Прошелестел любопытный шепот.
— О моей дочери. — Морвен кивнул туда, где в конце стола, как обычно, чуть в стороне от всех, сидела Аврора. Она подняла голову: ее назвали по имени посреди тихой улицы, и лицо на миг стало растерянным. — За эту неделю она сделала то, чего я не ожидал. Она зажгла огонь без жертвы и без просьбы. Не моим языком и не моими словами. Языком, которого я не знаю, и силой, о которой я ничего не могу сказать. Она находит в себе то, что не передается и не изучается. Я горжусь этим, и мне не стыдно в этом признаться.
За столом наступила тишина, а потом кто-то хлопнул ладонью по столу, и вслед за ним хлопнуло еще несколько. Гаспар смотрел на Аврору широко раскрытыми глазами. Ренье присвистнул.
— Я бы тоже зажигал огонь без просьбы, — сказал он вполголоса, — если бы знал, как.
— Ренье, — продолжил лорд, — ты показывал нам кровавые путы. Ту самую магию, которая в церкви скрутила троих мародеров. Я хотел бы, чтобы ты научил Аврору.
Ренье перестал жевать.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Отец, ее же вы учите. А я… Мне, честное слово, очень не хочется резать запястье. После того раза оно неделю чесалось.
— Режь ладонь.
— Ладонь болит.
— Режь где хочешь, — мягко сказал Морвен. — Но режь.
Ренье вздохнул так тяжело, что стол, до этого глухо гудевший, невольно рассмеялся. Он отодвинул тарелку, вытер руки о рубаху, достал из-за пояса кинжал и осмотрел его без всякой любви.
— Гаспар, — сказал он. — Поднимайся.
— Опять я?
— У тебя характер подходящий. Все равно застрянешь.
Гаспар, ворча, встал и вышел на середину залы. Клан подался вперед, освобождая место. Аврора поднялась и подошла, делая вид, что ей все равно, хотя пальцы, как заметил кто-то из сидевших рядом, слегка дрожали.
— Смотри, — сказал Ренье. — Это просто. Режешь, — он чиркнул лезвием по ладони, и на коже выступила тонкая алая линия, — произносишь слова, — он сказал три коротких фразы, жестких, с таким количеством согласных, что Аврора узнала язык отца, — и направляешь. Не то чтобы целишься: скорее, ждешь, пока кровь сама выберет, куда ей нужно.
Кровь на его ладони шевельнулась, вытянулась тонкой красной нитью и метнулась к Гаспару. На секунду она повисла в воздухе, а потом обвилась вокруг его запястий и щиколоток, превратившись в тугие красные ленты. Гаспар крякнул и переступил, но ленты держали. Он стоял, обмотанный лентами, и всем видом показывал, что ему очень хочется, чтобы это закончилось.
— Чтобы снять, — добавил Ренье, — достаточно сказать пару слов. Вот так. — Два коротких слога, и красные ленты, не дрогнув, просто перестали быть, осыпавшись на пол алой пылью. Гаспар размял кисти.
— Красиво, — сказал он. — Но мы можем больше не показывать это на мне?
— Ты слышал? — Ренье повернулся к Авроре. — Три фразы и пара слов, чтобы снять. Попробуешь?
Аврора кивнула. Она достала свой ножичек, сделала на левой ладони короткий надрез, как привыкла, чтобы не думать об этом, и повторила слова. Раз. Другой. Они были не такими, как заклинание для зачарования одежды: короче, злее, с неровным ритмом, в котором слышалось что-то охотничье. Она произнесла их не так, как отец, не торжественно и не тихо, а так, как научилась говорить с тем, что отвечает: ровно, без нажима, без надежды и без угрозы.
Кровь на ее ладони дрогнула.
Это не было похоже на то, что показывал Ренье. Нить, потянувшаяся к Гаспару, оказалась не красной лентой, а чем-то более тяжелым и плотным. Она вытянулась в воздухе, заструилась, на лету наращивая звенья, и когда коснулась Гаспара, это была уже не лента, а цепь: багровая, тусклая, словно выкованная из запекшейся крови, и на каждом звене у нее торчал острый шип. Цепь обвила Гаспара от плеч до колен, и он, заметив, что в тело вонзились шипы, издал звук, который никогда прежде не издавал.
