Под самой крышей главного корпуса светилось окно. За занавеской прошла тень, быстрая, сухая, и села, видимо, к столу.
Над этим окном трубы были две. Не дымила ни одна.
Я постояла, задрав голову, пока не замёрз подбородок. Потом пришла к себе, открыла тетрадь на первой странице, где под счётом номер один было приписано «спросить, чем он сам топит», и ниже поставила ответ:
«Ничем».
Глава 3. Угольный подвал
Мерный короб я выпросила у Греты ещё затемно. Дубовый, окованный по углам, с двумя ручками и клеймом слободской палаты на дне: ровно двадцатая часть воза, ни горстью больше. Пустой он весил как годовалый ребёнок. Каким он будет полный, я старалась не думать.
К подвалу вела лестница в четырнадцать ступеней, и на седьмой я услышала голоса. Внизу горел фонарь. Вдоль стены стояла очередь: дежурные с вёдрами, человек десять, сонные, в куртках поверх исподнего. А у закрома, с грифельной доской под мышкой и совковой лопатой в руке, стоял ректор и насыпал.
— Казарма, второй этаж. Четыре.
Четыре ведра. Черта на доске.
— Кухня. Шесть. Скажи Грете, что кусками, я отбирал.
Он работал быстро и аккуратно, не просыпая, как человек, который делает это каждое утро и давно перестал думать про руки. Меня он заметил сразу, я видела по плечу. Но достоял до конца очереди, отпустил последнего, поставил черту и только тогда повернулся. Правым боком, разумеется.
— Госпожа Брок. Я думал, вы придёте к полудню.
— В полдень тут уже натопчут.
— Тут с лета натоптано.
Дежурные ушли, гремя дужками. Стало слышно, как наверху, за толщей свода, кто-то бежит по коридору. Я подняла фонарь повыше.
Подвал был большой, гораздо больше, чем я ждала: шесть закромов под кирпичными арками, по три с каждой стороны прохода. Четыре стояли пустые и выметенные до камня. Так подметают, когда собирают последнее. В двух оставшихся уголь лежал чёрным скатом, не доходя до верха, и на стене над ним белела старая зарубка, широкая, в мою ладонь.
— Это Бруно ставил, — сказал ректор. — До зарубки в закром входит девять возов.
— Вы проверяли?
— Нет.
— Тогда и я пока не знаю, что входит девять.
Опись я принесла с собой, завёрнутую в чистое полотенце. Уголь в ней шёл партиями, по строке на воз: сорок строк с прошлого лета, под каждой «принято полностью» и подпись Бруно с хвостиком. Двадцать восемь серых. Двенадцать чёрных.
Двадцать восемь возов, выходит, сожжено. Двенадцать должно лежать передо мной.
Поверить описи на слово значило бы начать не с того конца. Сперва я хотела знать, сколько тут лежит на самом деле, и для этого годился только короб. Я поставила его у ближнего закрома, подоткнула юбку и взялась за лопату.
Зарубку я проверила на себе: один угол закрома от пола до черты пересыпала коробами, остальное досчитала шагами. Мой шаг — аршин без вершка, я им десять лет мерила полотно. Лопата визжала по камню, пыль садилась на ресницы и на язык. На угол ушло двадцать шесть коробов, и первые шесть я перетаскала сама. На седьмом у меня хрустнуло в пояснице, и короб сам собой сделался легче: с другой стороны его взяли за ручку.
Сюртук ректора висел на гвозде у лестницы. Когда он успел его снять, я не видела.
— Куда?
— К той стене. И высыпать ровно, я потом обратно мерить буду.
— Обратно, — повторил он без всякого выражения и понёс.
Дальше мы работали вдвоём. Я насыпала и считала вслух, он носил и высыпал. Носил он не так, как носят сильные люди, напоказ, на вытянутых руках. Он прижимал короб к бедру, шёл коротким шагом и на повороте придерживал дно ладонью, чтобы не тряхнуть. Так носят те, кому приходилось таскать тяжёлое долго и кому никто за это не хлопал.
