Крышку я отогнула рукой, и мастерскую затопило керосином.
Сосновой стружкой тоже пахло, но керосин лез поверх всего, в нос, в глаза. У двери подвала Бернард повернул окуляры к верстаку.
Поверх стружки лежал лист, исписанный, текстом вниз. Под ним платок, свёрнутый тугим конвертом, и керосином несло от платка.
Я перевернула лист.
Писал он моими знаками. Ими я пишу замеры на краю верстака, для себя и для поверителя: значок резьбы, двойной штрих дюйма, сокращение ветки с точкой. Выходит, всё это время он читал у меня через плечо и запоминал.
«Пластина тактовая, одна». Восемь, значок резьбы, двойной штрих. Откуда: секторная станция четвёртой линии, сокращением, как я пишу адрес ветки. Ниже, через строку: «сравнить с узлом со склада».
Восьмёрка вышла у него в два кольца, нижнее больше верхнего, и обведена дважды. Ученик на прописи, разве что язык не высунул. Учительница из меня, похоже, строгая.
Платок я развернула на верстаке. В складках сидели катышки серо-зелёной краски, мокрые, раскисшие от керосина. Такой цвет я счищала губкой штангенциркуля с площадки чужого узла, полосой в палец.
Пластина лежала в середине платка, пазом вверх. Латунь, в ладонь длиной. Паз шёл через всю длину, и в нём держалась смазка, жёлтая, с пылью. Пыль была рыжая, мелкая, как толчёный кирпич. У нас в городе пыль серая, от угля.
От двери подвала загудело.
Бернард съехал от двери. Компрессор набивал контур, трубка вдоль корпуса вытянулась в струну. Новая рука пошла вверх, противовес качнулся за осью, и крючок поплыл над верстаком к пластине. Шарф на стыке клапана сполз на один виток и повис.
— Нет, — сказала я.
Крючок шёл.
Пластину я схватила и убрала за спину. Крючок дошёл до платка и встал над пустым местом, над мокрыми катышками. Под тарелкой у Бернарда стучало, мелко и часто. Тот же стук я слышала на складе, в третьем пролёте.
— Это мне прислали, — сказала я. — Тебе он даже не написал.
Окуляры не мигнули. Крючок висел.
Левой я вытащила из кармана фартука струбцину и посадила её на край верстака, винтом вниз. Развела губки. Пластину вставила хвостовиком наружу, через тряпку, чтобы не помять латунь, и довернула винт. Теперь она стояла, и гудеть на неё можно было сколько угодно. Крючок опустился на два пальца, в стружку, и там остался.
Лупу я надвинула на глаз.
Паз был тактовый, с уступом посередине. Фаски по его краям снял напильник, широко и грубо. Корпус свои фаски снимает фрезой, в волос, и на свет они блестят ниткой. Здесь блестела полоса.
Хвостовик был ввёрнут в латунь до упора. Сталь серая, тусклая, и на гранях у ключа она не посветлела. Я стукнула по латуни костяшкой, и латунь звякнула. Стукнула по хвостовику. Звук вышел короткий и глухой и кончился, едва я отняла руку.
Штангенциркуль висел на гвозде над верстаком. Я сняла его. Большой на рамку, указательный на колёсико, средний снизу, под штангу. Безымянный и мизинец остались торчать.
Губки я посадила на виток. Они съехали. Резьба крупная, впадины глубокие, и в каждой та же рыжая пыль со смазкой, скользкая, как мыло. Посадила снова, и губки опять ушли вбок, на соседнюю нитку.
— Ну хватит, — сказала я резьбе. — Ты у меня не на базаре.
Мизинец бы сейчас прижал штангу к детали. Он не прижал. Я упёрла штангу в щёку струбцины, железо в железо, и инструмент лёг. Раскрыла на дюйм. Колёсико под указательным шло туго, с хрустом пыли.
Ногтем от первой нитки. Вторая, третья. На пятой ноготь скользнул по смазке, и я начала снова. До восьмой. Губка села во впадину без зазора.
