Книга Завхоз академии боевых магов - читать онлайн бесплатно, автор Марк Мацкевич
Завхоз академии боевых магов
Завхоз академии боевых магов
Оценить:

Рейтинг: 3

Завхоз академии боевых магов

Марк Мацкевич

Завхоз академии боевых магов

Завхоз академии боевых магов

Марк Мацкевич

Глава 1. Двенадцать стульев

Тройное жалованье просто так не платят. Это я знала ещё в госпитале: если за место дают втрое, значит, двое до тебя уже отказались, а третий сбежал ночью через кухню.

Господин Фрид из попечительского совета написал мне честно. Прежний хранитель ушёл на покой, по бумагам в академии всё сходится, а денег к зиме нет. Нужен кто-то, кто считает не одни бумаги. Про то, что академия стоит на крепостном валу и ветер там сдувает с телеги даже возчика, он не написал, и про запах тоже.

В кабинете ректора пахло гарью и мятными леденцами. Гарью, как я потом выяснила, в академии боевых магов пахло везде, включая кладовую с бельём. А вот леденцы были его личные: полная жестянка стояла на подоконнике, и крышка у неё оплавилась с одного края.

Опись лежала на столе. Я ждала амбарную книгу с жирными пятнами, а это оказался том в мою ладонь толщиной, с печатью Реестра на корешке. Ректор раскрыл его на последней странице, развернул ко мне и положил сверху перо.

— Вот здесь, госпожа Брок. «Принято полностью». Бруно подписывал двадцать шесть лет, и ничего, ушёл на своих ногах.

Говорил он негромко и смотрел при этом куда-то мимо моего плеча, подставив мне правую щёку. Я знаю эту манеру: так слушают просителей люди, у которых на тебя нет времени. Жилистый, сухой, быстрый, рукава закатаны, под левым ухом белый рубец уходит за воротник. Пока я поднималась по лестнице, его трижды окликнули по имени, и он каждому ответил.

Перо я не взяла. Я открыла опись на первой странице.

«Кабинет ректора. Стол дубовый, один. Шкаф книжный, два. Стул с высокой спинкой, двенадцать».

Я подняла голову и посчитала. На одном сидел он. Один стоял у стены, придавленный стопкой чьих-то тетрадей. Третий держал на себе горшок с геранью, и герань, судя по виду, пережила не одни учения. На четвёртый сесть предлагали мне, только я пока стояла.

— Четыре, — сказала я.

— Простите?

— Стульев четыре. В описи двенадцать.

Он повернулся ко мне всем лицом, и я впервые увидела его глаза: серые, усталые и очень весёлые. Весёлые мне не понравились. Человеку, у которого не хватает восьми стульев, положено хотя бы смутиться.

— Остальные уничтожены на учениях, — сказал ректор.

— В кабинете?

— Учения бывают разные.

Я перевернула страницу назад. Восемь строк про стулья и правда были серыми, как зола на совке, а четыре остались чёрными. Возле каждой серой стояло мелко: «списано, К. В.». Я поскребла одну ногтем: чернила не стёрлись, только палец стал холодным.

— Вещи нет, строка погасла, — объяснил он. — Реестр честный. Не врёт даже мне.

— А кто списал?

— Я.

— Все восемь?

— Госпожа Брок, это академия боевых магов. Здесь за год сгорает больше, чем в вашем госпитале за десять. Если вы начнёте с моих стульев, до угольного подвала дойдёте к весне.

Про подвал я запомнила. Человек, который не хочет, чтобы куда-то смотрели, обычно называет это место последним, а он назвал первым.

Во дворе хлопнуло. Не громко, так хлопает мокрая простыня на ветру, но стёкла в рамах коротко звякнули. Ректор даже не обернулся. А у меня под пальцами, на раскрытой странице, выцвела до серого ещё одна строка: «Учебный корпус, второй этаж. Стекло оконное». Рядом с ней сама собой встала сегодняшняя дата, и никаких букв.