К десятому коробу у него рукава были чёрные по локоть, и на рубце под ухом лежала угольная полоса. К двадцатому мы оба дышали ртом, и пыль скрипела на зубах, сладковатая, как подгоревшая корка.
— Спрашивайте, — сказал он вдруг, ставя пустой короб. — Вы третий день смотрите на меня так, будто у вас список. Спрашивайте о чём угодно. Кроме денег.
— Кроме денег у меня один вопрос.
— Слушаю.
— Почему вы ко мне всё время боком?
Он остановился. В глазах у него мелькнуло то самое весёлое, что так не понравилось мне в первый день, только теперь оно продержалось недолго.
— С этой стороны я красивее.
— Мне для описи не красота нужна.
— Тогда считайте, что привычка.
И подставил ручку короба. Правую.
К полудню у меня было три страницы цифр и чёрные ногти. Зарубка Бруно не врала: до черты в закром входило девять возов, даже чуть с походом. Оба ската доходили до двух третей. Я пересчитала дважды, второй раз от дальней стены, шагами, и ректор держал фонарь там, где я показывала, и ни разу не сказал, что я уже считала.
Шесть и шесть.
— Двенадцать возов, — сказала я.
— Двенадцать.
— Вы знали.
— Я каждое утро сюда спускаюсь, госпожа Брок.
Двенадцать чёрных строк, двенадцать возов в закромах. Опись сходилась с подвалом вершок в вершок, и от этого мне стало совсем нехорошо. Когда не сходится, хотя бы видно, где искать.
— Дайте доску, — сказала я.
Он отдал без слова. Доска была исписана чертами по пять, плотно, с обеих сторон, и внизу каждой стороны стоял итог его рукой. С первой топки, с начала осени, он отпустил на кухню и на печи двенадцать возов без четырёх вёдер.
— Котёл сюда входит?
— Котёл Ульрих берёт сам. У него свой счёт.
— Он мне его покажет?
— Вам покажет. — Ректор снял сюртук с гвоздя, глянул на чёрные ладони и надевать не стал, перекинул через локоть. — Только не заходите к нему со стороны двора. Он решит, что вы от меня.
Котельную я нашла по гулу. Низкая дверь, три ступени вниз, и за ней тепло, настоящее, плотное, от которого у меня сразу потекло из носа. Большой котёл занимал полпомещения: клёпаный бок выше моего роста, медные трубки, четыре круглых стекла со стрелками. Стрелки дрожали. Две ходили туда и обратно, как хвост у кошки перед прыжком.
Перед котлом на табурете сидел старик в кожаном фартуке и смотрел на стрелки с ненавистью.
— Опять, — сказал он, не оборачиваясь. — Опять притащились. Я ж говорил: к стене не подходить.
— Кто?
— А то вы не знаете кто.
Я вышла обратно и обогнула угол. Под окошком котельной, привалясь спинами к тёплому кирпичу, сидели на корточках двое, по виду четвёртый курс. Один грел ладони о стену, второй, красивый, с ленивой улыбкой, просто дремал. Над головой у дремлющего тихонько вился парок, хотя снега ещё не было и таять было нечему.
— Огневики?
— Так точно, — сказал красивый, не открывая глаз.
— Встали. Вон там зола, четыре ящика. Отнести на кухню, Грете на щёлок. Потом можете греться у кухонной стены, она от вас не дёргается.
— А вы, простите, кто будете?
— Я буду та, кто в субботу раздаёт молотки. Могу дать полегче, могу потяжелее.
Глаза он открыл. Посмотрел на кольцо с ключами, торчащее у меня из кармана, на чёрные руки, на лицо. Встал, не торопясь, и толкнул товарища коленом.
— Эрик, — представился он. — Староста четвёртого. А если отнесём, суббота нам зачтётся?
