Книга Завхоз академии боевых магов - читать онлайн бесплатно, автор Марк Мацкевич. Cтраница 2
Завхоз академии боевых магов
Завхоз академии боевых магов
Оценить:

Рейтинг: 3

Завхоз академии боевых магов

Под самой крышей главного корпуса светилось окно. За занавеской прошла тень, быстрая, сухая, и села, видимо, к столу.

Над этим окном трубы были две. Не дымила ни одна.

Я постояла, задрав голову, пока не замёрз подбородок. Потом пришла к себе, открыла тетрадь на первой странице, где под счётом номер один было приписано «спросить, чем он сам топит», и ниже поставила ответ:

«Ничем».

Глава 3. Угольный подвал

Мерный короб я выпросила у Греты ещё затемно. Дубовый, окованный по углам, с двумя ручками и клеймом слободской палаты на дне: ровно двадцатая часть воза, ни горстью больше. Пустой он весил как годовалый ребёнок. Каким он будет полный, я старалась не думать.

К подвалу вела лестница в четырнадцать ступеней, и на седьмой я услышала голоса. Внизу горел фонарь. Вдоль стены стояла очередь: дежурные с вёдрами, человек десять, сонные, в куртках поверх исподнего. А у закрома, с грифельной доской под мышкой и совковой лопатой в руке, стоял ректор и насыпал.

— Казарма, второй этаж. Четыре.

Четыре ведра. Черта на доске.

— Кухня. Шесть. Скажи Грете, что кусками, я отбирал.

Он работал быстро и аккуратно, не просыпая, как человек, который делает это каждое утро и давно перестал думать про руки. Меня он заметил сразу, я видела по плечу. Но достоял до конца очереди, отпустил последнего, поставил черту и только тогда повернулся. Правым боком, разумеется.

— Госпожа Брок. Я думал, вы придёте к полудню.

— В полдень тут уже натопчут.

— Тут с лета натоптано.

Дежурные ушли, гремя дужками. Стало слышно, как наверху, за толщей свода, кто-то бежит по коридору. Я подняла фонарь повыше.

Подвал был большой, гораздо больше, чем я ждала: шесть закромов под кирпичными арками, по три с каждой стороны прохода. Четыре стояли пустые и выметенные до камня. Так подметают, когда собирают последнее. В двух оставшихся уголь лежал чёрным скатом, не доходя до верха, и на стене над ним белела старая зарубка, широкая, в мою ладонь.

— Это Бруно ставил, — сказал ректор. — До зарубки в закром входит девять возов.

— Вы проверяли?

— Нет.

— Тогда и я пока не знаю, что входит девять.

Опись я принесла с собой, завёрнутую в чистое полотенце. Уголь в ней шёл партиями, по строке на воз: сорок строк с прошлого лета, под каждой «принято полностью» и подпись Бруно с хвостиком. Двадцать восемь серых. Двенадцать чёрных.

Двадцать восемь возов, выходит, сожжено. Двенадцать должно лежать передо мной.

Поверить описи на слово значило бы начать не с того конца. Сперва я хотела знать, сколько тут лежит на самом деле, и для этого годился только короб. Я поставила его у ближнего закрома, подоткнула юбку и взялась за лопату.

Зарубку я проверила на себе: один угол закрома от пола до черты пересыпала коробами, остальное досчитала шагами. Мой шаг — аршин без вершка, я им десять лет мерила полотно. Лопата визжала по камню, пыль садилась на ресницы и на язык. На угол ушло двадцать шесть коробов, и первые шесть я перетаскала сама. На седьмом у меня хрустнуло в пояснице, и короб сам собой сделался легче: с другой стороны его взяли за ручку.

Сюртук ректора висел на гвозде у лестницы. Когда он успел его снять, я не видела.

— Куда?

— К той стене. И высыпать ровно, я потом обратно мерить буду.

— Обратно, — повторил он без всякого выражения и понёс.