— Восемь на дюйм, — сказала я.
Бернард загудел ниже.
Тетрадь, куда я записала ту цифру на складе, уехала в ящике с писарем Сейла, вместе со второй. Цифру я и так помнила. Я тогда сказала её вслух, над ящиком, а инженер комиссии записал в протокол осмотра, снял перчатку зубами и пересчитал голым пальцем. Восемь. У Офелии одиннадцать. У корпуса одиннадцать. Весь город сидит на одиннадцати.
Новая тетрадь лежала в кармане фартука. Я раскрыла её на чистой странице и написала столбиком, крупно: «Склад, узел — 8. Юг, пластина — 8. Город — 11». Грифель проткнул бумагу на последней единице.
Карандашом я постучала по его восьмёрке, той, что в два кольца. Постучала ещё раз. Потом положила лист на верстак и под его последней строкой вывела правой, с нажимом, на две строки:
«совпадает. не городская».
Буквы вышли пьяные, вкось. Хват у меня теперь такой.
Карандаш я положила на верстак. Стружка шуршала: Бернард вынимал из неё крючок, медленно, по волосу.
Обёрточная бумага лежала у стены, смятая углом. На обратный ящик её хватит, если сложить по старым сгибам. Я потянулась за ней.
Сложить её сразу не вышло. Бумага подсохла у печки и пошла волной, и пока я переписывала замеры набело, пока заворачивала пластину в чистую тряпку и загоняла Бернарда обратно к подвалу, она пролежала на краю верстака ещё час. Когда я её развернула, она хрустела.
Узел шпагата так и сидел посередине, где был на крышке. Два обрезанных хвоста торчали из него в стороны. На узле лежал сургуч, бурый, казённый, лужицей в пятак, и в нём оттиск комиссии. Ободок, буквы по кругу. Тот же оттиск стоит на листах у Лангфорд.
Поверх бурого лежал белый.
Лепёшкой, чуть меньше нижнего, край в край по центру. Аккуратно. Мне так не положить, даже когда пальцы были все.
Я надвинула лупу. В белом тоже стоял оттиск, круг и что-то внутри круга. Край его смазало: печатку отняли, пока сургуч не схватился, и она поехала вбок. Я повертела бумагу к окну, к лампе, снова к окну. Букв не было. Ни одной.
Ногтем большого я поддела край белого.
Он подался. Я потянула, и за ногтем пошла нитка, тонкая, блестящая, на полпальца, и только потом оборвалась. Ириска какая-то, с казённой печатью. На конце нитки осталась бусина и медленно легла обратно.
Под поддетым краем было видно бурое. Бурый сургуч по оттиску рассекала черта, прямая, ножом. Половинки кто-то свёл обратно, встык, и придавил белым сверху, чтобы держались.
Бумагу я положила. Взяла снова.
Тыльной стороной пальцев я тронула белый. Он поддавался под кожей, как подтаявший воск, и был теплее бумаги. Тронула бурый у разреза. Твёрдый. Под костяшкой от края отскочила крошка и покатилась по бумаге.
Я поднесла узел к носу. Бурый не пах ничем. Белый пах канифолью и ещё сладким, приторным, как пахнет на почтамте у спиртовки.
Бумагу я взяла с собой и пошла в подвал.
Счётчик висел справа от лестницы, на уровне третьей ступеньки. Проволока через головки винтов, через спицу маховика на кране обвода, скрутка, и на скрутке сургуч Сейла, белый, толстый, в палец. Стекло я протёрла рукавом. Барабаны крутились, им до пломбы дела нет.
Лампу я поставила на ступеньку и поднесла бумагу к пломбе, узел к скрутке.
Белый к белому. Цвет один, молочный, с синевой у края. Блеск один, жирный, как на сале. Я поворачивала бумагу, и блик ходил по обоим одинаково.
Ноготь я поставила на пломбу Сейла, рядом с оттиском, на самый край. Сломать её мне хотелось с того дня, как он её здесь посадил. Я нажала, пока ноготь не побелел.
