— Вы завтракали? — спросил он.
— Я никогда не хожу смотреть на убытки натощак.
— Тогда идёмте, пока курсы спят. До восьми здесь пусто.
Полигон оказался полем. Большим, в три слободских выгона, плоским и чёрным. Снег, который лёг на академию после метели, тут держался только по краям, а в середине земля проступала голая, спёкшаяся, в стеклянистых проплешинах, и под сапогом хрустело, как на рассыпанной соли. Пахло гарью, только холодной и старой, въевшейся, совсем непохожей на печную.
Он шёл слева от меня. То есть это я шла справа от него, обошла ещё у ворот и встала, не задумываясь, как встают по ту сторону стола, где удобнее рукам. Заметила уже на ходу. Он, по-моему, тоже заметил и ничего не сказал.
— Спрашивайте, — сказал он. — Что хотите знать?
— Всё, что тут сгорает. Поштучно. Чтобы я потом в описи отличала честную потерю от прочих.
— От прочих, — повторил он без выражения. — Хорошо. Первый рубеж.
Первый рубеж был ряд дубовых щитов на козлах, в рост человека, каждый с намалёванным кругом. Вернее, щитами они были когда-то. Теперь от одних остались козлы, от других обугленная половина, а третий стоял целый, только с дырой посередине, круглой и такой аккуратной, словно её вынули формочкой для печенья.
— Мишени. Сорок штук на осень, к зиме остаётся десяток. Это огневики.
Он провёл пальцем по краю дыры и показал мне. Край был гладкий, тёмный и блестел.
— Огонь мага идёт узко и очень горячо. Дерево не успевает загореться, оно плавится по срезу, как воск. Видите? Ни копоти вокруг, ни трещин. Потрогайте.
Я потрогала. Гладко, как глазурь на крынке.
— А это, — он перешёл к соседним козлам, — щитовик.
Тут доска была расколота вдоль, сверху донизу, ровно, без единой щепки. Скол чистый, светлый, будто её не ломали, а разняли по шву.
— Щит не жжёт. Он стоит. Но если его плохо держат, он едет вбок и срезает всё, что по дороге. Стекло, доску, угол стены. Второй курс так и говорит: «поехал».
— Клара так сказала.
— Клара ещё долго будет так говорить. У неё щит сильнее рук.
Сказал он это с удовольствием, как Грета говорит про тесто, которое хорошо подошло. И дальше пошёл сам, уже без моих вопросов.
Щитовые столбы, каменные, в обхват: на них учатся ставить щит на опору, и столб понемногу крошится, за год уходит ладони на две. Соломенные чучела в старых куртках: эти горят целиком, быстро, с треском, и их вяжут заново первогодки. Вёдра с песком вдоль рубежей, половина без дна. Рукавицы из воловьей кожи, которые выдают парами, а возвращают по одной. Верёвки. Вешки. Фонари с ночных занятий: стекло у них лопается от одного только жара рядом.
У вёдер он остановился, поднял одно, без дна, и повернул ко мне.
— Ну-ка. Кто?
Я заглянула внутрь. Жесть по кругу была срезана чисто, светлой блестящей каймой, ни пятнышка копоти, и дно, целёхонькое, лежало тут же в песке, как крышка от банки.
— Щитовик. Поехал.
— А это?
Второе ведро было с дном, зато в боку у него зияла дыра с гладким тёмным наплывом по краю, похожим на застывший вар.
— Огневик. И стоял близко, шага на три.
— На два. — Он поставил ведро на место. — Вас можно ставить принимать зачёт у первого курса.
— За отдельное жалованье.
Про всё это он говорил точно и коротко, называя число: сколько на курс, сколько на осень, сколько доживает до весны. Я шла рядом и складывала в уме, и выходило, что цифры у него в голове лежат не хуже, чем у меня в тетради. Человек, который не хочет говорить про деньги, оказывается, знал своё хозяйство до рукавицы.
Про себя он не сказал ни слова. Зато я узнала, что третий курс лучше всего держит строй в сырую погоду, что огневиков нельзя ставить против солнца и что чучелу он велит надевать шапку, иначе первогодки целят в голову, а это дурная привычка.
— Шапку, — сказала я.
— Шапку.
— Шапки в описи есть?
— Двенадцать. Гаснут к Средизимью.
Я засмеялась, и он засмеялся тоже, во второй раз на моей памяти и уже подольше, чем в прошлую субботу. Ветер с поля нёс нам в лицо мелкую чёрную пыль. Мне было холодно, весело и легко, как бывает легко с человеком, с которым делаешь одно дело и не надо ничего объяснять.
Вот это мне и не понравилось.
Не он сам. Он был хорош, чего уж там: в распахнутой куртке, с этой своей быстрой походкой, с рубцом под глухим ухом, который я теперь видела иначе. Не понравилось, до чего мне с ним легко. Двенадцать дней назад я приехала сюда считать, и с тех пор мне дважды показали, какой он славный, на крыше и у окна со стеклорезом, и ни разу не показали, где стулья.
— Дальше, — сказала я суше, чем собиралась.
