Книга Завхоз академии боевых магов - читать онлайн бесплатно, автор Марк Мацкевич. Cтраница 3
Завхоз академии боевых магов
Завхоз академии боевых магов
Оценить:

Рейтинг: 3

Завхоз академии боевых магов

До вечера мы с третьим курсом вставили оба окна на их этаже. Стекло резала я, хуже, чем ректор, и один лист загубила. Доски сняли. Тряпьё из щелей я вытаскивала сама и складывала на подоконник, расправляя: наволочки. Одиннадцать штук, считая ту, что я унесла в первый день.

Все одиннадцать числились в описи чёрными строками. Опись не врала. Наволочки были целы и никуда из академии не делись. Они просто год пролежали не там, где им положено, и делали не своё дело.

Я связала их в узел, взвалила на плечо и понесла стирать. На лестнице остановилась, сама не зная отчего, и минуту простояла с узлом, глядя в стену.

Мысль была совсем рядом. Что-то про эти наволочки и ещё про что-то, чего я никак не могла ухватить. Она постояла со мной на площадке и ушла. Я ей не мешала: до понедельника мне надо было отстирать одиннадцать наволочек, а в понедельник привезут уголь.

Глава 5. По мерке

Обоз пришёл в понедельник, едва открыли ворота. Четыре воза, четыре мохнатые лошади в инее, и на передке первого возчик с бородой, смёрзшейся в одну сосульку. На борту каждого воза белой краской было выведено: «Горный короб. Товарищество».

Возчик слез, похлопал себя по бокам и полез за пазуху.

— Хранитель где? Бруно?

— Бруно на покое. Хранитель я.

Он оглядел меня от платка до валенок и, видно, решил, что бывает и хуже. Вытащил бумагу, сложенную вчетверо, тёплую от тела.

— Четыре воза, восемьдесят коробов. Подпишите, хозяйка, да я поеду. Мне ещё в слободу успеть до обеда.

— Сгружайте к подвалу. Смерим и подпишу.

— Чего смерим?

— Уголь.

Он посмотрел на меня так, будто я предложила взвесить лошадь.

— Бруно у ворот подписывал. С крыльца, не сходя. Двадцать лет.

— Двадцать шесть, — сказала я. — Сгружайте.

Мерный короб стоял наготове, я с вечера оттёрла его от четверговой пыли. Помощников взяла троих: Янека, который после субботы ходил за мной сам, без счёта, и двоих первогодков, задолжавших мне за ножку кровати. Насыпать поставила брата. У него руки длинные и совесть есть, он не станет трамбовать, чтобы вышло поменьше, и не станет ссыпать с горкой, чтобы сестре угодить.

Мерили мы честно, как крупу. Насыпал вровень, провёл рейкой по краям, лишнее назад в воз. Короб несли вдвоём к закрому, высыпали, возвращались. Я стояла у борта и ставила мелом палочки прямо на оглобле.

Пять. Десять. Возчик сперва курил в стороне и усмехался. К двенадцатому коробу он усмехаться перестал и подошёл поближе. Угля в возу оставалось на глаз немного, а палочек на оглобле не хватало ещё восьми.

На пятнадцатом Янек заскрёб лопатой по доскам.

— Марта. Тут дно.

— Выгребай всё. До щепки.

Он выгреб. Шестнадцатый короб вышел полный. Семнадцатый полный. Восемнадцатый он добирал руками, из углов, и рейка легла на него ровно, тютелька в тютельку.

На девятнадцатый не осталось и горсти.

Я посмотрела на оглоблю. Три пятёрки и три палочки. Пересчитывать было нечего, но я пересчитала, тронув каждую пальцем, и мел остался на перчатке.

— Восемнадцать, — сказала я.

— Быть не может, — сказал возчик. Сказал быстро, раньше, чем успел бы удивиться по-настоящему.

— Вот короб. Вот клеймо палаты на дне. Вот воз, пустой. Хотите, обратно пересыплем, считайте сами.