Дальше мы работали вдвоём. Я насыпала и считала вслух, он носил и высыпал. Носил он не так, как носят сильные люди, напоказ, на вытянутых руках. Он прижимал короб к бедру, шёл коротким шагом и на повороте придерживал дно ладонью, чтобы не тряхнуть. Так носят те, кому приходилось таскать тяжёлое долго и кому никто за это не хлопал.

К десятому коробу у него рукава были чёрные по локоть, и на рубце под ухом лежала угольная полоса. К двадцатому мы оба дышали ртом, и пыль скрипела на зубах, сладковатая, как подгоревшая корка.

— Спрашивайте, — сказал он вдруг, ставя пустой короб. — Вы третий день смотрите на меня так, будто у вас список. Спрашивайте о чём угодно. Кроме денег.

— Кроме денег у меня один вопрос.

— Слушаю.

— Почему вы ко мне всё время боком?

Он остановился. В глазах у него мелькнуло то самое весёлое, что так не понравилось мне в первый день, только теперь оно продержалось недолго.

— С этой стороны я красивее.

— Мне для описи не красота нужна.

— Тогда считайте, что привычка.

И подставил ручку короба. Правую.

К полудню у меня было три страницы цифр и чёрные ногти. Зарубка Бруно не врала: до черты в закром входило девять возов, даже чуть с походом. Оба ската доходили до двух третей. Я пересчитала дважды, второй раз от дальней стены, шагами, и ректор держал фонарь там, где я показывала, и ни разу не сказал, что я уже считала.

Шесть и шесть.

— Двенадцать возов, — сказала я.

— Двенадцать.

— Вы знали.

— Я каждое утро сюда спускаюсь, госпожа Брок.

Двенадцать чёрных строк, двенадцать возов в закромах. Опись сходилась с подвалом вершок в вершок, и от этого мне стало совсем нехорошо. Когда не сходится, хотя бы видно, где искать.

— Дайте доску, — сказала я.

Он отдал без слова. Доска была исписана чертами по пять, плотно, с обеих сторон, и внизу каждой стороны стоял итог его рукой. С первой топки, с начала осени, он отпустил на кухню и на печи двенадцать возов без четырёх вёдер.

— Котёл сюда входит?

— Котёл Ульрих берёт сам. У него свой счёт.

— Он мне его покажет?

— Вам покажет. — Ректор снял сюртук с гвоздя, глянул на чёрные ладони и надевать не стал, перекинул через локоть. — Только не заходите к нему со стороны двора. Он решит, что вы от меня.

Котельную я нашла по гулу. Низкая дверь, три ступени вниз, и за ней тепло, настоящее, плотное, от которого у меня сразу потекло из носа. Большой котёл занимал полпомещения: клёпаный бок выше моего роста, медные трубки, четыре круглых стекла со стрелками. Стрелки дрожали. Две ходили туда и обратно, как хвост у кошки перед прыжком.

Перед котлом на табурете сидел старик в кожаном фартуке и смотрел на стрелки с ненавистью.

— Опять, — сказал он, не оборачиваясь. — Опять притащились. Я ж говорил: к стене не подходить.

— Кто?

— А то вы не знаете кто.

Я вышла обратно и обогнула угол. Под окошком котельной, привалясь спинами к тёплому кирпичу, сидели на корточках двое, по виду четвёртый курс. Один грел ладони о стену, второй, красивый, с ленивой улыбкой, просто дремал. Над головой у дремлющего тихонько вился парок, хотя снега ещё не было и таять было нечему.

— Огневики?

— Так точно, — сказал красивый, не открывая глаз.

— Встали. Вон там зола, четыре ящика. Отнести на кухню, Грете на щёлок. Потом можете греться у кухонной стены, она от вас не дёргается.

— А вы, простите, кто будете?

— Я буду та, кто в субботу раздаёт молотки. Могу дать полегче, могу потяжелее.

Глаза он открыл. Посмотрел на кольцо с ключами, торчащее у меня из кармана, на чёрные руки, на лицо. Встал, не торопясь, и толкнул товарища коленом.