Мы дошли до последнего рубежа, где стояли столбы потолще и земля была взрыта. За ним поле тянулось ещё шагов на триста, уже под снегом, и упиралось в полосу голых деревьев. Над деревьями висело серое небо.
— А там что?
— Дальше не пойдём.
— Там что-то горит?
— Там старый рубеж. — Смотрел он при этом на меня, деревья его не занимали. — Я прошу вас туда не ходить.
Он не сказал «нельзя». Не сказал «опасно», хотя мог бы, и я бы поверила: место такое. Он попросил, и по голосу было слышно, что просит он редко и не любит.
Я посмотрела под ноги. От последнего столба через снег к деревьям уходила тропа. Не дорога, не колея. Узкая, в одну ступню, утоптанная до льда, какие бывают только там, где ходят каждый день и подолгу.
Для места, куда не ходят, она была очень уж хорошо набита.
— Мне к восьми на повинность, — сказала я. — У меня сегодня второй курс стеклит умывальную.
— Я провожу.
Всю дорогу до ворот мы молчали. Он шёл слева. Сама я уже не помнила, с какой стороны мне полагается идти.
В воскресенье академия спит до девятого часа, а писарь уходит в слободу к обедне. Канцелярию я отперла сама. Затопила, положила на стол опись, слева чистый лист, справа карандаш, заточенный с вечера.
Теперь я умела читать серое.
Раньше я искала серое без подписи: то, что погасло само. Вчера на поле мне показали, что само гаснет только то, что и правда горит. То, что съел полигон, гаснет само: строка выцветает, рядом встаёт число, и никто за неё не расписывается, потому что мишень не спрашивает позволения сгореть. Таких строк были десятки и десятки. Я нашла в них всё, что видела вчера. Мишени, сорок на осень. Чучела. Вёдра. Рукавицы, непарные. Даже шапки, двенадцать штук, честно погасшие к середине зимы три года подряд.
Полигон сходился. До последней вешки.
Тогда я взялась за другое серое. За то, возле которого стояло «списано» и две буквы.
Листать пришлось с начала, с главного корпуса. Я вела пальцем по строкам и выписывала на лист всё, что помечено его рукой, вещь и число. Работа была тихая, почти сонная. Трещала печь. Под пальцем шуршала бумага Реестра, плотная, чуть тёплая.
Стул с высокой спинкой, восемь. Это я знала.
Стол сосновый, один. Из малой учительской.
Кровать железная, с сеткой. Одна, казарма, запасная. Ещё одна. Ещё.
Я перестала читать вслух номера комнат и просто ставила палочки, как на оглобле. Кровати шли из запасных, из лазарета, две из гостевых комнат при главном корпусе, куда, судя по пыли на замке, никого не селили давно. Тюфяки шли следом, по одному на кровать. Одеяла шерстяные серые, казённые. Подушки. Миски. Кружки. Два фонаря. Топор. Пила двуручная. Котёл медный малый.
И отдельной строкой, с кухонного двора: «Печь чугунная переносная, с коленом. Списано, К. В.»
Я дошла до конца и сосчитала палочки.
Кроватей девять. Тюфяков девять. Одеял восемнадцать. Печь чугунная одна.
Потом посидела, глядя на лист. В печи стрельнуло полено.
Ни одной мишени. Ни одного чучела, ни единой рукавицы, ни вешки. За три года ректор академии боевых магов не списал своей рукой ничего из того, что горит на учениях. Оно и понятно: то гаснет само, ему незачем.
Его подпись стояла только там, где вещь сгореть на полигоне не могла. Железная кровать не выйдет на рубеж. Тюфяк не встанет под щит. Чугунную печь огневик третьего курса, пожалуй, и не проплавит.
«Уничтожено на учениях», сказал он мне в первый день про стулья. А я спросила: в кабинете? И он ответил, что учения бывают разные, и глаза у него были весёлые.
Я посмотрела на даты. Почти всё ушло в одну неделю, три года назад, в конце осени. Он тогда пробыл ректором месяц с небольшим. Потом шло понемногу: одеяло, ещё одеяло, фонарь взамен, кружки. Так докупают в дом, где что-то изнашивается.
В дом.
Девять кроватей с тюфяками, по два одеяла на каждую, стол, восемь стульев, посуда, печь с коленом, топор и пила для дров. Этим не торгуют: за казённую кровать с клеймом в слободе не дадут и половины, да и продать её негде. Это не украдено на продажу. Этим обставлено жильё. Где-то, где топят, едят за столом и сидят на стульях из ректорского кабинета.
И топят, надо думать, не дровами. Шесть возов.
Карандаш у меня в пальцах хрустнул. Я положила обе половинки на стол, аккуратно, одну к другой.
Господин Фрид, выходит, не соврал мне ни в чём. Одеяла, кровати, печь чугунная: он назвал их на второй день, с пряником в руке, и я ещё гордо ответила, что не видела и не подпишу. Теперь видела. Вот они, палочками.
А я что делала эти двенадцать дней? Я мерила подвал и радовалась, какой он честный, раз носит короб. Сидела на крыше и кормила его с руки. Вчера утром шла с ним через поле и смеялась про шапки, и мне было легко, и он попросил не ходить к деревьям, и я не пошла. Как собака, которой сказали «место».