Он не захотел. Стоял, мял в кулаке свою сосульку, и я видела, как у него под бородой ходит кадык.

— Мне как насыпали, так и везу, хозяйка. Я на складе не стою. Мне воз подают гружёный, с бумагой, я запрягаю.

— Я и не говорю, что вы.

— Вы не пишите там, что я. У меня четверо.

— Имени вашего я не знаю и не спрашиваю.

Остальные три воза мерить коробами было бы до ночи. Я сделала проще: на пустом возу отметила мелом по борту, докуда доходил уголь, пока его не тронули. След остался чёткий, чёрная кайма по светлой доске, на ладонь ниже верхнего края. Потом обошла три гружёных и приложила к каждому ту же рейку.

Кайма была на той же высоте. У всех трёх. На ладонь ниже края, ровно, как по шнурку.

Так не бывает, когда недосыпают сдуру или впопыхах. Сдуру выходит где густо, где пусто. А тут кто-то один раз отмерил, сколько можно не доложить, чтобы с крыльца не было видно, и с тех пор сыпал по этой мерке, аккуратно, как аптекарь.

— Что за шум?

Ректор стоял на верхней ступеньке подвальной лестницы, в сюртуке, с грифельной доской под мышкой: шёл, видно, с утренней выдачи. Смотрел он на оглоблю.

— Восемнадцать коробов в возу, — сказала я. — Вместо двадцати. Во всех четырёх.

Я ждала шутки. Или вопроса, хорошо ли я умею считать. Или хотя бы того весёлого в глазах, с которым он в первый день объяснял мне про стулья.

Он молчал. Молчал дольше, чем молчал в четверг над моим листком, и на этот раз в лице у него что-то сдвинулось: так бывает с человеком, которому на лестнице не хватило ступеньки. Он спустился, подошёл к пустому возу и положил ладонь на борт, на чёрную кайму. Подержал. Пальцы на доске побелели.

— Давно так насыпают? — спросил он возчика. Негромко, как всегда.

— Я третий год вожу, господин ректор.

— И три года так?

Возчик посмотрел на меня, на него, на лошадь.

— Я не мерил.

Ректор кивнул, будто именно этого ответа и ждал. Убрал руку с борта. На ладони у него осталась угольная полоса, он её не вытер.

Вот тут бы мне и поверить, что он не знал. Очень хотелось. Но я в четверг сидела напротив этого человека, и он, глядя мне в глаза, отказался сказать, где сгорели шесть возов. Тот, кто умеет так молчать про одно, сумеет, наверное, и удивиться про другое. Я не знала, как он выглядит, когда врёт, потому что пока ни разу его на вранье не поймала, и это само по себе ничего не доказывало.

— Сгружайте, — сказала я возчику. — Всё как есть.

Опись я принесла в подвал, когда последний воз опустел. Раскрыла на угле. Под сорока старыми строками уже проступили четыре новые, бледные, ещё без подписи, и под каждой терпеливо ждало: «принято…»

Двадцать шесть лет после этого слова стояло одно и то же. Я пролистала назад, сколько хватило страниц: «полностью», «полностью», «полностью», и хвостик у Бруно с годами делался всё короче, под конец он едва загибал его.

Перо я обмакнула дважды, потому что с первого раза рука не пошла. Не от страха. Просто это как в чужой кухне переставить соль: вроде твоё право, а всё равно неловко перед теми, кто привык.

«Принято по мерке: восемнадцать коробов с воза. М. Брок».

Чернила впитались. Строка под моей подписью дрогнула, как дрожит воздух над плитой, и подтянулась. Она стала короче остальных. На два деления из двадцати, если мерить ногтем. Сорок старых строк лежали над ней ровные, длинные, одна в одну, и ни одна не шевельнулась.

Реестр, выходит, принял. Он не спросил, почему раньше было иначе. Его дело записать, что подписано.

— Хозяйка. — Возчик протягивал свою бумагу, уже не такую тёплую. — Мне без подписи на склад нельзя.

Я прочла. «Четыре воза, восемьдесят коробов, сдано полностью, претензий не имею».

— Это я не подпишу. Напишу, как в описи: принято по мерке, семьдесят два.

— С такой меня на складе съедят.

— А с этой меня съедят здесь.

Он постоял. Сложил бумагу обратно вчетверо, сунул за пазуху и пошёл к лошадям, не простившись. У ворот обернулся, хотел что-то сказать и махнул рукой.

Вечером я сидела над описью, пока не выгорела свеча. Сорок возов, сорок подписей, сорок раз «полностью». Если недосыпали всегда, то с каждого воза по два короба, а с сорока…

Я остановила карандаш. Этого я не мерила. Я мерила четыре воза в один понедельник, и про остальные тридцать шесть знаю только то, что возчик «не мерил» и что Бруно подписывал с крыльца.

Но думать-то мне никто не запретил. Старика могли обманывать годами. Привозили, он расписывался, не сходя со ступенек, потому что ноги, потому что холодно, потому что двадцать лет возят и ни разу не подвели. Тогда выходит, что часть недостачи сделана вовсе не рукой ректора. И то, что мне предлагали написать на одной странице за два жалованья, получается неправда по меньшей мере наполовину.

Мысль была хорошая. Она мне так понравилась, что я встала и умылась холодной водой.

Потому что понравилась она мне не за то, что верная, а за то, для кого она удобна. С мыслями, которые нравятся, я в жизни ошибалась чаще, чем с теми, от которых тошно. И потом, шесть возов из четверга она не объясняла никак: там строки были серые, тот уголь будто бы сожгли, а недосыпанное сжечь нельзя, его просто не было. Что Реестр делает с тем, чего не было, я не знала. Тогда мне и в голову не пришло об этом спросить.

Свечу я задула. Ключи в кармане были едва тёплые, словно тоже сомневались.

Записку принесли наутро, с нарочным из слободы. Бумага плотная, почерк круглый, чистый.

«Любезная госпожа Брок! Мне уже рассказали о вчерашнем недоразумении у ворот. Вашу добросовестность я ценю, вы знаете. Но мы с вами не станем ссориться с товариществом, которое возит академии двадцать лет, из-за одного неловкого обоза. Мерку мог спутать возчик, уголь мог осесть в дороге, мало ли. Я сам переговорю с ними по-свойски, и всё уладится без записей, которые потом трудно объяснять совету. Ваше дело теперь — списания, тут вам и карты в руки. Преданный Вам Л. Фрид».

Я прочла два раза. Письмо было разумное и доброе. Человек берёт на себя неприятный разговор, бережёт меня от ссоры с поставщиком, напоминает, за что мне платят.

Только рассказали ему уж очень быстро. Обоз ушёл от нас после полудня, а к утру записка уже лежала у меня на столе, и в ней было слово «записи», хотя про запись в описи знали трое: я, возчик и подвальная стена.

И ещё одно. Осесть уголь мог. Но не на ладонь и не у четырёх возов одинаково.

С письмом в кармане я пошла на кухню. Во-первых, я была должна Грете кусок сала за субботние петли и принесла его, завернув в чистую тряпицу. Во-вторых, на кухне думается лучше.

Грета месила. Сало приняла, взвесила на руке, кивнула.

— Восемнадцать коробов в возу, — сказала я. — Вместо двадцати.

Она не обернулась. Руки ходили в тесте ровно, как ходили.

— А когда было двадцать?

— Что?

— Я говорю, когда их было двадцать, ты помнишь? Я вот не помню. — Она перевернула ком и шлёпнула его о стол. — Я двенадцать лет тут. Мне уголь носят вёдрами, я вёдра считаю. Воза на кухню при Бруно хватало на девять дней. Всегда на девять. А в бумагах у него стояло, что на десять, и он всё ворчал, что я жгу лишнее.

— Вы ему говорили?

— А он спрашивал?

Я села на табурет. Двенадцать лет на девять дней вместо десяти. Грета не мерила коробом и не читала описи. Она просто пекла хлеб и знала, на сколько хватает воза, как знают, на сколько хватает мешка муки.

— Грета. Почему вы мне в первый день не сказали?

— А ты в первый день спрашивала про печи. — Она наконец посмотрела на меня, через плечо. — Ты спрашивай, я отвечу. Я за тебя спрашивать не буду, у меня тесто.

Справедливо. Я вынула из кармана письмо господина Фрида, подержала над плитой и убрала обратно. Жечь не стала. Бумагу, в которой тебя просят чего-то не записывать, лучше хранить.

Решилось всё просто. Каждый воз, пока я хранитель: короб, рейка, мел на оглобле, и чтобы видели все. Честному товариществу мой мел не помеха. А скажут, что я ссорюсь, отвечу: я считаю, ссорится тот, кто недосыпал.

Вернувшись к себе, я открыла сундук и достала кулёк. Развязала бечёвку. Пряник был всё такой же, тёмный, с белым крестом, и зачерстветь не успел.

Я съела его целиком, стоя, злясь на каждый кусок. Он был вкусный, и злило меня именно это. Осталось десять.

После обеда в дверь стукнули. Дежурный первогодок, красный с мороза, втащил через порог что-то тяжёлое и поставил с грохотом.

— От господина ректора. Велел передать, что из арсенала, там им порох для учебных хлопушек мерили. Клеймо есть, он сам смотрел.

Второй мерный короб. Дубовый, окованный, чуть поновее Гретиного, и ручки у него были обмотаны свежей дратвой, той самой, какой обмотан стеклорез. На дне, прижатая камешком, лежала записка в осьмушку листа:

«Мерьте всё. Вильм».

Три слова. Ни «госпожа Брок», ни «с почтением», ни объяснений, зачем ректору, которому предлагают сесть за недостачу, помогать хранителю считать быстрее.

Я долго держала записку. Потом положила её в тетрадь, между страниц, туда же, где лежал вчетверо сложенный листок с шестью возами.

Два короба значат, что обоз можно мерить вдвое скорее. А ещё они значат, что либо этот человек ни капли не боится моего счёта, либо боится чего-то совсем другого и надеется, что я досчитаю до этого раньше, чем до него.

За окном потемнело среди дня. Ветер повернул, ударил в стёкла, и с вала понесло первую снежную крупу, сухую и злую, как соль.

Глава 6. Крыша

Крупа сыпала два дня, а в четверг к вечеру превратилась в настоящую метель. Ветер шёл с вала сплошной стеной. Он выл в трубах на три голоса, и Грета сказала, что так воет только к убытку.

Убыток прибежал ко мне в девятом часу, в лице рыжего Янекова соседа, босого и в одеяле.

— Госпожа хранитель! У нас с потолка течёт! То есть не течёт, а сыплется!

Сыпалось в дальней спальне третьего этажа. Тонкой белой струйкой, прямо на крайнюю койку, и на одеяле уже намело горку с шапку. Я подставила ладонь: снег, сухой. Пока сухой. К утру печи его растопят, и потечёт уже по-настоящему, на все койки под этим скатом.

На чердак вела приставная лестница. Я поднялась с фонарём и увидела небо. Не всё: дыру шага в три длиной, между стропил, откуда черепицу сорвало целым рядом. По краям дыры уцелевшие плитки были в бурых оплавленных пятнах, хрупкие, как подгоревший пряник. Кто-то ещё осенью прошёлся по этой крыше огнём, сверху не разглядели, а ветер нашёл.

Я закрыла глаза и сосчитала, что у меня есть. Черепица: в описи числилось двести штук запасной, чёрной строкой, кладовая за кухней. Люди: четвёртый курс. После двери умывальной он у меня ходил гордый, вот пусть и отрабатывает. Рейки, гвозди, верёвка.

Чего у меня не было, так это погоды. Выпустить мальчишек на обледенелый скат в такой ветер значило к утру считать не черепицу.

Кладовая была заперта на замок, которого я прежде не открывала. Я перебрала в кармане связку, не вынимая, и один ключ оказался горячее других, почти как печная дверца. Он и подошёл. К этому я, кажется, начинала привыкать.

Черепица лежала штабелем, переложенная соломой. Я пересчитала верхний ряд и умножила: двести, все целые. Хоть что-то в этой академии лежало там, где записано.

— Сколько нужно?

Обернулась я так резко, что задела фонарём косяк. Ректор стоял в дверях кладовой, в той же плотницкой куртке, что в субботу, и снег у него на плечах ещё не начал таять. Я его не звала. Я вообще никого ещё не успела позвать, кроме четвёртого курса.

— Три ряда, по тридцать две. Девяносто шесть штук. Только класть их сейчас нельзя, сдует вместе с теми, кто кладёт. Я думала завесить дыру парусиной изнутри и ждать до света.

— Парусину сорвёт через час.

— Тогда я не знаю.

Мне нечасто приходится это говорить, и вышло хуже, чем хотелось бы. Он, по-моему, понял и нарочно стал смотреть на штабель.

— Кладите сейчас. Я подержу.

— Что подержите?

— Ветер.

На крышу я вылезла пятой, после Эрика, Янека и ещё двоих, обвязанных верёвкой. И сразу поняла, что зря не спросила, как это выглядит.

Выглядело это никак. Не было ни сияния, ни купола, ни золотых узоров, какие рисуют на вывесках. Ректор стоял на коньке, расставив ноги, одна рука поднята ладонью вверх, как у человека, который проверяет, идёт ли дождь. И над скатом, на три шага во все стороны от дыры, просто не было метели. Она была везде, вокруг, выше, ревела и несла снег полотнищами, а здесь, в круге, воздух стоял тихий и сухой, и фонарь горел ровно.

Слышно было, как снег шуршит по чему-то невидимому над головой. Так шуршит пшено, когда его пересыпают из мешка в ларь.

— Щит, — сказал Янек с уважением. — Плоский, потолочный. Я такой держу до счёта двадцать.

— А он?

— Не знаю. Никто не видел, чтобы он его ронял.

— Давайте я подменю, господин ректор! — крикнул он вверх. — Хоть на край!

— Ты кладёшь. У тебя руки длинные.

Работа пошла. Эрик грел ладонями обледенелые рейки, и лёд сходил с них с тихим треском; вот на что, оказывается, годятся огневики, когда их не пускают к стеклу. Янек принимал черепицу и сажал на гвоздь. Двое на чердаке подавали в дыру, я принимала у них и передавала дальше. Ещё шестеро цепочкой носили плитки из кладовой, через двор и три этажа, и я слышала, как они ругаются на лестнице.

И считала. Вслух, громко, каждую плитку.

Про высоту я никому не говорила с двенадцати лет, когда сняла с крыши нашего сарая соседского кота и потом час не могла слезть сама. Три этажа казармы, скат, лёд, внизу брусчатка в чёрных пятнах. Если смотреть на черепицу в руках, то ещё ничего. Я смотрела на черепицу. Одиннадцать. Двенадцать. Ладони у меня были мокрые в рукавицах, и я держала каждую плитку так, будто она из сахара.

— Марта, ты чего орёшь? — спросил брат, не оборачиваясь. — Мы не глухие.

— Чтобы не сбиться.

— Ты никогда не сбиваешься.

— Вот поэтому.

Первый ряд лёг к полуночи. На втором я заметила, что тишина над нами стала другая. Шуршало по-прежнему, но круг сузился: снег теперь сёк по краю ската в шаге от моего сапога, а раньше до него было три.

— Господин ректор! — Я крикнула снизу вверх, через плечо. — Щит садится! Левый край!

Он не шевельнулся.

— Левый край, слышите? На нас метёт!

Ничего. Он стоял ко мне левым боком, как стоял с самого начала, лицом в ветер, и не повернул головы. Я набрала воздуху в третий раз, злая уже по-настоящему: человек держит над нами крышу, а докричаться до него нельзя, потому что ему, видите ли, неугодно отвечать, когда спрашивают не с той стороны.

— Он не слышит, — сказал Янек.

— Вижу, что не слышит! Задумался!

— Да нет. Он на это ухо не слышит. Совсем. С границы ещё, там рвануло рядом. — Брат посадил плитку, пристукнул. — Все знают. Мы к нему справа подходим, с первого курса так учат. Ты разве не заметила?

Пятьдесят первая черепица лежала у меня в руках. Я её чуть не выронила.

Заметила ли я. Я заметила в первый же день. Я десять дней это замечала и десять дней записывала на его счёт: смотрит мимо, подставляет щёку, слушает как просителя. В подвале спросила в лоб, и он сказал «с этой стороны я красивее», а я ещё подумала: надо же, какой самодовольный. В субботу решила, что он строг с девочкой, которая дёргает его за куртку.

Он всякий раз поворачивался ко мне тем ухом, которым мог меня услышать. Ровно так, как подставил мне потом правую ручку короба.

Мне сделалось жарко под платком, посреди метели, на крыше. Стыд, оказывается, греет лучше угля, и в описи его тоже нет.

— Держи, — сказала я и сунула черепицу брату.

До конька было шагов шесть по скату вверх. Я прошла их на четвереньках, цепляясь за рейки, не глядя никуда, кроме собственных рукавиц, и считая теперь вдохи. Обогнула его сзади, по самому гребню, где не было вообще ничего, кроме ветра по ту сторону тишины. Встала справа. Колени у меня были ватные.

— Левый край садится, — сказала я обычным голосом. — На ребят метёт.

Он повернул голову сразу.

— Вижу. Сейчас.

Поднятая рука дрогнула и чуть подалась влево. Шуршание отодвинулось. Вблизи я разглядела то, чего не было видно снизу: куртка у него на спине промокла насквозь и схватилась ледяной коркой, а на виске, на морозе, блестел пот.

— Вы зачем сюда залезли? — спросил он. — Вы же высоты боитесь.

— Кто вам сказал?

— Вы считаете вслух. Вы всегда считаете, когда вам страшно. В подвале вы считали для дела, ровно.

Ответить мне было нечего. Я десять дней смотрела на этого человека и не разглядела, что он глухой на одно ухо. А он на третий день разглядел, как я боюсь.

— Я десять дней думала, что вы от меня отворачиваетесь, — сказала я. — Из гордости.

— Я знаю.

— И молчали.

— Вы так хорошо сердились. Жалко было мешать.

Тут надо было бы обидеться, но рука у него опять дрогнула, сильнее, и снег хлестнул по скату у самых Янековых сапог. Третий час он стоял с поднятой рукой. Я видела такие руки у санитаров, державших носилки на переправе: сначала дрожит кисть, потом плечо, потом человек роняет.

— Чем вам помочь?

— Ничем. Сахару бы. — Он попробовал усмехнуться, дышал он часто. — В кармане. Не достану.

Нагрудный карман куртки оттопыривался. Я стянула рукавицу зубами и полезла туда сама, под обледенелый клапан. Пальцы наткнулись сперва на бумагу, сложенную вчетверо, и я узнала на ощупь собственный счёт за стекло и расписку. Он носил их с собой. Под бумагой лежала жестянка, плоская, с оплавленной крышкой, тёплая от него.

Крышку я поддела ногтем. Леденец был мятный, липкий. Свободной руки у него не было, вторая держалась за громоотвод.

— Откройте рот.

Он открыл. Я положила ему леденец на язык, как кладут ребёнку порошок, и он закрыл рот и посмотрел на меня поверх собственной поднятой руки, серыми глазами, в которых от веселья осталось совсем немного, а усталости было на троих.