— Эрик, — представился он. — Староста четвёртого. А если отнесём, суббота нам зачтётся?

— Суббота никому не зачитывается. Зола.

Когда я вернулась, стрелки стояли. Все четыре, ровно, носами вверх. Старик сидел на том же табурете, но смотрел уже на меня.

— Прогнали?

— Пристроила.

— Бруно их уговаривал. — Он пожевал губами. — Ульрих.

— Марта. Сколько съел котёл с первой топки?

Спрашивать, зачем мне, он не стал. Поднялся, кряхтя, подошёл к дверному косяку и ткнул пальцем. По косяку сверху вниз шли зарубки ножом, старые, потемневшие, год за годом, а в самом низу свежие, светлые. Десять.

— По одной на воз. Полвека так считаю, бумаге не верю. Десять возов с осени, одиннадцатый начал позавчера.

— Меньше нельзя?

— Меньше трубы в казарме лопнут.

— А больше вы не брали? Для ректора, скажем. Наверх.

Ульрих посмотрел на меня, как на стрелку, которая дёрнулась без причины.

— Он у меня угля не просил ни разу. За три года. Котёл своё ест, чужого не берёт. И я не беру.

Я поверила. Человеку, который полвека режет зарубки на косяке, нет смысла врать про одиннадцатую.

Считать я села тут же, на перевёрнутом ящике, потому что в котельной было тепло, а у меня в комнате ждала вчерашняя пыль. Считать было нечего, всё уместилось в четыре строки, и я всё равно пересчитала их трижды, надеясь ошибиться.

Принято сорок. Лежит двенадцать. Сгорело, стало быть, двадцать восемь, опись так и говорит.

Я приложила к этому зарубки с косяка и меловые столбики с доски. Академия за осень сожгла двадцать два воза, и ни ведром больше. Потом перевернула доску ректора и повела ногтем по его столбикам, так что мел лёг мне под ноготь поверх угля. На кухню и на печи ушло двенадцать без четырёх вёдер. Как ни складывай, больше двадцати двух из косяка и доски не выжмешь, а я сегодня выжимала с рассвета.

А серых строк двадцать восемь.

Шесть возов.

Я обвела это число, и карандаш прорвал бумагу. Шесть зарубок на косяке у Ульриха — это от пола мне до колена. Шесть возов в закроме — куча выше моей головы, а на её месте в подвале лежал голый выметенный камень. Угля там было на треть меньше, чем должно, и каждый недостающий короб я сегодня могла бы назвать по имени: спина запомнила.

Руки у меня были в золе. Я вытерла их о передник и только размазала. Шестьдесят дней, и несведённое переходит на хранителя. Я начала прикидывать, во что встанут шесть возов по зимней цене, и бросила на втором: столько у меня в кармане не лежало никогда.

Мешками через ворота их не вынесли: краденый уголь лежал бы где-нибудь целый, и строки бы чернели. Строки серые. Выходит, кто-то сжёг его до золы. Либо я чего-то ещё не понимаю в серых строках.

Только не в котле. И не в казарме, где вода в кружке берётся льдом. И уж точно не под крышей главного корпуса.

— Ульрих. В академии есть ещё печи, кроме тех, что я видела?

— А какие вы видели?

Он сказал это почти как Грета, и я поняла, что больше он сегодня ничего не скажет.

В кабинет я поднялась, когда стемнело. Умылась, сменила передник, ногти отчистить не смогла. Ректор сидел за столом над тетрадями, теми самыми, что в первый день придавливали стул. Теперь стул был свободен, и я села на него сама.

На стол я выложила три вещи. Доску с чертами. Листок с четырьмя строками. И счёт номер один, переписанный начисто.

— Шесть возов, — сказала я. — Сгорели. Не у Ульриха и не по вашей доске.

Листок он читал долго, дольше, чем читал мою запись в описи. Потом положил, выровнял по краю стола.