— Минус стекло, — сказала я.

— Второй курс, — согласился он. — По средам у них щиты.

— Сегодня вторник.

— Значит, готовятся.

Я закрыла опись и накрыла её рукой. Том был тёплый, как бок у печи. В госпитале я за десять лет приняла шесть складов и ни одного не глядя. Один раз мне так подсунули тридцать одеял, которых не существовало, и я полгода объясняла попечителям, что не шила из них себе приданое. Мне хватило.

— Я не подпишу «полностью», — сказала я.

— Хранителя не может не быть дольше трёх дней. Сегодня третий. — Он сказал это без нажима, как говорят о погоде. — В полночь арсенал закроется сам, и до нового хранителя его не откроет никто. У меня четвёртый курс без учебных клинков, у вас брат на третьем. Он, кстати, толковый. Мебель жжёт редко.

Вот, значит, как. Про Янека он знал до того, как я вошла.

— Тогда я подпишу иначе.

Перо я всё-таки взяла и вывела под последней строкой крупно, чтобы не было разночтений: «Принято условно, с пересчётом в два месяца. Марта Брок, хранитель». Чернила впитались сразу, будто бумага хотела пить. Из-под моей подписи вылезла тонкая строчка чужим почерком: «Срок пересчёта: шестьдесят дней. Несведённое переходит на хранителя».

В кармане юбки стало тяжело и горячо. Я сунула туда руку и вытащила связку ключей, которой минуту назад у меня не было: штук сорок, на кольце шириной в моё запястье. Тёплых, как свежий хлеб.

Ректор смотрел на эту строчку дольше, чем нужно, чтобы её прочесть. Весёлости в глазах у него убавилось, а удивления я так и не дождалась. Похоже, он давно знал, что рано или поздно сюда придёт кто-то, кто умеет считать до двенадцати.

— Шестьдесят дней, — сказал он. — За шестьдесят дней, госпожа Брок, у нас сгорит ещё стульев десять.

— Тогда начнём с них. — Я подвинула к себе четвёртый стул и наконец села. — А за стекло во втором этаже я выпишу счёт. На чьё имя писать, на второй курс или на того, кто разрешил им щиты по вторникам?

Он достал из оплавленной жестянки леденец, подумал и протянул жестянку мне.

— Пишите на меня, — сказал Конрад Вильм. — Я привык.

Леденец я взяла. Счёт от этого меньше не станет.

Сорок ключей и ни одной бирки. Бруно за двадцать шесть лет, видно, выучил их на ощупь, а мне оставил кольцо, которое оттягивало карман, как непослушный ребёнок оттягивает руку.

Во дворе брусчатка была в чёрных пятнах, круглых, с тарелку, и я обходила их, пока не поняла, что обходить придётся весь двор. У стены учебного корпуса двое мальчишек сметали стекло в совок, и один держал метлу так, как её держат люди, впервые увидевшие метлу вчера. Девочка с опалённой чёлкой стояла рядом и смотрела в землю. Я записала в уме: стекло одно, метла одна, чёлка не моя забота.

Казарму я услышала раньше, чем вошла. Двести человек от шестнадцати до двадцати двух гудят, как прачечная в день большой стирки. Внутри было холодно. Не свежо, не прохладно: изо рта шёл пар, и на подоконнике третьего этажа стояла кружка, в которой вода взялась корочкой. Печи на каждом этаже были чуть тёплые, на ладонь не обжигали. В двух окнах вместо стёкол темнели доски, и между досок кто-то аккуратно натолкал тряпок. Тряпки были хорошие, полотняные. Я потянула за одну и вытащила казённую наволочку.

— Это мы временно, — сказали у меня за спиной.

Их было пятеро, все в серых куртках с прожжёнными обшлагами, и в середине стоял мой брат. Он вырос ещё на полголовы, уши остались прежние. Увидел меня, и уши стали красные.