— Ай. Ай-ай. Больно!
— Первая попытка, — тихо сказал кто-то.
— У меня на такие путы ушло полгода, — произнес Ренье. Он стоял с кинжалом в руке, и лицо у него вытянулось: полгода труда только что превратились в анекдот. — Полгода. Каждую ночь. Я до сих пор не умею делать их с шипами.
— Я не знаю, как это вышло, — призналась Аврора.
— Сними, — простонал Гаспар. — Прошу вас.
Аврора произнесла два слова. Цепь рассыпалась так же легко, как ленты Ренье: на звенья, на пыль, на густую красноватую взвесь, которая медленно осела на плитах. Гаспар поспешно ощупал себя, нашел десяток мелких ранок, которые уже затягивались, и посмотрел на принцессу с таким уважением, на какое только способен человек с продырявленными боками.
— Красиво, — выдавил он наконец. — Только в следующий раз без меня.
Стол грянул. Люди хлопали, стучали ладонями, кто-то выкрикнул «за принцессу», и бокалы поднялись один за другим. Аврора стояла посреди залы, ощущая странное, непривычное тепло, как будто в груди зажегся маленький огонек, не голубой и не белый, а обыкновенный, человеческий.
Но под этим теплом, чуть глубже, шевелился вопрос.
— Отец, — сказала она, когда шум немного улегся. — Можно ли использовать при этом не свою кровь? Чужую?
Лорд Морвен, до этого сидевший расслабленно, чуть выпрямился. Лицо его, обычно непроницаемое, на секунду смягчилось, и в нем мелькнуло то, что слишком редко проскальзывало на людях: удовлетворение.
— Можно, — сказал он. — Об этом я расскажу позднее. Но тебе повезло: вопрос, который ты задала, обычно приходит человеку лишь через несколько лет.
— А мне? — тут же вклинился Ренье. — Мне тоже можно чужую кровь? Тогда мне больше не придется…
— Тебе, когда научишь себя не жалеть собственной, — ответил Морвен. — Тогда, Ренье, и поговорим.
Стол расхохотался. Ренье, красный, смущенный, но, как ни странно, довольный, махнул рукой и вернулся к оленине.
Пир продолжался. Подавали еще, пили еще, но разговор, до сих пор шедший кругами, как это бывает у людей, которые слишком давно друг друга знают, обрел вдруг новую точку, и все то и дело косились на Аврору. Она сидела на своем обычном месте, чуть в стороне, и ела печеное яблоко, будто ничего не происходило.
— Аврора, — позвал Морвен, и она подняла глаза. — Покажи огненный снаряд.
Это был не вопрос. Но она кивнула без возражений и встала.
Вышли во двор. Ночь стояла безветренная, прозрачная, с большой холодной луной, и факелы, вынесенные слугами, бросали на плиты дрожащие красные пятна. В углу двора, у стены, стояло чучело, набитое соломой, на котором когда-то, судя по следам, упражнялись в обращении с мечом. Теперь оно служило мишенью для чего придется. Клан выстроился вдоль стены. Морвен остановился чуть поодаль, заложив руки за спину.
Аврора вышла вперед. Она не стала ни закрывать глаза, ни торжественно поднимать руку. Просто встала лицом к чучелу, сложила пальцы чашей, как складывала их в своей комнате, и произнесла слова.
Над ладонью вспыхнул голубой огонь. Не такой, как в первый раз, не тихая искра, а плотный комок, сжимавшийся и расширявшийся, как живое сердце. Она подержала его мгновение, давая себе почувствовать вес, а потом коротко взмахнула рукой.
Огненный снаряд сорвался с ладони и пронесся через двор длинной синей полосой, оставляя в воздухе дрожащий след. Он ударил в чучело с глухим, коротким хлопком. Солома вспыхнула сразу вся, сухо и яростно, и столб голубого огня поднялся над стеной на полтора человеческих роста. Потом он опал, и на месте чучела осталась только почерневшая жердь, из которой, скручиваясь, лениво поднимался серый дым.
В тишине слышно было, как где-то в крепости скрипнула дверь.
— Ну вот, — сказал наконец Ренье, и в голосе его не было ни ехидства, ни зависти: только чистое, растерянное восхищение. — Вот это да.
Гаспар молча, без слов, смотрел на опаленную жердь. Клан зашумел, захлопал, кто-то закричал что-то неразборчивое. Лорд Морвен, не меняя позы, склонил голову в коротком кивке, и это движение, при всей своей сдержанности, значило больше, чем любые слова.
Аврора опустила руку. Огня на ладони уже не было, но она еще несколько секунд чувствовала его тепло, и тепло это было приятным. Она не умела принимать похвалу и потому смотрела не на людей, а на дымящуюся жердь. Но на лице ее, там, где обычно царила невозмутимость, на мгновение дрогнул уголок рта.
Когда пир закончился и клан начал расходиться, лорд Морвен остановил их негромким:
— Одну минуту.
Все замерли. Он стоял в дверях, и свет факелов за его спиной делал его фигуру почти черной.
— Вы выбрали, куда ехать, — сказал он. — Тойн и юг, как я понимаю, обсудили досыта. Решение мое такое: за партией рабов я поеду сам.
В этот раз шепот прошел по клану отчетливо, на несколько голосов сразу. Гаспар поднял брови, Ренье открыл рот, но не издал ни звука.
— Сам?
— Сам, — подтвердил Морвен. — Сначала в Тойн, потом на юг, сколько понадобится. Вернусь недели через три. На это время в крепости за старшего останется Гаспар, как всегда. Аврора, — он повернулся к дочери, — продолжай. Ты на хорошем пути.
— Да, Отец, — сказала она.
Он коротко кивнул, повернулся и вышел. Следом за ним, один за другим, стали выходить остальные, переговариваясь вполголоса, и во дворе, у обгоревшей жерди, на плитах, осталось всего несколько человек.
— Три недели, — пробормотал Гаспар. — Странно. Он никогда сам не ездил.
— Времена меняются, — философски ответил Ренье. — Принцесса зажигает огонь, Отец едет за рабами. Что дальше?
Гаспар хотел что-то сказать, но передумал, и они оба, не сговариваясь, посмотрели на Аврору. Она стояла у стены, чуть в стороне, и смотрела на луну так внимательно, словно собиралась запомнить ее на всю жизнь.
Глава 9
Карета стояла у ворот Управы с самого рассвета, кучер Бруно дремал на козлах, а пятая корзина, водруженная на крышу, кренилась так, будто прислушивалась к разговору внутри здания. Разговор шел в комнате без окон, и судья Тренн, впервые за эти недели, говорил не для себя.
Он стоял у карты, сняв ее со стены и разложив на столе, придавив углы чернильницей, двумя книгами и рукоятью паладинского меча, которую Лотар после короткого колебания позволил использовать в качестве груза. Менсфельд сидел на ящике, Аврелия на единственном стуле, паладин стоял у двери, по привычке, которую не переломишь: так, чтобы видеть и всех в комнате, и коридор.
— Прежде чем мы поедем, — сказал судья, — я хочу, чтобы все вы знали, с чем мы имеем дело. Не по слухам и не по моим пометкам на полях, а по порядку. Если в дороге с кем-то из нас что-нибудь случится, остальные должны понимать дело так же хорошо, как я.
— Обнадеживающее начало, — пробормотал Менсфельд.
— Это не начало, друг мой, это предосторожность. — Тренн оперся ладонями о край стола. — Итак. За последний год в Тойне и его окрестностях найдено сорок три мертвых ребенка. Возраст от четырех до девяти лет. Мальчики и девочки, примерно поровну. Бедные семьи и богатые, город и деревня. Сначала каждое такое дело велось как отдельное: где-то записывали «умер от неизвестной хвори», где-то и вовсе не записывали. Связать их в одно позволило одно обстоятельство: все дети были найдены иссушенными.
Аврелия чуть заметно поморщилась на этом слове. Лотар не пошевелился.
— Что это значит, — продолжил судья, — нам объяснил господин инквизитор. Кожа сухая, как пергамент. Тела весят меньше, чем должны. Крови в них не меньше, чем положено, а вот того, что делает человека живым, нет совсем. Освященная свеча гаснет у тела. Все это указывает на магию, и, насколько можно судить, на одну и ту же. Пока я исхожу из того, что убийца один.
— Почему один? — спросила Аврелия.
— Потому что у всех сорока трех одинаковый почерк, госпожа. Это первое, что мы знаем наверняка. — Он стал загибать пальцы. — На обеих руках у каждого ребенка мелкие порезы, неглубокие, почти параллельные, нанесенные очень острым и очень маленьким лезвием. Ни один порез не смертелен. Кровь вокруг них почти полностью убрана. Тела всякий раз находят дома, в собственных постелях, а не в лесу, не в канаве и не в колодце. Родители в ту ночь ничего не слышат. Собаки не лают. Задвижка в окне, по крайней мере в одном случае, оставалась закрытой изнутри. И в том же случае девочка за два дня до смерти говорила, что с крыши напротив на нее смотрит «грустная тетя».
— Тетя, — повторил Лотар, и в одном этом слове было что-то такое, отчего Аврелия на него обернулась.
— Тетя, — подтвердил судья. — Ребенок мог ошибиться. Но крышу, на которой она сидела, я изучил, и попасть на нее без магии нельзя. Господин инквизитор, руководствуясь своей бритвой, полагает, что убийца летает. Я пока не возражаю, но и не соглашаюсь.
— Это называется научной осторожностью, — заметил Менсфельд.
— Это называется не делать выводов раньше времени. Теперь о том, чего мы не знаем. — Тренн загнул другую руку. — Мы не знаем, кто это. Мы не знаем, как он попадает в запертые комнаты. Мы не знаем, зачем ему дети, если он не пьет их кровь, и зачем он возвращает тела, если мог бы их спрятать. Последнее, на мой взгляд, самое важное. Тот, кто прячет, боится. Тот, кто возвращает, хочет, чтобы его работу видели. Или хочет, чтобы помнили. Разница пока ускользает от меня. И наконец, — он провел пальцем по карте, — мы не знаем, почему за все время ни один ребенок не умер вот здесь.
Палец остановился на сером пятне в северо-западном углу. Пятно было чистым, если не считать одной-единственной бумажной бирки посередине, той, что судья сам туда воткнул: «Серый Предел».
— Земли лорда Морвена, — сказала Аврелия. — Дядя о нем говорил. Он дружен с советом, но редко бывает в городе.
— Возможно, у лорда очень хорошая стража. Возможно, в горах дети здоровее. Возможно, убийца боится его, или почитает, или сам живет где-то рядом и не хочет пачкать собственный порог. — Судья выпрямился. — Я не знаю. Именно поэтому мы едем.
— Прямо в крепость? — спросил Лотар.
— Нет. — Тренн покачал головой. — Если мы явимся прямо к лорду, мы скажем ему все, что знаем, раньше, чем узнаем что-нибудь сами. Мы поедем по Пределу. Посмотрим на деревни, на города, поговорим с людьми, которые ничего не скрывают просто потому, что не знают, что скрывать. А уж потом, когда у нас будет что спросить, постучим в ворота.
Он снова склонился над картой и повел пальцем по дороге, которая выходила из западных ворот Тойна и тянулась к северо-западу.
— Маршрут такой. Из города мы выезжаем на запад, потом сворачиваем к северу. К вечеру завтрашнего дня будем в Кроненталь, это день пути. Там переночуем. — Он поднял глаза на Лотара.
Паладин помедлил.
— Там живет моя сестра, — сказал он ровно. — Если позволите, я зайду к ней. Ненадолго.
— Для этого я и выбрал Кроненталь, — ответил судья, и Лотар, ничего не сказав, кивнул.
— Оттуда еще два дня до границы Предела, по старому тракту. Затем горы. Первым на нашем пути будет Граубах, город ткачей и кожевников, в одном дне за границей. В Граубахе пробудем день. Дальше деревни: Эльбах и Ротенмюле, они лежат близко друг к другу, на эти две уйдет полтора дня, считая расспросы. От Ротенмюле горная дорога ведет к Эльдсбергу, это день. В Эльдсберге хранятся городские амбары и, что для нас важнее, городские книги. Там тоже задержимся на день. И наконец Верхний Штайн, последняя деревня перед крепостью, и полдня подъема по серпантину до ворот лорда.
— Штайнвальд? — спросил Менсфельд, который успел за эти недели выучить карту не хуже судьи. — Он тоже в Пределе.
— Штайнвальд горняцкий и лежит севернее, у самого перевала. Он нам не по пути. Если понадобится, заедем на обратной дороге.
— А сколько всего? — Аврелия наклонилась над картой, и золотые волосы упали ей на плечо. — В днях, я имею в виду.
Судья ответил не сразу. Было видно, что он считал это не один раз.
— Если ехать прямо, никуда не сворачивая, от Тойна до крепости около двухсот тридцати верст. По равнине наша карета будет делать верст сорок в день, в горах вдвое меньше, если не меньше. Получается дней семь, при хорошей погоде. С нашими остановками, со всеми деревнями и городами, выйдет одиннадцать, может двенадцать.
Признаюсь, когда я впервые сложил эти цифры, меня позабавило, что одна наша знакомая, будь на то ее желание, пролетела бы это расстояние дымом меньше чем за час. Но желание у нее появлялось редко: обычно она плыла по небу неторопливо, как плывут облака, которым некуда деваться. Впрочем, в комнате без окон об этом никто не знал, и в карете с мягкими рессорами о такой скорости можно было разве что мечтать.
— Двенадцать дней, — повторил Менсфельд и посмотрел на свою рясу, словно уже примерял на нее двенадцать слоев пыли. — Хорошо. Я знал, на что подписывался.
— Вы не подписывались, — сказал Тренн. — Вы сами пришли.
— Это одно и то же, когда речь идет о вас.
Аврелия вдруг выпрямилась, как будто что-то вспомнила, и посмотрела на судью с видом совершенно невинным.
— Судья. Прежде чем мы тронемся, могу я попросить вас придержать коней?
— Буквально?
— Почти буквально. У меня в городе остались дела. Совсем небольшие. Я обязана закончить их, прежде чем уеду на две недели.
Тренн посмотрел на нее долгим взглядом, а потом на Менсфельда, и Менсфельд, разумеется, тут же сказал, что это совершенно разумно.
— Хорошо, — сказал судья. — Встречаемся здесь, у Управы, к третьему колоколу. Успеете?
— Успею, — ответила Аврелия, уже стоя у двери. — Я быстрая. Вы видели.
Мастер Ансельм Рэйф встретил ее так, будто она вернулась из долгого путешествия, а не отсутствовала пять дней.
— Готово! — объявил он прямо с порога, без приветствия, и, схватив ее за руку, потащил вверх по лестнице, в студию под крышей, так, что она едва успевала подобрать подол. — Вчера, к вечеру, на последнем свете. Я не спал. Я говорю вам, я не спал, я сидел и смотрел, и я до сих пор не понимаю, как это получилось. Вы должны это увидеть. Вы обязаны!
Портрет стоял на мольберте, повернутый к окну, и на нем больше не было пустот. Полотно было завешено тонкой тканью, и Ансельм, остановившись перед ним, выдержал паузу, которой позавидовал бы любой проповедник, прежде чем сорвать покрывало.
Аврелия посмотрела.
На полотне сидела эльфийка в малахитовом платье, вполоборота к окну, и смотрела вдаль с тем выражением, которое Ансельм в день сеанса назвал «почти трагической задумчивостью», а сама Аврелия знала как лицо девушки, которая только что вспомнила о забытом поручении. Золотые волосы, схваченные у висков, мерцали так, будто художник подмешал в краску настоящий металл. Свет из северного окна ложился на скулы и шею, и в этом свете кожа казалась тоньше, чем бывает у живых. Платье переливалось зеленью, и даже на холсте было видно, что оно тяжелое и прохладное. Ансельм сумел сделать то, что удается немногим: он не просто нарисовал красивое лицо, он нарисовал так, что смотрящему хотелось подойти ближе, а потом становилось неловко, что подошел.
Аврелия стояла молча. Художник за ее спиной перестал дышать.
«Какая красотка!» — подумала она и чуть не рассмеялась вслух, настолько неприлично прозвучала эта мысль у нее в голове.
— Ну? — прошептал Ансельм.
— Мастер, — сказала она, и голос у нее, к ее собственному удивлению, слегка дрогнул, — вы нарисовали меня лучше, чем я есть.
— Я нарисовал вас такой, какая вы есть, — с достоинством ответил он. — Просто вы этого не видите. Никто не видит себя. Для этого и существуют художники.