— Считаете вы верно.

— Я знаю, что верно. Я спрашиваю, где.

— Про уголь я сегодня сказал всё, что могу.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился он. — Не ответ.

Что это не ложь, я тоже услышала. Он мог сказать «поставщик недовёз», мог сказать «Бруно приворовывал», мог свалить на котёл, на зиму, на огневиков. Господин Фрид на его месте нашёл бы три объяснения, и все три были бы с пряниками. А этот сидел напротив с углём под ногтями и не давал мне ни одного. Отвернуться к окну он тоже не захотел: смотрел на меня.

Меня это злило так, что хотелось стукнуть доской по столу. И ещё больше злило то, что молчащий он нравился мне сильнее, чем понравился бы с любым объяснением.

— Тогда второе. — Я подвинула счёт. — Ведро угля, одно. Угля в нём полведра, остальное пыль. Я не знаю, кому это предъявлять, поэтому предъявляю тому, кто принёс.

Он прочитал, и я приготовилась к шутке про леденцы. Шутки не было. Он выдвинул ящик стола, отсчитал медяки и положил двумя столбиками: четырнадцать и ещё три.

— Четырнадцать за стекло. Вчера не занёс, у вас было темно. Три за полведра, из моих, не из казённых. Расписку не надо.

— Расписку я дам. У меня без расписки ничего не бывает.

— Тогда давайте.

Я написала тут же, на его бумаге, его пером. Он взял расписку, сложил и убрал туда же, в нагрудный карман, к вчерашнему счёту. Карман у него, я заметила, уже оттопыривался.

— И топите у себя как следует, Марта. Пылью не натопишь. Завтра возьмёте в подвале по своей норме, кусками, я отложу.

Он сказал «Марта», а не «госпожа Брок». Сказал и сам, кажется, услышал, потому что взял перо и стал очень внимательно смотреть в чужую тетрадь.

— А по вашей норме что останется?

— О моей печи не беспокойтесь.

— Над вашим окном две трубы, господин ректор. Я вчера смотрела. Не дымит ни одна.

Перо остановилось.

— Вы и трубы считаете.

— Я всё считаю. Мне за это втрое платят.

Я забрала доску, пообещала вернуть к утренней выдаче и ушла, пока он не придумал, что ответить. На лестнице вспомнила, что так и не спросила про стеклорез. Возвращаться не стала.

У себя я долго сидела перед петухами на изразцах. В ящике у печки лежала чёрная горка пыли и сверху те самые куски, которые выкатились из его ведра первыми. Пять я сожгла в первую ночь, остальные десять так и лежали поверх пыли: с кулак, с блеском, один к одному.

Сложила их обратно в ведро. Хорошее ведро, клёпаное, с целой дужкой.

Лестница под крышу была узкая и такая холодная, что перила липли к ладони. Под его дверью лежала полоска света. Я поставила ведро на пол, тихо, чтобы не звякнула дужка, и сунула под неё листок из тетради:

«Возврат. Десять кусков. В счёт не идёт».

Стучать я не стала. Спустилась к себе, затопила пылью и до полуночи чихала, как первокурсник.

Глава 4. Починочная суббота

Должников набралось тридцать один. Молотков в кладовой нашлось шесть, и у двух болтались головки.

Я разложила всё это на крыльце казармы до света: молотки, две ножовки, рубанок, ящик гвоздей, которые сама вчера полдня выпрямляла на пороге, банку замазки и шесть листов стекла от слободского стекольщика. Стекло он дал в долг, под мои счета, и вёз его сам, обложив соломой, как яйца. На прощание сказал, что в академию возит двадцать лет и первый раз видит, чтобы тут собирались что-то вставлять, а не вынимать.

Должники вышли к восьми. Зевали, толкались, грели руки под мышками. Мороз за эти дни устоялся, брусчатка звенела под каблуком.