— Временно с какого числа? — спросила я.

— С прошлой зимы, — честно ответил рыжий слева.

— А это кто? — шёпотом спросил другой, и спросил он не меня.

— Родственница, — сказал Янек, глядя в доски. — Дальняя.

Я четыре года стирала этому человеку рубашки и два раза вытаскивала его из реки. Но ему девятнадцать, вокруг товарищи, а я стою с наволочкой в руке и с лицом, которое, как говорили в госпитале, видно через две палаты.

— Очень дальняя, — согласилась я. — Наволочку заберу. Стекло будет.

— Когда? — спросил рыжий.

— Когда посчитаю, сколько вас тут таких временных.

Он догнал меня на лестнице, между вторым этажом и первым, где никого не было. Обхватил со спины, ткнулся подбородком в макушку, как делал лет с четырнадцати, когда перерос, и сказал в платок:

— Ты зачем сюда приехала, а?

— Жалованье тройное.

— Марта.

— И печи у вас холодные. Иди, дальний, пока не увидели.

Он ушёл, перепрыгивая через ступеньку. От его куртки пахло той же гарью, что от всего здесь, и ещё чуть-чуть нашим домом: сухой мятой, которую я зашивала ему в подкладку от моли. Я постояла на лестнице, пока не перестало щипать в носу, и пошла искать кухню. На кухне всегда знают больше, чем в канцелярии.

Кухня была единственным местом в академии, где не пахло горелым, и уже за это я готова была её полюбить. Пахло луком, мокрым деревом и хлебом. Старшая кухарка оказалась женщиной моего роста и вдвое шире, с руками, красными по локоть. Она посмотрела на кольцо у меня в кулаке, потом на наволочку, потом мне в лицо.

— Новая?

— Новая. Марта Брок.

— А ела сегодня новая?

Передо мной встала миска. Каша была пшённая, густая, с салом, и я съела её стоя, пока Грета гремела заслонкой и не задавала вопросов. Потом положила ключи на стол, чтобы взять хлеб обеими руками.

— Печи в казарме холодные, — сказала я.

— А с чего им быть горячими?

— Угля нет?

— Кто сказал, что нет? Уголь есть. Его в этом году выдают по счёту.

— Кто считает?

— А кто у нас считает? — Грета вытерла руки о передник. — Ректор и считает. Сам спускается, сам вёдра отпускает. На кухню шесть в день, на казарму по четыре на этаж. Я ему говорю: дети мёрзнут. Он говорит: до весны должно хватить.

— А раньше хватало?

— Раньше Бруно не считал.

Она сказала это ровно, и я не поняла, хвалит она Бруно или ругает. Про ректора в казарме говорили иначе: я слышала его имя на каждом этаже, и произносили его так, как в госпитале произносили имя хирурга, у которого никто не умирал. А Грета назвала его просто «ректор» и отвернулась к печи.

Я доела хлеб, поблагодарила и дошла до самой двери, прежде чем вспомнила про ключи. Обернулась. На столе стояла пустая миска. В кармане юбки было тяжело и тепло.

— У Бруно они в супе всплывали, — сказала Грета, не оборачиваясь. — Привыкнешь.

Комнату хранителя я нашла по самому стёртому ключу. Первый этаж главного корпуса, окно во двор, кровать, стол, сундук для бумаг и печка-голландка с изразцами, на которых кто-то терпеливый нарисовал синих петухов. У печки стоял угольный ящик. В ящике лежал совок.

Больше там не было ничего.

Подвал находился прямо подо мной, через один пролёт, и нужный ключ я, наверное, угадала бы с третьего раза. Я даже встала. Потом села обратно на кровать, не снимая платка. Если я возьму оттуда ведро раньше, чем измерю, сколько там есть, я завтра сама себе не поверю. В подвал я войду утром, с мерным коробом и при свете. А одну ночь можно пережить и в платке: в госпитале в ледоход я ночевала в бельевой и не так.