— Суббота никому не зачитывается. Зола.
Когда я вернулась, стрелки стояли. Все четыре, ровно, носами вверх. Старик сидел на том же табурете, но смотрел уже на меня.
— Прогнали?
— Пристроила.
— Бруно их уговаривал. — Он пожевал губами. — Ульрих.
— Марта. Сколько съел котёл с первой топки?
Спрашивать, зачем мне, он не стал. Поднялся, кряхтя, подошёл к дверному косяку и ткнул пальцем. По косяку сверху вниз шли зарубки ножом, старые, потемневшие, год за годом, а в самом низу свежие, светлые. Десять.
— По одной на воз. Полвека так считаю, бумаге не верю. Десять возов с осени, одиннадцатый начал позавчера.
— Меньше нельзя?
— Меньше трубы в казарме лопнут.
— А больше вы не брали? Для ректора, скажем. Наверх.
Ульрих посмотрел на меня, как на стрелку, которая дёрнулась без причины.
— Он у меня угля не просил ни разу. За три года. Котёл своё ест, чужого не берёт. И я не беру.
Я поверила. Человеку, который полвека режет зарубки на косяке, нет смысла врать про одиннадцатую.
Считать я села тут же, на перевёрнутом ящике, потому что в котельной было тепло, а у меня в комнате ждала вчерашняя пыль. Считать было нечего, всё уместилось в четыре строки, и я всё равно пересчитала их трижды, надеясь ошибиться.
Принято сорок. Лежит двенадцать. Сгорело, стало быть, двадцать восемь, опись так и говорит.
Я приложила к этому зарубки с косяка и меловые столбики с доски. Академия за осень сожгла двадцать два воза, и ни ведром больше. Потом перевернула доску ректора и повела ногтем по его столбикам, так что мел лёг мне под ноготь поверх угля. На кухню и на печи ушло двенадцать без четырёх вёдер. Как ни складывай, больше двадцати двух из косяка и доски не выжмешь, а я сегодня выжимала с рассвета.
А серых строк двадцать восемь.
Шесть возов.
Я обвела это число, и карандаш прорвал бумагу. Шесть зарубок на косяке у Ульриха — это от пола мне до колена. Шесть возов в закроме — куча выше моей головы, а на её месте в подвале лежал голый выметенный камень. Угля там было на треть меньше, чем должно, и каждый недостающий короб я сегодня могла бы назвать по имени: спина запомнила.
Руки у меня были в золе. Я вытерла их о передник и только размазала. Шестьдесят дней, и несведённое переходит на хранителя. Я начала прикидывать, во что встанут шесть возов по зимней цене, и бросила на втором: столько у меня в кармане не лежало никогда.
Мешками через ворота их не вынесли: краденый уголь лежал бы где-нибудь целый, и строки бы чернели. Строки серые. Выходит, кто-то сжёг его до золы. Либо я чего-то ещё не понимаю в серых строках.
Только не в котле. И не в казарме, где вода в кружке берётся льдом. И уж точно не под крышей главного корпуса.
— Ульрих. В академии есть ещё печи, кроме тех, что я видела?
— А какие вы видели?
Он сказал это почти как Грета, и я поняла, что больше он сегодня ничего не скажет.
В кабинет я поднялась, когда стемнело. Умылась, сменила передник, ногти отчистить не смогла. Ректор сидел за столом над тетрадями, теми самыми, что в первый день придавливали стул. Теперь стул был свободен, и я села на него сама.
На стол я выложила три вещи. Доску с чертами. Листок с четырьмя строками. И счёт номер один, переписанный начисто.
— Шесть возов, — сказала я. — Сгорели. Не у Ульриха и не по вашей доске.
Листок он читал долго, дольше, чем читал мою запись в описи. Потом положил, выровнял по краю стола.
— Считаете вы верно.
— Я знаю, что верно. Я спрашиваю, где.
— Про уголь я сегодня сказал всё, что могу.