— Значит так, — сказала я. — Кто что сжёг, тот это и чинит. Список на двери. Инструмент под расписку, вечером пересчитаю. Кто закончил, показывает мне, я принимаю или не принимаю.

— А если не принимаете? — спросили сзади.

— Тогда вы закончили только по-вашему.

Первый час я ходила по этажам и смотрела. Смотреть было на что. Таз, оплавленный с одного бока, второкурсник выправлял о колено и очень удивлялся, что медь не слушается. Двое первогодков приколачивали ножку к кровати гвоздём длиной в мою ладонь, и гвоздь уже вышел с другой стороны. Я отобрала у них молоток, показала, как ставят клин, и отдала обратно.

Четвёртый курс чинил дверь умывальной.

То есть дверь лежала поперёк коридора на двух табуретах, с дырой в нижней филёнке, круглой, с оплавленным краем, в какую пролезла бы кошка. Вокруг стояли шестеро. Один держал ножовку. Пятеро советовали.

— Тут надо сначала разметить, — говорил Эрик, сидя на подоконнике и качая ногой. — Без разметки нельзя. Маттис, у тебя есть чем размечать?

— Нету.

— Вот видишь. А без разметки я товарищу пилить не дам, он себе палец отхватит, а палец в описи не числится, госпожа хранитель его не примет.

Курс заржал. Эрик поднял на меня глаза, ясные и очень довольные. Он не грубил. Он был вежлив, как на приёме, и работа у него при этом стояла насмерть.

Таких я знаю. С таким нельзя кричать: он только того и ждёт, чтобы новая хозяйка сорвала голос на второй неделе. И уговаривать нельзя, уговаривал Бруно.

— Староста, — сказала я. — Это ведь ты спорил о дальности?

— В журнале написано «четвёртый курс». Без имён.

— В журнале без имён. Но попал-то кто-то один, остальные промазали. Я так думаю, попал лучший.

Он перестал качать ногой.

— Допустим.

— Тогда дверь твоя. Ты старший. Филёнку вырезать, вставить новую, навесить, чтобы закрывалась и не скрипела. Доска вон та, сосновая. К полудню я приду и закрою её одним пальцем. Не закроется — весь четвёртый курс умывается во дворе у колодца, пока не закроется. Там сейчас хорошо, свежо.

— Весь курс?

— Весь. Дует-то на всех.

Я ушла, не дожидаясь ответа, и на лестнице услышала, как за спиной стало тихо, а потом голос Эрика, уже совсем другой, без ленцы:

— Ну чего встали? Маттис, пилу сюда. Не тебе, криворукий. Угольник кто видел?

Угольник лежал у меня в кармане передника. Я вернулась, положила его на дверь и ушла второй раз.

На третьем этаже, в конце коридора, мой брат строгал скамью. Один. Доску для сиденья ему выдали новую, прожжённую он отодрал сам, и теперь вёл рубанком от себя, ровно, как я когда-то учила его на кухонной полке. Стружка шла длинная, завитая. На меня он не посмотрел. Я постояла, пока не поняла, что стою дольше, чем у других, и пошла дальше.

К десяти весь второй курс, который ничего не жёг и которого никто не звал, торчал во дворе под окнами учебного корпуса.

— Придёт, — говорил один.

— Не придёт. Он ректор.

— Он сказал, что придёт.

— Он сказал при ней. Мало ли что говорят при хранителе.

Клара стояла отдельно, с банкой замазки в обнимку, и по лицу было видно, что ей одинаково страшно, придёт он или не придёт.

Он пришёл без четверти десять. Без сюртука, в старой суконной куртке, какие носят плотники, с лестницей на плече и с плоским кожаным чехлом на поясе. Лестницу нёс сам. Двор затих так, что стало слышно, как у кухни Грета ругает кого-то за ведро.

— Госпожа Брок. Стекло, второй этаж. Должник явился.

— Инструмент свой?

— Свой.

Он расстегнул чехол. Стеклорез был старый, с костяной ручкой, обмотанной дратвой там, где ложится палец, и с алмазом, вставленным чуть наискось. Вещь, которой работали много лет и которую после работы всякий раз вытирали.