Сундук свой я разбирать не стала. Достала только тетрадь в клеёнчатой обложке и карандаш.

В дверь постучали, когда пальцы у меня уже плохо гнулись.

За дверью стоял ректор с ведром. Без сюртука, в одной жилетке, и стоял он опять боком, правым плечом ко мне. Ведро держал легко, на отлёте, чтобы не мазнуть по штанине.

— Вы не спускались в подвал, — сказал он.

— Не спускалась.

— Я так и подумал. Это из моих.

— У ректора свой уголь?

— У ректора своя норма. Я её не выбираю.

Он поставил ведро у печки, посмотрел на неразобранный сундук, на меня в платке и на тетрадь. Мне показалось, он хочет что-то сказать про сундук. Но сказал он другое:

— Заслонку тяните до конца, она заедает на середине. Бруно стучал по ней совком.

— Спасибо.

— Доброй ночи, госпожа Брок.

Он ушёл так же быстро, как появился, и шагов его на лестнице я не услышала. Ведро осталось. Хорошее ведро, клёпаное, с целой дужкой: я отметила это раньше, чем сообразила, что ректор академии сам нёс его мне через два этажа на ночь глядя.

Сверху лежали куски с кулак, чёрные, с блеском, один к одному. Я сложила в топку пять штук, подсунула лучину, вытянула заслонку до конца и стукнула по ней совком. Занялось сразу. Спина под платком начала отходить, и я полезла в ведро за следующей горстью.

Рука ушла по запястье в мягкое.

Я вытащила её и поднесла к огню. Угольная пыль, тонкая, как ржаная мука последнего помола, текла у меня между пальцев и ложилась на изразцовых петухов. Я перевернула ведро над ящиком. Сверху выкатился десяток хороших кусков, а за ними тихо, с шорохом, высыпалась чёрная горка, от которой в печи будет больше дыма, чем жара.

В госпитале такое бывало по двум причинам: поставщик досыпал возы пылью или подвал выскребали до пола. Третья причина пришла мне в голову сама и понравилась меньше обеих: человек выбрал из своей нормы лучшее, что в ней нашлось, и положил сверху.

Я вытерла руку о наволочку, всё равно стирать. Открыла тетрадь и написала на первой странице:

«Счёт № 1. Ведро угля, одно. Угля в нём — полведра».

Подумала и приписала ниже, уже для себя: «Спросить, чем он сам топит».

Ключи в кармане грелись лучше печки.

Глава 2. Счёт на имя ректора

Счёт я писала на подоконнике, потому что стол в моей комнате был занят: на нём сохла наволочка. Бумагу взяла из своего сундука, госпитальную, в синюю линейку. Вышло коротко.

«Стекло оконное, учебный корпус, второй этаж, одно. Четырнадцать медяков. Работа стекольщика из слободы — шесть. Итого двадцать. Плательщик: К. Вильм, ректор».

Подумала, не дописать ли «по собственному согласию плательщика», и не стала. Согласие вчера слышала одна герань.

Арсенал, к слову, в полночь не заперся. На рассвете четвёртый курс вынес оттуда учебные клинки, и самый длинный ключ на кольце грелся у меня в кармане всё время, пока они шли мимо окна. Теперь я хотя бы знала, который из сорока от арсенала.

Во дворе строился второй курс. Среда, щиты. Десятка три с лишним серых курток стояли в две шеренги на чёрной от подпалин брусчатке и дышали паром, а перед ними ходила женщина в коротком плаще и говорила так, будто рубила капусту.

— Локоть. Выше. Не выше, а выше. Кто вчера не удержал, выйти.

Никто не вышел. Девочка с опалённой чёлкой смотрела себе под ноги, и по бокам от неё двое мальчишек старательно смотрели туда же.

Ректор стоял поодаль, у стены, руки за спиной. В строй не вмешивался. Окно над его головой чернело пустой рамой, и в раму уже кто-то вставил доску. Быстро у них тут с досками.