— Это не ответ.
— Нет, — согласился он. — Не ответ.
Что это не ложь, я тоже услышала. Он мог сказать «поставщик недовёз», мог сказать «Бруно приворовывал», мог свалить на котёл, на зиму, на огневиков. Господин Фрид на его месте нашёл бы три объяснения, и все три были бы с пряниками. А этот сидел напротив с углём под ногтями и не давал мне ни одного. Отвернуться к окну он тоже не захотел: смотрел на меня.
Меня это злило так, что хотелось стукнуть доской по столу. И ещё больше злило то, что молчащий он нравился мне сильнее, чем понравился бы с любым объяснением.
— Тогда второе. — Я подвинула счёт. — Ведро угля, одно. Угля в нём полведра, остальное пыль. Я не знаю, кому это предъявлять, поэтому предъявляю тому, кто принёс.
Он прочитал, и я приготовилась к шутке про леденцы. Шутки не было. Он выдвинул ящик стола, отсчитал медяки и положил двумя столбиками: четырнадцать и ещё три.
— Четырнадцать за стекло. Вчера не занёс, у вас было темно. Три за полведра, из моих, не из казённых. Расписку не надо.
— Расписку я дам. У меня без расписки ничего не бывает.
— Тогда давайте.
Я написала тут же, на его бумаге, его пером. Он взял расписку, сложил и убрал туда же, в нагрудный карман, к вчерашнему счёту. Карман у него, я заметила, уже оттопыривался.
— И топите у себя как следует, Марта. Пылью не натопишь. Завтра возьмёте в подвале по своей норме, кусками, я отложу.
Он сказал «Марта», а не «госпожа Брок». Сказал и сам, кажется, услышал, потому что взял перо и стал очень внимательно смотреть в чужую тетрадь.
— А по вашей норме что останется?
— О моей печи не беспокойтесь.
— Над вашим окном две трубы, господин ректор. Я вчера смотрела. Не дымит ни одна.
Перо остановилось.
— Вы и трубы считаете.
— Я всё считаю. Мне за это втрое платят.
Я забрала доску, пообещала вернуть к утренней выдаче и ушла, пока он не придумал, что ответить. На лестнице вспомнила, что так и не спросила про стеклорез. Возвращаться не стала.
У себя я долго сидела перед петухами на изразцах. В ящике у печки лежала чёрная горка пыли и сверху те самые куски, которые выкатились из его ведра первыми. Пять я сожгла в первую ночь, остальные десять так и лежали поверх пыли: с кулак, с блеском, один к одному.
Сложила их обратно в ведро. Хорошее ведро, клёпаное, с целой дужкой.
Лестница под крышу была узкая и такая холодная, что перила липли к ладони. Под его дверью лежала полоска света. Я поставила ведро на пол, тихо, чтобы не звякнула дужка, и сунула под неё листок из тетради:
«Возврат. Десять кусков. В счёт не идёт».
Стучать я не стала. Спустилась к себе, затопила пылью и до полуночи чихала, как первокурсник.
Глава 4. Починочная суббота
Должников набралось тридцать один. Молотков в кладовой нашлось шесть, и у двух болтались головки.
Я разложила всё это на крыльце казармы до света: молотки, две ножовки, рубанок, ящик гвоздей, которые сама вчера полдня выпрямляла на пороге, банку замазки и шесть листов стекла от слободского стекольщика. Стекло он дал в долг, под мои счета, и вёз его сам, обложив соломой, как яйца. На прощание сказал, что в академию возит двадцать лет и первый раз видит, чтобы тут собирались что-то вставлять, а не вынимать.
Должники вышли к восьми. Зевали, толкались, грели руки под мышками. Мороз за эти дни устоялся, брусчатка звенела под каблуком.
— Значит так, — сказала я. — Кто что сжёг, тот это и чинит. Список на двери. Инструмент под расписку, вечером пересчитаю. Кто закончил, показывает мне, я принимаю или не принимаю.
