Книга Третья жена некроманта - читать онлайн бесплатно, автор Марк Мацкевич. Cтраница 4
Третья жена некроманта
Третья жена некроманта
Оценить:

Рейтинг: 4

Третья жена некроманта

* * *

Тибо ещё не вернулся с обхода. В караульне было темно; огонь в печи угас, но под закрытой заслонкой слышно было, как оседают угли. Я зажгла свечу и открыла книгу там, где вчера закончила выписку.

Сначала я искала образец его руки для квитанции. Перелистнула год, ещё один, остановилась у последнего семейного листа.

Под старыми бледными именами Веты и Рагны появилась новая строка.

«Керн Лидия. Супруга смотрителя». Рядом стоял нынешний год.

Чернила ещё блестели. Я поднесла свечу и замерла, не успев поставить её на стол. Буквы были мелкие, с короткими соединениями, как в сегодняшнем требовании. Моё имя стояло в чужом служебном столбце, куда я его не вносила. Вчера под Рагной оставалось пустое место. Я помнила его: край листа был надорван, я придерживала разрыв ногтем.

Пламя дрогнуло. Я опустила подсвечник на стол, отодвинула от кожи переплёта и снова посмотрела.

Блеск уходил. Последние буквы фамилии стали серыми, будто их смывали с изнанки. Я машинально накрыла строку ладонью, как накрывают то, чего не хотят показывать проверяющему. Бумага под пальцами была сухая. Когда я отняла руку, строка осталась. Начало строки ещё держало тёмный нажим, а сквозь буквы справа уже проступал ворс листа.

Я резко встала. Табурет ударился о стену. В тесной караульне стало нечем дышать, хотя дверь была открыта. Я дошла до неё и взялась за косяк. Во дворе лежали обыкновенные доски; Луша выливала воду из таза, и вода с плеском бежала между камней. Я смотрела, пока не смогла вдохнуть до конца.

— Госпожа Керн?

Тибо стоял у калитки с фонарём. Он посмотрел на меня, потом за мою спину, на книгу.

Я отступила, пропуская его к столу.

— Посмотрите на последнюю строку.

Он поставил фонарь рядом со свечой. Я следила за его лицом. Теперь оно изменилось: он сжал губы и перевёл взгляд с фамилии на мою руку, державшую край стола.

— Когда вы это увидели?

— Сейчас. Она темнела… Нет. Светлела. При мне.

Он потянулся к листу и остановил руку над полем. Пальцы остались в воздухе.

— Вы знали, что так будет? — спросила я.

Он долго смотрел на фамилию.

— Надеялся, что позже.

Я отодвинула его фонарь. Ручка была горячая, но я не сразу отпустила её.

— Значит, о чём-то вы могли сказать мне до подписи.

— Да.

Мне хотелось ударить его бланком, книгой, всем, что он давал читать по частям. Я разжала руку и вернулась на табурет. Он остался стоять, не приближаясь.

— Я запишу, что видела, — сказала я. — Теперь мне нужно знать, что значит этот столбец.

Тибо провёл рукой по краю стола.

Я не стала принимать этот жест за ответ. Но дверь за ним оставалась открытой; можно было уйти в контору, и он не встал бы на пути. Уйти из брака до заседания означало отдать ему обратно единственный доступ, которого больше не требовалось просить. Я осталась у книги, пока он не ушёл, потом переписала строку и отметила время по часам в сенях.

У себя в комнате я раскрыла блокнот на чистом листе. На службе я привыкла отводить каждой проверке отдельную страницу. Себе отвела впервые.

Я начертила три столбца и написала сверху: «Керн Лидия. Из дома Мора». В первом столбце: «Дата: пятый день». Во втором: «Левое запястье. Полоса бледная, ровная, 3 деления. Не сходит от воды, мыла, щётки. Не болит. Утром не было. Была — между Палатой и вечером». В третьем столбце, где у меня обычно стоит «основание», я написала: «После регистрации. В караульной книге появилась фамилия; побледнела при мне. Связь с полосой проверить» и поставила вопросительный знак.

Ниже я хотела написать вопрос о Тибо, но места на странице уже не хватило. Я перевернула лист и вывела: «Что он надеялся отсрочить?»

Зеркальце лежало в кармане. Доставать его я не стала. Проверять собственное лицо до утра было страшнее, чем смотреть на чужую книгу.

Глава 6. Порог

Через реку ходила одна лодка на шесть человек. В то утро лодочник насчитал семь и велел лишнему выходить. Потом заметил, что за человека принял мой портфель. Я передвинула его на колени; портфель сидел смирнее двух торговок напротив, но заступаться за него не стала.

Туман лежал на воде плотно, как мокрое сукно. Левую руку я держала в кармане, правой проверяла манжету: пуговица застёгнута на последнюю петлю, туже, чем я ношу. Полосу под ней я с утра не разглядывала.

Третий дом от причала я уже знала: красильня, запертые утром ворота, холсты над ними. Теперь калитка была открыта. По проходу вдоль стены я вышла в задний двор. Там, на низкой пристройке, висела вывеска «Починка и перешив». Ветину вывеску я приметила ещё в прошлый раз. Я придержала калитку, чтобы не задеть синий холст, и подошла к двери, от которой пахло горячим утюгом.

Я постучала.

Открыла не Вета. Женщина в дверях была моложе, худая, в мужской куртке поверх платья. Дверь она держала ногой, чтобы та не распахнулась шире ладони. Лицо трудно было назвать молодым, хотя по чертам ей было года двадцать пять: кожа натянута на скулах, у глаз сухо, губы обветрены.

— Вы ревизор, — сказала она.

— Да.

— Зачем пришли?

— Поговорить с Ветой.

— Это не зачем, — сказала она. — Это с кем.

Возразить было нечего: она ответила ровно на то, что я сказала. Так обычно отвечаю я сама, и встречать это с другой стороны двери было неприятно, как найти свою ошибку в чужой ведомости.

— Вы Рагна Мор, — сказала я.

— Я та, кто здесь живёт. Как меня зовут, написано в Палате. Там же написано, что меня нет.

Из-за её плеча были видны стол с раскроенной шерстью и край дощатой перегородки. За нею мерно шли ножницы. Там работала Вета.

— Мне нужно знать, что вам известно о записях, — сказала я.

— Нам известно, что мы умерли. — Рагна дёрнула плечом. — Вы же читали. Он хорошо пишет, разборчиво.

— Кто вносил записи, я знаю. Мне нужно знать…

— Вы знаете, кто подал. — Она перебила спокойно, без злости, как переворачивают страницу. — Это другое. Вы же бумажная, разницу должны понимать.

Рагна закашлялась сухо, в три толчка, и переждала, не отпуская двери. По тому, как сжала челюсть, я поняла: теперь она злилась ещё и на собственное горло. Ножницы за перегородкой остановились.

— Пусти её на порог, — сказала Вета, не выходя. — Дальше пусть скажет сама.

Рагна отступила ровно на шаг. Я встала на порог, и дверь за моей спиной закрылась сама: петли в этом доме тянули внутрь.

Дальше меня не пустили, и я стала смотреть, раз уж спрашивать вышло плохо.

У двери стояли две пары башмаков, обе рабочие, обе с подбитыми носами. У одной пары каблуки были стоптаны наружу, особенно правый. Сбоку, у ранта, виднелась свежая светлая заплата. Вторая пара была почти новая. На полке лежал вчерашний хлеб, половина каравая, и нож. Над полкой висела серая карта вдовьего пайка с прорезанными клетками, рядом — жёлтый квиток на выход через речную заставу. На обоих отметки шли по неделям.

Я задержала взгляд на узких каблуках. Рагна заметила и придвинула к двери корзину с обрезками.

— Входите или уходите. Чего считать?

— Боюсь начать с неверного вопроса.

— Начните с любого. Мы поправим.

Паёк на одно лицо, один выход в неделю. Я отвела взгляд от карточек.

— Я хочу узнать, что случилось с вами до записей и после, — сказала я. — И какие бумаги вы сохранили. По Палате получается, что вас вообще не было, а я уже проверила церковную книгу: ваших погребений там нет.

— И без неё обошлись бы, — сказала Рагна. — Мы здесь.

— Да. Но там поверят книге раньше, чем вам. Я собираю то, что смогу положить перед ними рядом с вами.

Ножницы за перегородкой положили на стол. Вета вышла.

Я видела её один раз, в конторе, в мокром плаще. Без плаща она оказалась ниже ростом и шире в плечах, в сером платье, с сантиметром на шее и булавками в вороте, головками вверх. На меня она посмотрела так, как смотрит закройщица на чужой отрез: сколько выйдет и где брак.

— Снимите обувь, — сказала она. — Пол мыт.

Это и было приглашением.

* * *

Кухня была за перегородкой: печь, стол, лавка и дверь во двор, приоткрытая на палец после стирки. Во дворе сушилось чужое бельё с метками прачечной. Вета налила мне воды. Кружку пришлось придержать за край: глиняная ручка была треснута.

— Спрашивайте, — сказала она.

— Вы можете лечиться?

— Нет. Лекарь записывает больного в книгу участка, книгу проверяет Палата. Покойного в книгу не впишут, а если впишут, через месяц к лекарю придут спросить, кого он лечил. Лекарь не хочет, чтобы к нему приходили.

— По чужой бумаге?

— Я купила бумаги настоящей вдовы. По ним мне пятьдесят восемь лет, — сказала Вета. — У женщины, по чьей бумаге я живу, трое детей, и они получают за мать. Если я лягу к лекарю, он увидит, что мне не пятьдесят восемь. Тогда пенсию снимут с детей. Я не лягу.

— Уехать?

— Выезд даёт Палата. Покойным не даёт.

— Жалоба?

— Жалобу подаёт лицо. — Она говорила ровно, тем голосом, каким в Палате зачитывают отказ, и от этого было хуже, чем если бы она плакала. — Лица у нас нет. У меня есть лицо женщины, которая умерла по-настоящему, у Рагны нет никакого. Рагна живёт при мне родственницей без бумаг: это законно, пока никто не спросит, чья она родственница. Спрашивают редко, и мы стараемся, чтобы не было повода.

Рагна стояла у печи, спиной к теплу, и мешала что-то в горшке. Мешать там было нечего, вода ещё не закипела.

— Во вчерашнем листе вам тридцать один, — сказала я Вете. — На дату смерти. Сейчас тридцать четыре?

— Да. Могу показать метрику.

— Покажите, пожалуйста.

Рагна поставила ложку на край печи.

— Мне двадцать пять. Там двадцать три, запись сделана полтора года назад. Запишите и больше вслух не складывайте.

— Хорошо.

— Мы не ведомость.

Я опустила карандаш. Мне хотелось объяснить, почему без точных чисел нельзя проверить листы. Вета уже открывала ящик за её спиной; метрику она хранила рядом с нитками, завёрнутую в кусок клеёнки. Ей не нужно было объяснять цену точности. Вета развернула метрику и положила передо мной; я переписала дату, после чего она убрала её в клеёнку.

— Простите, — сказала я Рагне. — Я привыкла читать вслух, чтобы находить ошибку. Буду спрашивать по одному.

Она хотела ответить, но закашлялась, длиннее, в пять толчков, с паузой между третьим и четвёртым, когда казалось, что всё. Она отвернулась к печи и упёрлась ладонью в тёплый кирпич. Вета подождала, пока кашель кончится, налила воды во вторую кружку и поставила её на край стола, ближе к Рагне, но не подала в руки.

— Она кашляет дольше, чем мертва, — сказала Вета. — Это вы хотели спросить.

— Сколько?

— Два года, — сказала Рагна в печь. — Почти. Начала в первый месяц, как вошла в тот дом. Думали, сырость. Там сырость.

Я записала оба числа рядом: кашель начался раньше записи. Вверху поставила вопрос о первом месяце в доме. Карандаш туго шёл по сыроватой бумаге. Писала я правой рукой, придерживая блокнот левой, и манжета поехала вверх. Я поправила её раньше, чем она дошла до полосы.

Вета это видела.

— Что у вас там? — спросила она.

— Манжета.

Она чуть приподняла бровь. Я сказала глупость и могла бы её исправить, просто показав руку. Вместо этого подтянула рукав. Вета не стала спрашивать второй раз.

Потом она положила руки на стол ладонями вниз.

Я видела их и в конторе: тонкая кожа, вены, мелкие трещины. Вета разгибала пальцы, и кожа на тыльной стороне не сразу расправлялась. На двух суставах держалась припухлость. Мне казалось, так могли выглядеть руки лет в пятьдесят, хотя по виду возраста не установишь.

Я положила свои рядом. Мне было тридцать пять, ей тридцать четыре. На моих остались чернила под ногтем, которых я не отмыла вчера; под левой манжетой пряталась новая полоса. Я хотела отодвинуть руку и оставила её на месте.

— Иглу раньше держала легко, — сказала Вета. — Теперь долго не держу. Меняю пальцы, потом помогает Рагна.

— С какого времени?

— С первых месяцев в доме. — Она убрала руки со стола. — Сначала сон: спала, а утром всё равно не могла встать. Потом руки.

— После ухода стало лучше?

— Я ушла в конце лета. Ещё несколько недель делалось хуже. А после той осени перестало. Быстрее больше не старею. Только то, что уже отнято, не вернулось.

— Вы узнали о записи тогда же?

— От аптекаря. Пришла за мазью, он полез в список и не дал. Сказал, что на моё имя уже ничего нельзя отпускать. Я сперва решила, у него ведомость чужая.

Она взяла нитку с воротника и скатала между пальцами, пока та не оборвалась.

— Он даже не предупредил, — сказала Рагна. — Я тоже узнала не от него.

Вета посмотрела на неё, и Рагна замолчала. Я записала аптекаря и попросила назвать неделю. Вета не помнила точно, но отказ внесла в тетрадь, рядом с работой, которую делала в тот день.

* * *

Вода в горшке всё-таки закипела, и Рагна сварила в ней крупу на троих, не спрашивая меня. Ели молча. Крупа обжигала язык. Я съела всё: отказываться от еды, которой мало, хуже, чем есть её.

Свет за шторой посерел. Во дворе Вета сняла чужое бельё и сложила в корзину углами внутрь, чтобы метки не путались. Потом ушла за перегородку и вернулась с плоской жестяной коробкой из-под чая.

В коробке лежали две копии записей брака, перевязанные портновской тесьмой. Я проверила имена и пометки о подписях; самих подписей копии не сохраняли. Под ними лежала тетрадь в клеёнке, разбухшая от сырости.

В тетради Вета раз в неделю отмечала руки и сон, позже появился Рагнин кашель. Между строками попадались дела: отказ у аптекаря, первая покупка хлеба по чужой карте, ремонт башмаков. Некоторые недели были пропущены. Сначала она описывала каждый новый болезненный сустав; дальше писала в основном «без перемен». У Рагны менялись ночи, когда кашель давал спать, но новые жалобы давно не прибавлялись.

Я показала ей две страницы, разнесённые почти на год.

— Здесь одинаково?

— Я не забывала записать, — сказала Вета. — Так и было. Руки ни лучше, ни хуже. Сломанное само не чинится.

Я не стала выводить из этого причину. Рагна подтвердила: после той весны кашель оставался, но хуже не делалось. Между началом болезни и записью оставались месяцы, о которых нужно было спросить Тибо.

— Возьмите, — сказала Вета. — Копии и тетрадь. Перепишите, верните.

— Верну.

— Одно условие.

Я закрыла тетрадь и положила на неё ладонь.

— Если выяснится, что виноват он, — сказала Вета, — не по бумаге, а по делу виноват, — дело идёт в суд. Вы его не прикрываете. Ни уставом, ни молчанием, ни тем, что вы теперь записаны в его доме.

О доме я ей ещё не говорила. Вета заметила мой взгляд и кивнула на двор.

— У красильщика работница была в Палате. Регистрации не таят.

— Я буду писать то, что проверила, — сказала я.

— Это не ответ.

Я посмотрела на её руки поверх тетради.

— Если найду основание для обвинения, не задержу бумаги. Ни из-за брака, ни из-за платы. Напишу предел своей проверки и подпишу.

Вета кивнула и убрала руку с тетради.

— А если мне суда не нужно?

Рагна стояла у двери во двор, держась за косяк, и говорила тихо, чтобы не разбудить кашель.

— Отдать его под суд я тоже хотела, — продолжила она. — Он вписал меня в мёртвые и спать пошёл. Я узнала, что меня нет, от красильщика: принесла окрашенную ткань и хотела получить плату, а мне говорят — платёжной записи на вас не открыть, вас в списке живых нет. Двадцать три года, и в списке живых нет. Только мне не месть нужна, мне имя. Чтобы меня звали Рагна Мор и чтобы это было написано, чтобы я могла пойти к лекарю под своим именем. Пусть он хоть сто лет живёт на своём кладбище. Имя. Больше ничего.

— Рагна, — сказала Вета.

— Ты хочешь суда, ты и подавай. Я хочу имя.

— Можно требовать отмены записи без обвинения в преступлении, — сказала я. — Это разные требования. Но подпись на ходатайстве сама по себе имя не вернёт. Придётся подтвердить, кто вы, и показать, почему запись неверна.

— Я вам для этого недостаточно живая?

— Мне достаточно. Для Палаты я возьму метрику и вашу прежнюю запись о браке. И ваши слова. Не только слова Тибо.

Рагна взглянула на тетрадь. Вета положила на неё свои две копии.

— Он говорил, так будет лучше, — сказала она. — Вы так не говорите. Скажите, что собираетесь делать.

— Сначала подготовить протест от своего имени. У меня теперь есть право довести его до заседания без нового разрешения Тибо. До заседания тридцать пять дней. Если узнаю, что отмена принесёт вам вред, сначала приду к вам. Решать за вас, пока вас нет рядом, я не буду.

Вета чуть кивнула. Рагна достала свой лист, сложенный до размеров ладони, показала мне дату рождения и снова убрала его в ящик. Я записала день и год рядом с Ветиным возрастом. Метрики они оставили у себя.

Обулась я у порога, там же, где разувалась; мытый пол холодил ступни через чулки. Тетрадь и копии я убрала между картонными обложками. Коробку Вета оставила у себя. Вета заворачивала оставшийся хлеб в холст. Рагна обулась и ушла во двор. Правый башмак лёг на порог наружным краем; светлая заплата у ранта скрылась под корзиной. Я вспомнила песчаные отпечатки на лестнице у смотрителя и опустила глаза к портфелю. Это мог быть тот же каблук. Кто повернул зеркальце и как открыли мой замок, из такого сходства не следовало. Во дворе она снова закашлялась.

Штора у второго окна, того, что во двор, была задёрнута неплотно. За ней на гвозде висело платье.

Маленькое, на девочку лет пяти. Голубая шерсть, хорошая, не из чужих обрезков. Ворот обшит белым кантом, на подоле защипы. На локтях и сгибах ткань была ровная, неношеная. Под платьем стояла коробка с пуговицами; на крышке лежала бумажная выкройка, несколько раз разглаженная по сгибам.

Вета увидела, куда я смотрю.

— Это не заказ. И я его не перешиваю.

Она сказала без злости, но холст с хлебом подтянула к груди, как будто я потянулась к платью рукой. Я отвернулась. Мне не требовалось выяснять всё в этом доме до вечера, хотя на службе я очень ценила за собой именно такую способность.

— Спасибо за крупу, — сказала я.

— Не за что. Она по карте.

* * *

В лодке обратно нас было пятеро, и лодочник считал меня как человека: портфель стоял у меня на коленях. Город на том берегу не показывался до середины реки, а потом проступил сразу весь, фонарями, как проступают чернила, если подержать лист над свечой.

Я открыла блокнот на коленях, на портфеле, и писала, пока было видно.

«Шестой день. Вета, 34, при записи 31. Рагна, 25, при записи 23. Вета узнала от аптекаря; Рагна — от красильщика. Начало болезни у обеих — в доме, до записей. Ускорение прекратилось после записей, повреждение осталось. По тетради проверить даты.

Получено: две копии записей брака, тетрадь Веты. Переписать и вернуть.

Условие Веты: не задерживать обвинение, если найдутся основания. Рагне нужно имя и лечение. Я обещала советоваться до действия, которое может причинить вред».

Отдельно пометила башмак Рагны: наружный край каблука, светлая заплата. Дальше карандаш остановился. Детское платье я не стала заносить в перечень улик. Его никто не прятал от меня, и всё-таки я чувствовала себя так, словно заглянула в закрытый ящик.

Я перевернула страницу и увидела вчерашнюю фамилию, переписанную из караульной книги. Мои чернила остались чёрными. Я провела под ней прямую черту, но следующую строку начать не смогла.

Лодка ткнулась в причал, и сваи глухо отозвались под водой. Я убрала блокнот, застегнула портфель и, выходя на скользкие доски, впервые за день расстегнула левую манжету. При фонаре полоса была на месте, шириной всё в те же три деления.

На сходнях я обернулась: за рекой зажгли огни, и один горел в третьем доме от причала, за шторой из небелёного полотна. Лодочник сказал, что за простой берёт, и я пошла в город.

Глава 7. Уплачено городу

Тетрадь Веты я переписала в конторе к полудню седьмого дня. В ней было три года, по строке на неделю: пятна на руках, суставы, кашель Рагны. Вета помнила каждое ухудшение. Последние записи были короче первых; иногда неделя оставалась пустой, и я сохраняла пропуск, не дорисовывая удобного ряда. Я дважды начинала выписку заново: сперва оставила только числа и увидела, что опять сделала из человека сводку. Копия легла в портфель, тетрадь в ящик под ключ. Ключ я повесила на шнурок под воротник, где он скоро нагрелся и перестал о себе напоминать, и поехала на кладбище при старой стене.

Тибо колол у сарая растопку. Полено он ставил на колоду, смотрел на него так, будто договаривался, и разваливал одним ударом на две равные части, а потом каждую ещё на две. Щепа ложилась ровно, как цифры в хорошей ведомости.

— Сегодня возьму караульную книгу за четыре года, — сказала я. — Нужно всё, включая поля.

Он поставил следующее полено.

— Она на столе.

— И останется там?

Он посмотрел на меня поверх полена.

— Останется.

Я могла читать в любое время: это мы внесли в подряд. Он не предлагал пересмотреть условие, а я всё равно проверила. Топор опустился. До вечера я разложила выписки по годам и переписала на отдельный лист номера полученных в Палате записей. Вчерашний день провела за рекой. Обещанный разговор о семейном столбце откладывать дальше не собиралась.

* * *

Караульня стояла у ворот, низкая, в одно окно, с печью, которую топили от сырости, а не для тепла. Когда я села читать, печь уже гудела, и от неё пахло мокрой берёзой. На столе у окна лежала книга. Рядом горели две свечи, третья, целая, стояла на блюдце. Свечи он поставил слева от книги, где моя рука не закрывала бы свет. Я подвинула одну чуть дальше: кожа на запястье тянула после щётки, и жар я чувствовала сильнее обычного.

Из-под переплёта торчала полоска бумаги. Я открыла по ней и попала на первый день после Поворота года, три года назад. Он выбрал год первой записи о смерти. Меня интересовал и предыдущий, но закладку я оставила: мог заметить в книге то, чего я ещё не знала.

— Не выносить, — сказал Тибо от двери. — Не править.

— Я не правлю чужих книг. Я их читаю.

Он кивнул, снял с гвоздя фонарь и ушёл в обход. Дверь прикрыл не до конца, оставил щель в ладонь, и из неё тянуло холодом по щиколоткам.

Книга была большая, в досках, обтянутых кожей. Медные уголки стёрлись до красного. Ранний пергамент держался жёстко, поздние бумажные тетради мягко распадались под рукой. Одну из них меняли: старые отверстия от нитки остались рядом с новыми. На корешке лежала тканевая полоска, чтобы листы не перетирались о кожу. Я положила на неё ладонь, придерживая тяжёлый том.

Четыре группы почерков, которые я различила в первый вечер, при хорошем свете распадались на отдельные руки. У преемников буквы оставались прежними, а цифры менялись. Крупные завитки на ранних листах, острые наклонные строки, круглая, почти детская пропись. На заменённых страницах стояло мелко: «С ветхого листа, сверено». Я отмечала такие места на отдельном клочке: с копии нельзя требовать того же, что с подлинника. Последние шестнадцать лет шли рукой Тибо. В домашней книге он писал без наклона, размеренно, как в оставленной Вете статье.

За последние четыре года промежутки между строками стали теснее. Он давил на перо, и в косом свете на обороте поднимался рельеф букв. В одном месте бумага прорвалась на нижнем конце цифры; сверху лежала узкая подклейка. Я повернула страницу за целый угол.

Граф было шесть: число, обход, участок и ряд, имя, кем принесён, отметка. В Палате их было бы на три больше и на две подписи. Здесь подпись стояла одна, внизу каждого месяца, и месяц был не тот.

Книга считала год от Поворота. Палата вела общий городской счёт; здесь первый месяц начинался осенью, и число без названия месяца легко уводило на соседний год. Я нашла на обоих листах одну и ту же починку ограды, приложила к ней дату из квитанции и только после этого разлиновала бумагу для сверки. Ошибиться на год, считая чужие дни, мне не хотелось.

Потом пошло легче, строка за строкой, день за днём. «Обход. Тихо». «Обход. Тихо. Ограда у восьмого ряда». «Обход. Тихо». Он писал каждый день, без пропусков, даже в те ночи, когда, по моей прикидке, лил дождь. В одной такой строке чернила расплылись, и строку всё равно дописали до конца. Мне это понравилось больше, чем хотелось бы. Человек, который пишет «тихо» под дождём, не пропустит и шума. Правда, доказывало это только одно: смотритель аккуратен. Это я знала и без книги.

На полях старые смотрители вели свои столбцы. Тот, что с кляксами, считал за месяц принятых и выбывших. Другой ставил против каждого погребения сумму пошлины и сводил её внизу листа, ошибаясь на медяк, и за много лет эту ошибку никто не исправил. Я её нашла и тоже не исправила: книга не моя.