Я прошла через двор наискосок, прямо между шеренгами и женщиной в плаще: если ждать, пока все закончат, не дождёшься никогда.

— Господин ректор. Ваш счёт.

Весь строй повернулся разом. Женщина в плаще не повернулась, она развернулась вся, на каблуке.

— Это что?

— Стекло, — сказала я. — Вчерашнее.

— Вы кто?

— Хранитель. Марта Брок. А вы, наверное, декан Герд.

— Наверное. У меня занятие.

— Я на минуту. Заодно объявление, раз уж все здесь. — Я повернулась к шеренгам и сказала громко, как говорила санитарам в день приёма раненых с баржи: — С этой недели в академии починочная повинность. Сжёг, разбил, проплавил — чинишь сам, в субботу, под моим присмотром. Не умеешь — научу. Не хочешь — платишь по счёту, счёт выпишу я. Доски в окнах больше не считаются стеклом, наволочки не считаются паклей.

Во второй шеренге засмеялись. Сначала один, высоким голосом, потом человек пять. Смеялись беззлобно, так смеются над новой учительницей в первый день: проверяли, покраснею или нет.

— Боевых магов, — сказала декан Герд, — не учат стеклить.

— А бить учат?

— Учат держать щит. Бьётся в процессе.

— Вот процесс и будет чинить.

— Суббота — день отработки ударов.

— В субботу будут ударять молотком. По гвоздю. Это труднее, чем кажется.

Смех стал громче, и теперь в нём было человека три на моей стороне. Декан Герд набрала воздуху. Я видела, что сейчас она скажет что-нибудь такое, после чего мне придётся либо уходить со двора, либо ссориться с ней при всём втором курсе на второй день службы, и оба выхода были плохие.

Ректор отлепился от стены. Подошёл, встал ко мне правым плечом и раскрыл ладонь. Счёт я отдала.

Он прочитал вслух. Негромко, но двор затих, и было слышно каждое слово:

— Стекло оконное, одно. Четырнадцать медяков. Работа — шесть. Итого двадцать. Плательщик — Вильм. — Он сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный карман. — Работу вычеркните, госпожа Брок. Четырнадцать я занесу вам вечером. В субботу приду со своим стеклорезом.

Смеяться перестали.

Про себя я отметила две вещи. Первая: у ректора есть свой стеклорез, и это надо обдумать отдельно. Вторая: он мог сказать «занесите в канцелярию» и уйти, и никто бы не удивился. Зачем ему понадобилось вставать рядом, он не объяснил, а я не спросила. Достала карандаш и записала на ладони: «Суб. Вильм. Стекло, второй эт.».

— Адель, — сказал он декану, — суббота после полудня ваша. До полудня её.

Декан Герд посмотрела на него так, как Грета смотрит на подгоревшее. Потом на меня.

— До полудня, — сказала она. — Ни минутой дольше.

— Мне хватит.

Я уже пошла обратно, когда сзади сказали тонко и очень быстро, пока не кончилась храбрость:

— Это мой щит был. Вчера. Он поехал.

Девочка с чёлкой вышла из шеренги на полшага. Уши у неё были красные, как у моего брата, когда он врёт, только она не врала.

— Как зовут?

— Клара.

— В субботу, Клара, будешь держать замазку и подавать гвозди ректору. Он будет ронять, ты подбирай.

— Я не роняю, — сказал ректор.

— Посмотрим.

Мальчишки по бокам от Клары выдохнули так дружно, что пар от них пошёл одним облаком.

Гость приехал, когда я в третий раз перекладывала ключи по размеру и пыталась понять, почему шесть самых маленьких совершенно одинаковые. В дверь постучали мягко, двумя пальцами.

Господин Лотар Фрид оказался таким, каким я представляла его по почерку: круглый, чистый, в хорошем дорожном пальто, с бумажным кульком в руке. От кулька пахло мёдом и гвоздикой, и после суток в гари у меня от этого запаха защипало под языком.