— А если не принимаете? — спросили сзади.
— Тогда вы закончили только по-вашему.
Первый час я ходила по этажам и смотрела. Смотреть было на что. Таз, оплавленный с одного бока, второкурсник выправлял о колено и очень удивлялся, что медь не слушается. Двое первогодков приколачивали ножку к кровати гвоздём длиной в мою ладонь, и гвоздь уже вышел с другой стороны. Я отобрала у них молоток, показала, как ставят клин, и отдала обратно.
Четвёртый курс чинил дверь умывальной.
То есть дверь лежала поперёк коридора на двух табуретах, с дырой в нижней филёнке, круглой, с оплавленным краем, в какую пролезла бы кошка. Вокруг стояли шестеро. Один держал ножовку. Пятеро советовали.
— Тут надо сначала разметить, — говорил Эрик, сидя на подоконнике и качая ногой. — Без разметки нельзя. Маттис, у тебя есть чем размечать?
— Нету.
— Вот видишь. А без разметки я товарищу пилить не дам, он себе палец отхватит, а палец в описи не числится, госпожа хранитель его не примет.
Курс заржал. Эрик поднял на меня глаза, ясные и очень довольные. Он не грубил. Он был вежлив, как на приёме, и работа у него при этом стояла насмерть.
Таких я знаю. С таким нельзя кричать: он только того и ждёт, чтобы новая хозяйка сорвала голос на второй неделе. И уговаривать нельзя, уговаривал Бруно.
— Староста, — сказала я. — Это ведь ты спорил о дальности?
— В журнале написано «четвёртый курс». Без имён.
— В журнале без имён. Но попал-то кто-то один, остальные промазали. Я так думаю, попал лучший.
Он перестал качать ногой.
— Допустим.
— Тогда дверь твоя. Ты старший. Филёнку вырезать, вставить новую, навесить, чтобы закрывалась и не скрипела. Доска вон та, сосновая. К полудню я приду и закрою её одним пальцем. Не закроется — весь четвёртый курс умывается во дворе у колодца, пока не закроется. Там сейчас хорошо, свежо.
— Весь курс?
— Весь. Дует-то на всех.
Я ушла, не дожидаясь ответа, и на лестнице услышала, как за спиной стало тихо, а потом голос Эрика, уже совсем другой, без ленцы:
— Ну чего встали? Маттис, пилу сюда. Не тебе, криворукий. Угольник кто видел?
Угольник лежал у меня в кармане передника. Я вернулась, положила его на дверь и ушла второй раз.
На третьем этаже, в конце коридора, мой брат строгал скамью. Один. Доску для сиденья ему выдали новую, прожжённую он отодрал сам, и теперь вёл рубанком от себя, ровно, как я когда-то учила его на кухонной полке. Стружка шла длинная, завитая. На меня он не посмотрел. Я постояла, пока не поняла, что стою дольше, чем у других, и пошла дальше.
К десяти весь второй курс, который ничего не жёг и которого никто не звал, торчал во дворе под окнами учебного корпуса.
— Придёт, — говорил один.
— Не придёт. Он ректор.
— Он сказал, что придёт.
— Он сказал при ней. Мало ли что говорят при хранителе.
Клара стояла отдельно, с банкой замазки в обнимку, и по лицу было видно, что ей одинаково страшно, придёт он или не придёт.
Он пришёл без четверти десять. Без сюртука, в старой суконной куртке, какие носят плотники, с лестницей на плече и с плоским кожаным чехлом на поясе. Лестницу нёс сам. Двор затих так, что стало слышно, как у кухни Грета ругает кого-то за ведро.
— Госпожа Брок. Стекло, второй этаж. Должник явился.
— Инструмент свой?
— Свой.
Он расстегнул чехол. Стеклорез был старый, с костяной ручкой, обмотанной дратвой там, где ложится палец, и с алмазом, вставленным чуть наискось. Вещь, которой работали много лет и которую после работы всякий раз вытирали.