Я ведь приготовилась смеяться. Признаюсь честно: два дня я представляла, как ректор академии пилит стекло, словно хлеб, и как я потом, очень вежливо, выписываю второй счёт. Смеяться не пришлось. Он положил лист на стол, вынесенный из класса, приложил рейку, провёл один раз, с тонким сухим звуком, от которого у меня свело зубы, постучал снизу ручкой и отломил. Край вышел ровнее, чем у слободского мастера.

— Где вы этому учились?

Спросила я это раньше, чем подумала, можно ли.

— На заслоне. — Он примерил стекло к раме, не глядя на меня. — Стекольщик там в трёх днях пути, а зимой без окон в казарме не живут.

Больше он про заслон не сказал ни слова. Лицо у него стало такое, как у двери, которую закрыли тихо и на оба оборота. Второй курс, который только что шептался, смотрел кто в землю, кто на свои сапоги. Они знали что-то, чего не знала я, и спрашивать у них сейчас было бы всё равно что лезть в чужой сундук.

— Клара, — позвал он. — Замазку.

Она шагнула, споткнулась о ножку стола, и гвоздики, мелкие, стекольные, брызнули из её кулака по всей брусчатке.

— Я подберу! Я сейчас!

— Подбери.

Он подождал. Не вздохнул, не посмотрел на небо, просто стоял со стеклом в руках, пока она ползала на коленках. Потом взял у неё замазку, отщипнул, скатал между ладоней колбаску в палец толщиной и вложил ей в руку. Отщипнул вторую и скатал сам, медленно, чтобы она видела. Клара скатала свою. Вышло криво. Он ничего не сказал, скатал третью, ещё медленнее.

Четвёртая у неё получилась.

Так они и работали: он на лестнице, она внизу, и за всё время он не поправил её ни одним словом. Он показывал руками и ждал. Она что-то говорила ему снизу, с левой стороны, быстро и тонко, а он не отвечал, пока она не дёргала его за полу куртки, и тогда наклонялся к ней правым плечом. Я подумала: строгий. С девочкой мог бы и помягче.

Потом посмотрела на Клару. Та сияла, как медный таз.

Стекло встало в четверть часа. Он спустился, сложил лестницу, вытер стеклорез о рукав и убрал в чехол.

— Принимайте.

Принимала я долго. Провела пальцем по замазке со всех четырёх сторон, нажала на каждый угол, подышала на стекло и посмотрела против света. Придраться было не к чему, и меня это, честное слово, задело.

— Принято, — сказала я. — Вы не уронили ни одного гвоздя.

— Я в среду предупреждал.

— Могли бы уронить один. Из вежливости.

Он засмеялся. Коротко, в нос, и сразу перестал, как человек, который отвык и сам удивился звуку. Второй курс смотрел на нас во все глаза.

А я смотрела на них. Вот, значит, за что. Он не говорил им речей и, по-моему, вообще мало с ними разговаривал. Он пришёл в субботу в плотницкой куртке, потому что обещал, и полчаса катал замазку рядом с девчонкой, которая со страху рассыпала гвозди. Я десять лет прослужила с людьми, которые умели приказывать. Тех, кто умеет вот так ждать, за все десять лет встретила двоих, и один из них был истопник.

Плохо. Человека, которого любят двести студентов, очень неудобно подозревать. Это я тоже записала, только не в тетрадь.

— Госпожа Брок, — сказал он уже от лестницы. — Ваше.

У стены, за столом, стояло ведро. То самое, клёпаное, с целой дужкой. Пустое и вымытое до того, что на дне можно было разглядеть клеймо мастера. Записки в нём не было. Мои десять кусков угля он, стало быть, принял, а что про это думает, оставил при себе.

Ведро я унесла под мышкой, как кошку.

Декан Герд пришла в половине двенадцатого. Встала посреди двора, достала из кармана плаща часы на цепочке и держала их в ладони, не убирая.

— У вас полчаса.

— Мне хватит двадцати минут. Пойдёмте, покажу, на что они ушли.

Идти ей не хотелось, но часы тикали у всех на виду, а стоять с ними полчаса столбом было бы ещё глупее. Мы поднялись в казарму.

Дверь умывальной висела на месте. Филёнка в ней была новая, светлая, сосновая, и вокруг филёнки кто-то, не удержавшись, прошёлся шкуркой, так что вся нижняя половина двери стала на тон чище верхней. Эрик стоял рядом, руки в карманах, и изо всех сил делал вид, что оказался тут случайно. На щеке у него была стружка.

Я упёрла в дверь палец. Один, мизинец. Дверь пошла, мягко, без звука, и встала в косяк с тем негромким плотным щелчком, от которого у всякого хозяйственного человека теплеет на душе.

— Принято.

— Мы ещё петли смазали, — сказал Эрик небрежно. — Заодно.

— Чем?

— Салом. Грета дала.

— Сало Грете верну из своих. Иди умывайся, староста. В тепле.

Декан Герд смотрела на дверь. Потом взялась за ручку сама, открыла, закрыла. Открыла ещё раз.

— Она не закрывалась с прошлой осени, — сказала она. Рубила она по-прежнему, но тише. — Я писала Бруно. Трижды.

— Бруно, наверное, отвечал, что нет плотника.

— Бруно не отвечал. — Она убрала часы. — В субботу до полудня. Не дольше. И огневиков к стеклу не подпускать, у них руки горячие, лопнет.

— Учту. Спасибо.

— Это не любезность. Мне надоело, что у меня курс простужен.

Она ушла отрабатывать удары. Я решила, что на первый раз это можно считать миром.

Скамью я оставила напоследок.

Янек ждал. Сидел на своей скамье посреди коридора, руки на коленях, и по спине было видно, что ждёт он давно и что сидеть ему уже надоело, а встать гордость не велит. Рыжий с остальными торчали в дверях комнаты.

Я обошла скамью кругом. Села рядом с ним, поёрзала. Встала, взялась за край и качнула: не шатается. Перевернула набок и посмотрела снизу, как посажены шипы. Провела ладонью по сиденью, вдоль и поперёк, не торопясь, как у всех.

— Заноза, — сказала я. — Вот тут, у края. Кто сядет в тонких штанах, тот тебя помянет.

— Где?

— Палец дай.

Он дал. Нащупал, зашипел, схватил шкурку и прошёлся ещё три раза, зло, с нажимом. Я подождала. Провела ладонью снова.

— Принято. Счёт закрыт.

Он молчал и смотрел в стену. Рыжий в дверях открыл рот, и я посмотрела на рыжего. Рыжий рот закрыл.

— И обшлаг, — сказала я. — Который ты в среду штопал. Шов ровный. Мельче, чем у меня.

Секунду ничего не происходило. Потом у него дрогнули плечи, он фыркнул, зажал рот ладонью, не удержался и захохотал в голос, откинув голову, как хохотал маленьким, когда я роняла тесто.

— Занозу нашла, — выговорил он. — Перевернула и снизу смотрела! Я думал, ты её на зуб попробуешь!

— Дубовую не пробую. Зубы казённые.

Теперь хохотала вся комната. Янек вытер глаза рукавом и подвинулся, и я села на принятую скамью рядом с братом, плечом к плечу, уже без всякого счёта.

— Марта, — сказал он погодя, тихо, чтобы не слышали. — А ты знаешь, что он раньше каждую осень сам стёкла вставлял? По всей казарме. Мне старшие говорили.

— А с прошлой зимы что же?

— С прошлой зимы стекла не покупали. Говорят, не на что.

Он сказал это просто, как говорят о погоде. А я подумала про стеклорез, вытертый насухо, и про то, каково мастеру год ходить мимо досок в окнах с инструментом на поясе.