Пломба не подалась. Ноготь съехал по ней, как по кости, и следа не оставил. И не раскрошилась, ни крупинки. Тот же сургуч, только этот простоял здесь два месяца и схватился насквозь.
Я вдавила тот же ноготь в белое на узле. Ноготь ушёл в него до половины.
Наверху, у двери подвала, щёлкнуло: Бернард переступил катком.
Шесть суток в мешке, в почтовом вагоне, на морозе. Сургуч за это время встал бы колом, как у Сейла на скрутке. Этот тянулся ниткой. Его грели здесь, в городе. Вчера вечером, когда пошло извещение, или утром, до окошка, пока я шла через мороз с пустыми руками.
Наверх я поднималась медленно, придерживая бумагу за угол, чтобы узел не стукнулся о стену.
Крышку ящика я перевернула. Вокруг каждой дырки от гвоздика дерево было примято полукругом, свежо, светлее остального. Под шляпки заводили клещи. Утром гвоздики шли с первого нажима, и я ещё похвалила сосну.
Его опись лежала на верстаке, под моей пьяной строкой. Я взяла её и прочла сначала. «Пластина тактовая, одна». Резьба, восемь. Станция, сокращением, как адрес ветки. Последняя строка, про склад. Каждое слово я теперь читала второй. Кто-то держал этот лист раньше меня, у себя на столе, под лампой, и разбирал мои знаки.
Лист я сложила пополам. Выровняла углы, провела по сгибу ногтем. Сложила ещё раз, вчетверо, опять выровняла, опять ногтем, два раза, пока сгиб не стал острым, как лезвие. Убрала в тетрадь, под обложку.
Из тетради я вырвала чистый лист, по линейке, и написала правой, крупно:
«Посылку вскрывали. Здесь. Сургуч белый, свежий. Пластина цела. Совпадает».
Карандаш висел над следующей строкой. Девять слов из сорока, клетки до конца листа пустые. Просилось вписать резьбу, и станцию, и фамилию того, кто грел белый. Фамилии у меня не было. Остальное кто-то уже прочёл.
Больше я не написала.
Чистую тряпку я сняла с крючка над верстаком и положила на неё обёрточную бумагу, узлом вверх. Завернула конвертом, как он заворачивал пластину, углы внутрь. Свёрток лёг в карман фартука, к струбцине. Листок я сложила и сунула туда же, к тетради.
Пальто висело на гвозде у двери. Я сняла его.
Листок я оставила в шифровальной гарнизона, дежурному, для капитана Рэя, сложенный пополам. Дежурный убрал его в журнал, не разворачивая, и записал время. На почтамт я пришла к полудню, и в кармане фартука остался один свёрток.
Внутри стояла очередь, от окошка выдачи до самой двери, и дверь не закрывалась: её подпирал чей-то сапог. Пахло мокрыми пальто, на которых оттаивал иней, и горячим сургучом. На стойке у окошка приёма коптила спиртовка, и над ней в ложке пузырилось бурое. Утром этот запах был тот же. Глупо: я стояла в нём с ящиком в руках и не учуяла.
Я встала за женщиной с корзиной. В корзине под тряпкой кто-то шевелился и скрёб.
Утром я стояла здесь же, у этого окошка. Пальцы с мороза не гнулись, ящик был холодный, и мне сунули книгу, ручкой ко мне: «Распишитесь». Я расписалась, где показали. Строку не читала. Мне хватило слова «Саррат».
Очередь шла медленно. Человек в окошке выдачи был тот же, что утром: лысина под зелёным козырьком, сатиновые нарукавники, и он всё время шмыгал носом. Книга лежала перед ним, раскрытая, толстая, в коленкоре, и от её корешка к краю конторки шла цепочка, как у чернильницы. Чтобы не унесли. Кому она нужна.
Женщина с корзиной получила свою бандероль и ушла, и корзина пискнула у двери.
Я положила на конторку свёрток и развернула тряпку. Обёрточная бумага, узел шпагата, два сургуча один на другом.