Я ведь приготовилась смеяться. Признаюсь честно: два дня я представляла, как ректор академии пилит стекло, словно хлеб, и как я потом, очень вежливо, выписываю второй счёт. Смеяться не пришлось. Он положил лист на стол, вынесенный из класса, приложил рейку, провёл один раз, с тонким сухим звуком, от которого у меня свело зубы, постучал снизу ручкой и отломил. Край вышел ровнее, чем у слободского мастера.
— Где вы этому учились?
Спросила я это раньше, чем подумала, можно ли.
— На заслоне. — Он примерил стекло к раме, не глядя на меня. — Стекольщик там в трёх днях пути, а зимой без окон в казарме не живут.
Больше он про заслон не сказал ни слова. Лицо у него стало такое, как у двери, которую закрыли тихо и на оба оборота. Второй курс, который только что шептался, смотрел кто в землю, кто на свои сапоги. Они знали что-то, чего не знала я, и спрашивать у них сейчас было бы всё равно что лезть в чужой сундук.
— Клара, — позвал он. — Замазку.
Она шагнула, споткнулась о ножку стола, и гвоздики, мелкие, стекольные, брызнули из её кулака по всей брусчатке.
— Я подберу! Я сейчас!
— Подбери.
Он подождал. Не вздохнул, не посмотрел на небо, просто стоял со стеклом в руках, пока она ползала на коленках. Потом взял у неё замазку, отщипнул, скатал между ладоней колбаску в палец толщиной и вложил ей в руку. Отщипнул вторую и скатал сам, медленно, чтобы она видела. Клара скатала свою. Вышло криво. Он ничего не сказал, скатал третью, ещё медленнее.
Четвёртая у неё получилась.
Так они и работали: он на лестнице, она внизу, и за всё время он не поправил её ни одним словом. Он показывал руками и ждал. Она что-то говорила ему снизу, с левой стороны, быстро и тонко, а он не отвечал, пока она не дёргала его за полу куртки, и тогда наклонялся к ней правым плечом. Я подумала: строгий. С девочкой мог бы и помягче.
Потом посмотрела на Клару. Та сияла, как медный таз.
Стекло встало в четверть часа. Он спустился, сложил лестницу, вытер стеклорез о рукав и убрал в чехол.
— Принимайте.
Принимала я долго. Провела пальцем по замазке со всех четырёх сторон, нажала на каждый угол, подышала на стекло и посмотрела против света. Придраться было не к чему, и меня это, честное слово, задело.
— Принято, — сказала я. — Вы не уронили ни одного гвоздя.
— Я в среду предупреждал.
— Могли бы уронить один. Из вежливости.
Он засмеялся. Коротко, в нос, и сразу перестал, как человек, который отвык и сам удивился звуку. Второй курс смотрел на нас во все глаза.
А я смотрела на них. Вот, значит, за что. Он не говорил им речей и, по-моему, вообще мало с ними разговаривал. Он пришёл в субботу в плотницкой куртке, потому что обещал, и полчаса катал замазку рядом с девчонкой, которая со страху рассыпала гвозди. Я десять лет прослужила с людьми, которые умели приказывать. Тех, кто умеет вот так ждать, за все десять лет встретила двоих, и один из них был истопник.
Плохо. Человека, которого любят двести студентов, очень неудобно подозревать. Это я тоже записала, только не в тетрадь.
— Госпожа Брок, — сказал он уже от лестницы. — Ваше.
У стены, за столом, стояло ведро. То самое, клёпаное, с целой дужкой. Пустое и вымытое до того, что на дне можно было разглядеть клеймо мастера. Записки в нём не было. Мои десять кусков угля он, стало быть, принял, а что про это думает, оставил при себе.
Ведро я унесла под мышкой, как кошку.
Декан Герд пришла в половине двенадцатого. Встала посреди двора, достала из кармана плаща часы на цепочке и держала их в ладони, не убирая.
— У вас полчаса.
— Мне хватит двадцати минут. Пойдёмте, покажу, на что они ушли.
Идти ей не хотелось, но часы тикали у всех на виду, а стоять с ними полчаса столбом было бы ещё глупее. Мы поднялись в казарму.
Дверь умывальной висела на месте. Филёнка в ней была новая, светлая, сосновая, и вокруг филёнки кто-то, не удержавшись, прошёлся шкуркой, так что вся нижняя половина двери стала на тон чище верхней. Эрик стоял рядом, руки в карманах, и изо всех сил делал вид, что оказался тут случайно. На щеке у него была стружка.
Я упёрла в дверь палец. Один, мизинец. Дверь пошла, мягко, без звука, и встала в косяк с тем негромким плотным щелчком, от которого у всякого хозяйственного человека теплеет на душе.
— Принято.
— Мы ещё петли смазали, — сказал Эрик небрежно. — Заодно.
— Чем?
— Салом. Грета дала.
— Сало Грете верну из своих. Иди умывайся, староста. В тепле.
Декан Герд смотрела на дверь. Потом взялась за ручку сама, открыла, закрыла. Открыла ещё раз.
— Она не закрывалась с прошлой осени, — сказала она. Рубила она по-прежнему, но тише. — Я писала Бруно. Трижды.
— Бруно, наверное, отвечал, что нет плотника.
— Бруно не отвечал. — Она убрала часы. — В субботу до полудня. Не дольше. И огневиков к стеклу не подпускать, у них руки горячие, лопнет.
— Учту. Спасибо.
— Это не любезность. Мне надоело, что у меня курс простужен.
Она ушла отрабатывать удары. Я решила, что на первый раз это можно считать миром.
Скамью я оставила напоследок.
Янек ждал. Сидел на своей скамье посреди коридора, руки на коленях, и по спине было видно, что ждёт он давно и что сидеть ему уже надоело, а встать гордость не велит. Рыжий с остальными торчали в дверях комнаты.
Я обошла скамью кругом. Села рядом с ним, поёрзала. Встала, взялась за край и качнула: не шатается. Перевернула набок и посмотрела снизу, как посажены шипы. Провела ладонью по сиденью, вдоль и поперёк, не торопясь, как у всех.
— Заноза, — сказала я. — Вот тут, у края. Кто сядет в тонких штанах, тот тебя помянет.
— Где?
— Палец дай.
Он дал. Нащупал, зашипел, схватил шкурку и прошёлся ещё три раза, зло, с нажимом. Я подождала. Провела ладонью снова.
— Принято. Счёт закрыт.
Он молчал и смотрел в стену. Рыжий в дверях открыл рот, и я посмотрела на рыжего. Рыжий рот закрыл.
— И обшлаг, — сказала я. — Который ты в среду штопал. Шов ровный. Мельче, чем у меня.
Секунду ничего не происходило. Потом у него дрогнули плечи, он фыркнул, зажал рот ладонью, не удержался и захохотал в голос, откинув голову, как хохотал маленьким, когда я роняла тесто.
— Занозу нашла, — выговорил он. — Перевернула и снизу смотрела! Я думал, ты её на зуб попробуешь!
— Дубовую не пробую. Зубы казённые.
Теперь хохотала вся комната. Янек вытер глаза рукавом и подвинулся, и я села на принятую скамью рядом с братом, плечом к плечу, уже без всякого счёта.
— Марта, — сказал он погодя, тихо, чтобы не слышали. — А ты знаешь, что он раньше каждую осень сам стёкла вставлял? По всей казарме. Мне старшие говорили.
— А с прошлой зимы что же?
— С прошлой зимы стекла не покупали. Говорят, не на что.
Он сказал это просто, как говорят о погоде. А я подумала про стеклорез, вытертый насухо, и про то, каково мастеру год ходить мимо досок в окнах с инструментом на поясе.