Десять лет я отучала сиделок верить тому, кто дарит платки на именины. И сама растаяла от стеклореза.
Злилась я долго и основательно, пока не прогорела печь. Потом переписала лист набело, крупно, в два столбца: что и сколько. Наверху поставила: «Списано подписью ректора. Не полигон». Внизу оставила место.
Чего на листе не было, так это ответа, где оно всё. И ещё кое-чего. Я посмотрела на девятку возле кроватей и поняла, что стулья он взял из собственного кабинета. Не из класса, не из трапезной, где их полсотни и никто бы не хватился до весны. Из-под себя. Вор берёт там, где не заметят. А этот взял там, где первый же вошедший с описью недосчитается восьми.
Объяснять это я себе не стала. Хватит, наобъяснялась. Есть человек, который знает, куда двадцать шесть лет уходили вещи из этой академии, потому что каждый год расписывался в приёмке. Он живёт в слободе, у него больные ноги, и завтра у меня до него руки не дойдут, а во вторник дойдут.
В дверь стукнули. Писарь, вернувшийся от обедни, румяный, с крошками в усах.
— Госпожа хранитель, господин ректор спрашивает, придёте ли вы ужинать в трапезную. Говорит, Грета печёт с капустой.
Я сложила лист вчетверо и убрала в карман передника, к ключам.
— Скажите господину ректору, что я считаю.
— А ужин?
— Ужин я тоже посчитаю. Потом.
Писарь постоял, ожидая, не добавлю ли я чего. Я не добавила.
Глава 8. Двадцать шесть лет
Валовая слобода начиналась сразу под горой: сотни полторы дворов, одна длинная улица и колодец с журавлём посередине. Дом Бруно Клауса мне показали раньше, чем я договорила вопрос. Синие ставни, поленница под навесом, сложенная так ровно, что по ней можно было проверять угольник.
Он открыл сам. Сухонький, в вязаной безрукавке, на двух палках, и глаза у него были светлые и быстрые, совсем не стариковские. На кольцо с ключами у меня в руке он посмотрел сразу, как смотрят на своё старое пальто на чужих плечах.
— Греются?
— Греются.
— Ну, значит, признали. Заходи, хранитель. У меня яблоки сушёные и чай с чабрецом.
Комната была маленькая, жарко натопленная и пахла яблоками и котом. Кот, рыжий, толстый, лежал на подоконнике и на меня не взглянул. Бруно усадил меня на лавку, сам долго устраивался напротив, пристраивал палки, двигал чашки. Руки у него были в старых белых шрамах от ожогов, мелких, частых: двадцать шесть лет среди огневиков даром не проходят.
Говорил он охотно. Про то, что заслонку в моей комнате надо стучать совком пониже, у самой петли. Про кухонную кладовую, где мыши проели нижнюю полку ещё при прошлом ректоре. Про Грету, которая пришла девчонкой и в первый же месяц выгнала с кухни помощника повара. Про дверь умывальной он уже знал, слобода знала всё: сюда спускаются за табаком истопник и писарь.
— Повинность, говорят, завела. По субботам. — Он покачал головой, и я не поняла, одобряет или жалеет. — Я не додумался. Я им сам чинил, пока ноги ходили.
— А когда перестали ходить?
— Тогда перестал чинить.
Я выпила полчашки и съела три яблочные дольки. Он спросил, топлю ли я у себя как следует. Я сказала, что топлю. Он кивнул и спросил, глядя в свою чашку:
— А он ест?
— Кто?
— Конрад. Он ест чего-нибудь?
Спросил он это так, как спрашивают про сына, который уехал и редко пишет. Я вспомнила пустые клетки в ведомости.
— В трапезной, со студентами. Довольствия полгода не берёт.
— Полгода, — повторил Бруно. — Ишь. При мне брал через раз.
Больше он ничего не добавил и потянулся за чайником. А я поняла, что если не начну сейчас, то просижу тут до вечера, узнаю всё про мышей и уйду с пустыми руками. Старик двадцать шесть лет заговаривал зубы ревизорам.
Лист я вынула из кармана передника и развернула на столе, между чашками. Тот самый, набело, в два столбца.
— Это списано подписью ректора за три года. Всё, что не с полигона. Вы принимали и сдавали опись каждый год, господин Клаус. Вы это видели.
Он взял лист не сразу. Вытер пальцы о безрукавку, надел очки, которые висели у него на шнурке. Читал долго. Палец с белым шрамом шёл по столбцу сверху вниз и на слове «кроватей» остановился.
— Девять, — сказал он. — Верно. Одну он после добавил, через год.
— Куда они ушли?
Бруно снял очки. Сложил лист по моим сгибам, точно, вчетверо, и подвинул ко мне через стол.
— Хорошо посчитано. Чисто. Я бы так не смог, у меня к концу и в столбик не выходило.
— Господин Клаус.
— Я подписывал не глядя, — сказал он. — Ты это хотела услышать? Двадцать шесть лет глядел, а последние три не глядел. Он приносил, я подписывал. «Сдано, принято, расхождений нет».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов