пыль. Длинная полоса, красная на закате, выше столбов. Ветра не было, и полоса не уходила. Она садилась на дорогу сама, медленно, сверху вниз.

Я отнял ноготь от пломбы.

Под ногтем остался белый сургуч. Мягкий.


Глава 6. Вскрытая посылка

Ящик я несла с почтамта под мышкой, через весь Тупик, и на верстаке он сразу запотел. По обёрточной бумаге поползли тёмные пятна, и от неё запахло мокрым картоном.

Пальцы правой не разгибались. Я подержала их над печкой, пока в подушечках не закололо, и достала нож.

Шпагат шёл крест-накрест, с узлом посередине крышки. Я подсунула лезвие под нитку у самого края, подальше от узла, и рванула на себя. Нитка лопнула со щелчком, вторая так же. Бумагу я содрала одним куском и отпихнула к краю верстака, к стене.

Крышка сидела на гвоздиках. Отвёртку я завела под угол и нажала. Гвоздик вылез сразу, с тонким писком. Второй, третий. Все выходили с первого нажима, как из масла. Сосна, что с неё взять.