— Посылку вскрывали, — сказала я. — Мою. Утром выдали.
Чиновник наклонился над узлом. Шмыгнул. Белое он разглядывал недолго, бурое не разглядывал вовсе.
— Досматривали, сударыня. С юга приборы досматривает Поверочная палата. Положено так.
— Кем положено?
— Распоряжением. — Он ткнул пальцем в стену у себя за плечом, где висел лист под стеклом, мелким шрифтом. — Досмотр законный. Печать восстановлена, видите, всё целое. Следующий.
За моей спиной вздохнули. Длинно, через нос. Потом ещё кто-то, подальше.
Свёрток я с конторки не убрала.
— Книгу выдачи покажите. Там моя подпись.
— Книга служебная.
— Я в ней сегодня расписалась. Утром. Выходит, я тоже немного служебная. — Я подвинулась к окошку. — Штамп у вас есть, я видела. Шлёпните мне на лоб «досмотрено», и я пойду.
Сзади кто-то хмыкнул. Вздыхать перестали.
Книга лежала ко мне вверх ногами, и я нашла свою строку не читая, по подписи. Крупная, с нажимом, вкось, на две графы. Такую в этой книге больше никто не напишет. Я просунула руку в окошко и положила указательный на подпись. Поверх.
Чиновник посмотрел на мой палец. На безымянный и мизинец, которые торчали рядом прямо, как не мои.
— Сударыня.
Палец я не убрала.
— Барышня, у меня поезд, — сказали сзади.
Чиновник шмыгнул. Взял книгу за край обеими руками и повернул ко мне. Цепочка проехала по конторке и звякнула о железный угол окошка. Палец мой поехал вместе со страницей и так и остался на подписи.
Строку я прочла теперь всю, слева направо.
Номер. «Саррат». «Измерительный прибор». Вес, до грамма. Прибыло: вчерашнее число, вечер. Выдано: сегодня. Получила: моя подпись.
Я убрала палец и повела им дальше, до последней графы. Над графой было напечатано: «Досмотр».
Там стояло чернилами, чисто, без единой кляксы:
«Поверочная палата, поверитель О. Бранк».
Глава 7. Пост Кадир
Дежурный стукнул ко мне в дверь, когда часы в коридоре били полдень. Пальто я снял с гвоздя и понёс на руке: в нагрудном кармане у него лежал мандат. Коридор шёл по солнечной стороне, и через стёкла пекло в плечо.
Шифровальная была в самом конце офицерского крыла, за обитой жестью дверью, и окно в ней закрывала ставня на болтах. Свет шёл от лампы под зелёным колпаком. За дощатой переборкой стучал аппарат, короткими очередями, и после каждой очереди что-то там позванивало, как ложка в стакане. Пахло горячей бумагой и машинным маслом.
Шифровальщик, сержант с бритой головой, сидел за столом в одной нательной рубахе. На шее у него лежал мокрый платок. Он поднял на меня глаза, привстал и сел обратно.
— Господин уполномоченный. Из Ривенхольда. Распишитесь в получении.
Бланк он положил передо мной, текстом вверх. Серая бумага, типографская шапка: «Комендатура Саррата. Шифровальное отделение. Входящая». Откуда — «Ривенхольд, гарнизон». Кому — «Уполн. комиссии». Ниже строка, карандашом, печатными буквами сержанта.
«Посылку вскрывали. Здесь. Сургуч белый, свежий. Пластина цела. Совпадает».
Больше на бланке ничего не было. Подписи тоже. Группа берёт сорок слов, а здесь не набралось и на строку.
Я прочёл ещё раз, с начала.
«Здесь» — это у неё. В Ривенхольде, после шести суток в почтовом мешке. Я заливал узел бурым, казённым, и давил печатку комиссии до последней буквы по ободу. Белый лёг поверх, и лёг свежим, уже в городе. «Совпадает» — это восемь ниток на дюйм против её склада. Пластину не тронули.
Опись лежала в ящике поверх стружки, текстом вниз. Её знаками.
Сержант раскрыл журнал входящих, прошитый шнуром, и развернул ко мне. Ручку он подал пером вперёд. Перо было ржавое у самого кончика.
Номер, время, откуда, кому. В графе «получил» пусто, ждёт меня. Рядом была ещё одна графа, узкая, с краю страницы. Над ней напечатано: «Копия». В графе стояло чернилами: «Коменданту». Против всех строк на странице, сверху донизу, стояло то же слово.
Я расписался. Перо царапнуло на хвосте фамилии.
— Копию не делайте.
— Сделана, господин уполномоченный. — Сержант приподнял бланк за угол. Под ним лежал второй, через копирку, бледный, буквы в нём поплыли синим. — Комендант читает всё входящее. Приказ.
— Чей?
— Коменданта.
Он положил бланк обратно на копию, край в край. Копию он убрал в серую папку с тесёмками. Папка ушла на полку за его спиной, в ряд к другим таким же.
Аппарат за переборкой замолчал. Позвякивание стало слышнее, потом стихло и оно.
Я сосчитал, сколько рук держали эту строку до моих. Рэй у себя в гарнизоне, над шифром. Телеграфист на ключе, там, и здешний, за переборкой. Сержант с платком на шее. Копия в папке, для Дорна. Пятеро. И ещё один там, у неё, — тот, кто грел белый сургуч. Её «здесь» было про него.
Его она не называла. Значит, сама не знала.
В стопке на краю стола лежали чистые бланки, исходящие. Я взял верхний и придвинул к себе. Карандаш у сержанта был привязан к чернильнице бечёвкой, и бечёвки хватило до середины бланка.
Отвечать было о чём. Шесть суток назад, вечером, на станции четвёртой линии белый сургуч на крышке отсекателя тоже был свежий. Я вдавил в него ноготь, и он подался.
Я написал первое слово. «Пломба».
Сержант смотрел на свою чернильницу. Бечёвка лежала натянутой поперёк стола, от моего карандаша к его локтю.
Слово я зачеркнул. Одной чертой, потом второй, пока под ними не стало видно букв. Карандаш положил на бланк, поперёк черты.
Её бланк я сложил вдвое, потом ещё вдвое, строкой внутрь, и провёл ногтем по сгибу. Расстегнул нагрудный карман пальто и вложил его к мандату, за булавку с листком реестра. Застегнул пуговицу.
В дверях стоял Дорн. В фуражке, китель застёгнут до горла, на козырьке пыль. Давно ли он там стоял, я не знал.
— Машина внизу, лейтенант, — сказал он. — Едем на Кадир.
Папка с копией стояла на полке минут десять, а комендант уже был здесь. Про вскрытую посылку ему сказали раньше, чем дошла бы папка. Везёт он меня, выходит, туда, где разговор не ляжет ни в какой журнал. Спрашивать при сержанте я не стал.
Сержант встал. На этот раз он остался стоять.
Я отодвинул стул и поднялся. Бланк с зачёркнутым словом остался лежать на столе под карандашом, бечёвка свисала с края. Сержант на него не взглянул.
Дорн уже шёл по коридору, и я пошёл за ним, по солнечной стороне.
Дорн вёл сам, без водителя, и за два часа не сказал ни слова. На выбоинах он сбрасывал газ заранее, шагов за двадцать, и машина переваливалась, не подбрасывая. Я сидел справа, пальто лежало у меня на коленях. Левую руку я держал поверх него.
С большака он свернул на старую колею, вдоль столбов без провода, и через полчаса колея кончилась в песке. Дорн заглушил мотор. Стало слышно, как тикает остывающий радиатор и как ветер сыплет песок по крылу.
Он достал портсигар, закурил и вылез. Обошёл машину и встал у капота, с подветренной стороны, лицом к дороге, по которой мы приехали.
Я вылез тоже и перекинул пальто через правую руку.