— Госпожа Брок! Мы с вами наконец-то видимся. Я с пряниками, из слободы, у вдовы на углу лучшие. Вы позволите?

Он сел на единственный стул, я на кровать. Кулёк он пристроил на столе возле наволочки. Сундук мой так и стоял неразобранный, и господин Фрид его заметил и, по-моему, одобрил.

— Мне уже рассказали про условную приёмку, — сказал он. — Смело. Бруно бы не решился. Мы с вами, конечно, понимаем, что это значит: шестьдесят дней, и несведённое на вас.

— Понимаем.

— Тогда я вас обрадую. Шестьдесят дней вам не понадобятся. — Он развязал кулёк и подвинул ко мне. Пряники были тёмные, с белой глазурью крест-накрест. — Мы в совете не слепые. Ревизоров присылали дважды, бумаги у ректора в порядке, не подкопаешься. Только вот какая штука: всё, чего в академии не хватает, списано одной рукой. Вы вчера сами видели.

— Восемь стульев видела.

— Вот. А там не стулья. Там одеяла, кровати, печь чугунная, я уж не говорю про расходное. Всё «уничтожено на учениях», всё с его инициалами. Реестр такую запись принимает: подпись есть, значит, списано. А сгорело оно или нет, Реестр не спрашивает.

Он говорил мягко и с сожалением, как лекарь, которому самому неприятно называть болезнь. Я взяла пряник, чтобы занять руки.

— От вас, госпожа Брок, нужно немногое. Приёмка ваша условная, закрыть её можно двумя способами: свести опись или назвать, куда ушло недостающее. Назвать вы можете хоть завтра. Одна страница: «Недостающее списано ректором без оснований, что подтверждаю осмотром». Совет соберётся через неделю, вывод примет, запись закроется. Жалованье за оба месяца мы вам выплатим полностью, вы ведь не виноваты, что управились быстро.

— А ректор?

— А ректор будет объясняться с советом. Это уже не ваша печаль и, признаться, давно назревшая.

Пряник был хороший. Мягкий, с изюмом внутри. Я жевала и думала, что за десять лет мне ни разу не предлагали заработать двухмесячное жалованье одной страницей, и что предложили это вежливо, за моим же столом, человек, который меня нанял и который, если разобраться, ничего дурного не сказал. Инициалы я видела сама. Стульев нет. Уголь выдаёт лично ректор, и в ведре у него пыль.

И всё-таки вчера ночью этот человек нёс мне ведро через два этажа, а сегодня утром встал рядом, когда надо мной смеялись.

Это, конечно, ничего не доказывало. Воры бывают очень любезные. У нас в госпитале был кастелян, который дарил сиделкам платки на именины и за шесть лет вынес четыреста простыней.

— Я не подписываю того, чего не считала, — сказала я.

— Так вы же видели.

— Я видела четыре стула. Одеял и кроватей я не видела, подвала не мерила. Если я напишу «подтверждаю осмотром», а осмотра не было, то чем я лучше того, кто пишет «уничтожено на учениях»?

Господин Фрид рассмеялся, негромко и, кажется, искренне.

— Вот за это мы вас и выбрали. Считайте, госпожа Брок, считайте. Шестьдесят дней ваше право, мы с вами не торопимся. — Он встал, застегнул пальто. — За уголь я, к слову, спокоен: товарищество у нас давнее, надёжное, возят двадцать лет. Вы лучше смотрите, куда он девается потом.

У двери он обернулся, уже в перчатках.

— И ещё, чтобы вы понимали, как всё связано. Совет держит в академии тридцать казённых мест. Держатся они на том, сойдётся ли счёт к Счётному дню, а он у нас в этом году аккурат на ваш шестидесятый. Не сойдётся — места придётся закрывать, тут уж не моя воля. У вас ведь брат на казённом?

— На казённом.