— Спасибо, Марта.

— Стойте смирно.

Назад я не пошла. Села на конёк у его правого колена, спиной к трубе, жестянку держала в кулаке. Считать плитки стало некому, и Янек считал сам, путаясь и поправляясь. Каждый раз, когда щит начинал шуршать ближе, я говорила: «Левый». Или: «Над Эриком». И он поправлял. Через час скормила ему второй леденец, ещё через час третий.

Про брусчатку внизу я за всё это время вспомнила один раз. Удивилась и забыла.

Последнюю, девяносто шестую, Эрик посадил, когда небо над валом стало серым. Ветер к тому времени выдохся сам. Ректор опустил руку, медленно, придерживая её другой, как чужую, и тишина над нами лопнула: остатки снега ссыпались разом на свежую черепицу, тихо, уже без злобы.

— В субботу, — сказал он, глядя на новый ряд, — покажу вам полигон. Что там горит на самом деле. Вы спрашивали.

— Я спрашивала про стулья.

— Начнём с полигона.

Спускался он сам. Только на чердачной лестнице на миг взялся за моё плечо, крепко, всей ладонью, и тут же убрал руку.

Ночную смену я кормила на кухне в шестом часу. Грета, не спрашивая, наварила каши с салом на двенадцать человек, и четвёртый курс ел молча, засыпая над мисками. Эрик уснул с ложкой во рту. Янека я отправила спать пинком.

За ночную работу сверх урока полагается добавочная порция: это в уставе, я проверила ещё на прошлой неделе. В канцелярии я достала ведомость довольствия, чтобы вписать всех двенадцать как положено, с подписью, и открыла её на первом листе.

Первой строкой шёл ректор. Так заведено: сперва начальство.

«Вильм К., ректор. Довольствие: стол, свечи, уголь, сукно». И дальше по месяцам клетки, в которых получивший ставит подпись.

Клетки были пустые.

Я перевернула лист. Пусто. Ещё лист. Последняя его подпись стояла в конце весны, а потом шло ровное белое поле на полгода, до сегодняшнего числа. Ни стола, ни свечей, ни угля, ни сукна на новый сюртук. Ниже шли деканы, писарь, Ульрих, Грета, и у всех клетки заполнены, аккуратно, месяц в месяц.

Я водила пальцем по пустым клеткам, и бумага холодила подушечку. В тетради у меня лежали стулья, одеяла и шесть возов, всё его рукой или его молчанием. А здесь лежало полгода без его подписи, ровное белое поле: ни свечи, ни ведра, ни сукна на новый сюртук. Вор, который обкрадывает сам себя, мне за десять лет не попадался ни разу.

Одно рядом с другим у меня в голове не помещалось. Я и не стала запихивать.

Перо я обмакнула и вписала внизу списка тринадцатого. «Вильм К. Ночная порция, одна». В клетке для подписи поставила свою и приписала: «выдано хранителем».

Кашу понесла сама. Миску обернула полотенцем, сверху положила ломоть хлеба.

В кабинете горела непогашенная лампа. Он спал за столом, сидя, на одном из четырёх стульев: так и не дошёл до своей лестницы. Куртка, оттаяв, висела на спинке и капала на пол. Голову он уронил на согнутую руку, правой щекой вниз, и здоровое ухо было прижато к рукаву.

Наконец-то он никого не слушал.

Я поставила миску на край стола, подальше от локтя, чтобы не смахнул. Вынула из кармана жестянку, в которой осталось два леденца, и положила рядом. Лампу прикрутила.

Будить не стала. В дверях постояла, сама не знаю сколько.

Глава 7. Что горит на самом деле

За вал я вышла первый раз за двенадцать дней и сразу пожалела, что не надела вторые чулки.

Ворота на полигон были низкие, окованные, и по железу шли радужные разводы, какие бывают на дне сковороды, забытой на огне. Ректор отпер их своим ключом. Мой, из связки, грелся в кармане и просился, но я решила его не баловать.