Пост стоял на бугре, шагах в пятидесяти. Бетонный бруствер полукругом, по пояс, поверх него мешки с песком в два ряда. Мешковина выгорела добела и полопалась, песок из неё высыпался, и мешки осели, как пустые. За бруствером торчали стены караулки, без крыши, с дырами окон. В дыру ближнего окна намело песку до подоконника.
Пост был меньше. Я помнил бруствер выше, в рост, и караулку длиннее. Проход от входа до пулемётной ячейки я помнил длинным, а прошёл его, не успев вдохнуть.
У входа, в проходе между мешками, стоял столб, и на нём держалась на двух гвоздях доска. Краска с неё облезла почти вся, до серого дерева, и по дереву шли трещины вдоль волокон. Буквы когда-то вырезали стамеской, а потом закрасили. Краска ушла, бороздки остались.
Я провёл по ним пальцем.
«Рота линейной охраны». Ниже, мельче: «Пост Кадир». Номер роты стоял в начале, перед словом «рота», и там из доски выпал сучок вместе с цифрами. Осталась дыра с тёмными краями. Палец в неё провалился.
Бороздки были забиты песком. Я выдул его, и песок пошёл мне в лицо.
С бруствера открывалась вся низина. Справа, к юго-востоку, уходила линия: столбы в один ряд, через равные промежутки, к Эрме. Самой Эрмы отсюда видно не было, только водонапорную башню над краем земли, тонкую, как гвоздь. На столбах не висело ничего. Один, третий от поста, стоял без траверсы.
Кабель управления к заслонке шёл по ним. У столба, где он спускался в землю, его вели в железном кожухе. Кожух стоял тогда по колено, крашеный, с номером. Днём он был виден с бруствера весь. Ночью я целил по столбу над ним, по белым изоляторам.
Сейчас у подножия столбов лежал гладкий песок.
Дорн у машины смотрел на дорогу. Дым от его папиросы ветер стаскивал вбок, к колесу.
Я спустился с бруствера там, где мешки осыпались, и пошёл к линии.
Шаг я взял ротный, каблук в след носка. Этим шагом Кавен, старшина, мерил новобранцам дистанцию, от бруствера до столбов, и считал в голос, чтобы слышали все. Двести у него выходило до кожуха. Двенадцать лет я этот шаг не ставил. Ноги вспомнили сами.
— Раз, — сказал я. — Два.
Песок под сапогом проседал и выталкивал обратно. На тридцатом я сбился с дыхания. Выдохнул и поймал шаг снова. Солнце било сбоку, тень шла слева от меня, длинная.
— Сорок. Сорок один.
Под песком попалась железка, ржавая банка из-под консервов, сплющенная. Я перешагнул.
— Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто.
Столбы приблизились. Ветер с них нёс сухой запах дёгтя, от пропитки. Под третьим, без траверсы, песок лежал горбом.
— Сто шестьдесят.
Вблизи горб вышел ниже и шире.
— Сто девяносто восемь. Сто девяносто девять.
Двести.
Я стоял на горбе.
Сапогом я отгрёб песок. Под ним был тот же песок. Отгрёб глубже, и носок упёрся в твёрдое. Звук вышел тупой, железный.
Я опустился на колени. Песок был горячий сверху и прохладный в глубине, на ладонь. Я разгребал правой, левой отталкивал низко, у самой земли, на большее она не годится. Показался край, рыжий, в чешуе ржавчины. Потом угол. Потом стенка кожуха, наклонная, в струпьях старой краски. Под ногтями набилось рыжей трухи.
Номер на стенке не читался. Ниже номера, на ладонь от верхнего края, в железе была дыра.
Круглая, чуть вытянутая, с пятак. Металл вокруг неё вдавился внутрь воронкой. Края за двенадцать лет песок обточил гладко, до блеска, и ржавчина на них не держалась.
Я вставил в дыру указательный палец.
Он вошёл до второй фаланги. Края были тёплые и гладкие, как обкатанный камень. Внутри палец упёрся в сухое и рыхлое, и оно раскрошилось. Я повёл пальцем вбок и нащупал жилу. Медь, витая, с острым концом. Рядом вторая, с таким же концом, торчащая навстречу. Между ними был зазор. Палец в нём помещался.
Изоляция осыпалась под пальцем на дно кожуха, с тихим шорохом.
Приклад тогда ударил в плечо. Впереди, в темноте, звякнуло, коротко, железом о железо, один раз. Этот звон я помнил двенадцать лет и все двенадцать лет не знал, в какое место он пришёлся.
В это.
Я повернул голову, не вынимая пальца. Бруствер стоял на бугре, прямо против меня. С этого места он был маленький. Мешки на нём белели полосой, и над полосой торчал столб с доской.
Дорн курил у капота, спиной ко мне.
Палец я вынул. На подушечке остался рыжий след и крошка чёрной изоляции. Я вытер его о брюки. Встал. Колени были в песке, и песок сыпался из складок, пока я их отряхивал, сперва одно, потом второе.
Песок я сгрёб обратно, на кожух, сапогом. Горб вышел ниже прежнего.
Обратно я шёл без счёта. Дорн бросил окурок, наступил на него и пошёл к посту. Когда я поднялся на бруствер, он сидел там на мешках, лицом к линии, и отвинчивал крышку фляги.
Солнце легло на край степи, и мешки на бруствере стали рыжими. Песок в них остыть не успел. Дорн сидел, вытянув ноги, фуражка лежала рядом, на мешке, околышем вниз. Волосы у него на лбу слиплись от пота.
Флягу он протянул мне, не поворачивая головы.
Я сел рядом, пальто положил на мешок по другую руку. Мешок подо мной просел, и из прорехи в мешковине потекла тонкая струйка песка, на бетон, с шорохом. Фляга была армейская, в суконном чехле, сукно вытерлось на углах до ниток. Я отпил. Вода была тёплая и отдавала жестью.
Вода. Здесь её на улице держат под замком.
Дорн смотрел на линию. Над столбами висела пыль, красная против солнца, и столбы в ней стояли чёрные.
— Наутро вашу роту расформировали, — сказал он. — Приказ пришёл к шести. Людей раскидали по гарнизонам, по двое, по трое. Кого на дальнюю границу, кого в Саррат, в караульную команду. Двоих в писаря. Пост закрыли через неделю. Мешки бросили, сняли только пулемёт.
Он зачерпнул из прорехи горсть песку и пропустил сквозь пальцы, на колено.
— Склад вывезли, — сказал Дорн. — Колючку свернули. Всё.
Фляга была у меня в руке. Сукно чехла под пальцами было влажное с одного бока, где он держал.
— Кавен, — сказал я.
Дорн не повернулся. Над линией прошла птица, низко, вдоль столбов, и пропала в пыли.
— «Старшина Юстус Кавен. Погиб при исполнении. Гидроудар в линии после выстрела». — Сказал без запинки, как с листа.
Последние два слова я сказал вместе с ним. Губами, без голоса. Дорн их не услышал.
— Той же ночью, — сказал он. — Так записали.
Я ждал, что он скажет ещё. Он молчал.
Струйка из мешка подо мной иссякла. Песок на бетоне лёг конусом, с мою ладонь.
Я протянул ему флягу. Он взял, не глядя, и стал закручивать крышку. Крышка шла по резьбе с хрустом песка. Он докрутил до упора. Потом ещё. Пальцы у него побелели на ногтях, и на запястье выступила жила. Он держал так, пока крышка не перестала скрипеть, и только тогда отпустил.
У меня в нагрудном кармане лежал блокнот. В блокноте строка из реестра, переписанная в архиве его комендатуры, и три подписи под ней, последняя с хвостом через строку.
Я туда не полез.
Дорн повесил флягу на ремень, за спину. Взял фуражку, надел. Упёрся ладонью в мешок и встал. Мешок под его рукой тоже просел и потёк песком. Он отряхнул брюки, сзади, обеими руками, два раза хлопнул по колену.