— Ну вот. Тем приятнее будет управиться пораньше.

Про брата он спросил тем же голосом, каким хвалил пряники. Я обнаружила, что держу кулёк за бечёвку и что бечёвка врезалась мне в палец до белого.

Кулёк он оставил. Я пересчитала: одиннадцать штук, двенадцатый съела я. Завязала бечёвку обратно и убрала пряники в сундук, под тетради. Есть их мне расхотелось, а выбрасывать еду я не умею.

Список я составляла до темноты, в канцелярии, под лампой, которую писарь выдал мне с таким лицом, точно отрывал от сердца. Слева лежала опись, справа журнал дежурных по казарме. В описи я искала строки, которые погасли сами: серые, с датой и без инициалов. С начала осени таких набралось тридцать одна. Тридцать одна вещь сгорела честно, без чьей-либо подписи, и про такие господин Фрид утром не сказал ни слова. У него выходило, что в академии горит только то, что списал ректор. В журнале против каждой даты стояло, что случилось и с кем: дежурные тут писали охотно, с подробностями, как пишут люди, которым скучно ночью.

«Дверь умывальной, прогар. Четвёртый курс, спор о дальности». «Таз медный, оплавлен. Виновный не установлен, таз стоял на окне». «Кровать, ножка. Сам упал».

Работа была простая и даже приятная. Вещь, дата, имя. К девятнадцатой строке я выучила половину третьего курса по фамилиям и могла сказать, кто из них левша.

Двадцать третья строка была: «Казарма, третий этаж. Скамья дубовая». Дата двухнедельной давности. Я повела пальцем по журналу.

«Скамья, сквозной прогар сиденья. Брок Я., третий курс. Объясняет, что показывал первокурсникам, как не надо».

Палец у меня остановился и постоял.

Вот он, значит, какой толковый. Мебель жжёт редко.

Скамья дубовая в слободе стоит сорок медяков, я утром приценялась заодно со стеклом. На чистом листе я вывела то же, что остальным двадцати двум: вещь, дата, сумма, плательщик. Рука ни на одной букве не дрогнула. Дрогнуло что-то пониже ключицы, но это в счёт не вносится.

Понесла сама. Тридцать счетов раздала дежурному по этажам, а этот понесла сама, потому что если бы его принёс дежурный, вышло бы, что сестра спряталась.

Комната у них была на шестерых. Янек сидел на койке и штопал обшлаг, длинными стежками, как я учила, и я успела этому порадоваться, прежде чем он поднял голову.

— Брок Я., — сказала я. — Скамья дубовая. Сорок медяков или суббота с рубанком.

Рыжий на соседней койке захохотал так, что уронил сапог.

— Дальняя! Дальняя родственница принесла!

Янек взял лист. Прочитал. Уши у него пошли пятнами.

— Ты серьёзно?

— Там ещё тридцать таких. Твой двадцать третий.

— Марта, у меня нет сорока медяков.

— Знаю. Я тебе их и присылала.

— Ты мне сестра или кто?

— До субботы хранитель.

Он скомкал лист, потом расправил на колене, потому что бумага казённая и комкать её он с детства не приучен. Смотреть на меня он не стал. Рыжий икал от смеха в подушку, ещё двое делали вид, что читают.

Мне очень хотелось сказать: дай сюда, я вычеркну, только штопай ровнее. Одной строкой меньше, кто заметит. Я развернулась и вышла, пока не сказала. Начнёшь вычёркивать своих, через месяц вычеркнешь неудобное. А счёт, на котором держится его казённое место, должен сойтись весь, вместе со скамьёй.

Во дворе было черно и тихо, мороз к ночи взялся крепче. Я шла к главному корпусу и по привычке считала дымы. Над кухней один, густой. Над казармой три, жидкие, прозрачные на звёздах. Над котельной столб. Над моим окном тонкая струйка: с утра я всё-таки истопила пыль, и она чадила до сих пор.