Она провела у портрета еще несколько минут, рассматривая то складку на рукаве, то отражение окна в зрачке, которого не заметила бы, если бы не наклонилась. Потом сказала художнику, что уезжает, и попросила не продавать портрет никому, пока она не вернется. Ансельм пообещал. Он был в таком восторге, что пообещал бы что угодно.
Следующий ее визит был совсем в другую сторону, и, признаюсь, когда я впервые проследил за ней туда, то сам поднял бровь. Читатель, вероятно, поднимет тоже.
Дом стоял в Нижнем городе, на одной из тех улочек, где фонари горят и днем, потому что солнца здесь не бывает вовсе. Над дверью висела вывеска без надписи: зеленая лампа из толстого стекла, которая в сумерках, должно быть, давала очень мягкий свет. Знающие люди называли это место «Зеленой лампой», а незнающие, проходя мимо, ускоряли шаг. Это был дом терпимости, говоря проще, бордель, и не из последних: чистый, тихий, с тяжелыми занавесями на окнах и привратником, который выглядел так, словно мог бы при желании поднять карету вместе с кучером.
Привратник открыл перед Аврелией дверь, не задав ни одного вопроса, и склонил голову.
— Госпожа.
Внутри было тепло и тихо. Тяжелые занавеси глушили уличный шум, на полу лежали ковры, в которых нога утопала по щиколотку, а в углу гостиной, на круглом столике, стояла клетка с канарейкой, которая при появлении Аврелии принялась петь так старательно, будто ей за это платили. В этот час дом спал. Здесь, как и везде, где работают по ночам, утро наступало ближе к вечеру.
Хозяйка, госпожа Ортруда, полная женщина лет пятидесяти, с высокой прической и низким голосом, вышла навстречу в халате и обняла Аврелию так, как обнимают не гостью, а свою.
— Уезжаешь, значит, — сказала она. — Мне передали.
— На две недели. Может, на три.
— А с твоими часами как быть?
— Я поговорила с Мирой. Она согласилась. — Аврелия сняла с пояса небольшую связку ключей и протянула хозяйке. — Это от шкафа. Там все расписано, на каждый день. Если что-то будет непонятно, пусть спросит у Лиз.
Из глубины дома выглянули две девушки, потом третья, и через минуту вокруг Аврелии собрался целый кружок: смеялись, тормошили, расспрашивали, правда ли, что она едет с инквизитором, и не страшно ли ей, и правда ли, что у паладина меч, который режет железо. Одна, совсем молоденькая, с веснушками, сунула ей в руку завернутый в платок пирожок «на дорогу» и тут же покраснела.
— Вы там поосторожнее, — сказала хозяйка, когда девушки разбежались. — Горы не Верхний квартал.
— Я знаю.
— И не рассказывай им лишнего.
Аврелия улыбнулась.
— Я расскажу ровно столько, сколько спросят.
— Вот этого я и боюсь, — вздохнула Ортруда. — Ты отвечаешь на все, о чем спрашивают. Это у тебя от дяди.
— От дяди у меня уши, — возразила Аврелия. — Остальное свое.
Канарейка, словно соглашаясь, пропела еще одну трель, и хозяйка, не выдержав, рассмеялась.
Что именно делала Аврелия Аль’Рэ в «Зеленой лампе» и почему племянница главы эльфийского дома имела в ней «свои часы», объяснять я не стану. Не потому, что не знаю, а потому что объяснит она сама, и сделает это лучше: в дороге, когда ее спросят, чем она живет. До тех пор пусть это остается тем, чем остается для привратника, для хозяйки и для девушек, которые тормошили ее у порога: делом, которое никого, кроме нее, не касается.
Судья, инквизитор и паладин, оставшись без своей спутницы и с двумя колоколами свободного времени, приняли решение, которое в подобных обстоятельствах принимают мужчины во всех городах мира: пошли в таверну.
Выбрал ее Менсфельд, и выбрал не случайно. «Огненный бочонок», что у самого порта, славился на весь Тойн одной вещью, о которой знал каждый моряк: вечным огнем. Много лет назад хозяину заведения, некоему Готлибу, продал этот огонь заезжий маг, проигравший ему в кости больше, чем мог заплатить. Огонь горел в очаге без дров, без угля, ровным рыжим пламенем, не дымил, не гас и не требовал ничего, кроме того, чтобы на него смотрели. Готлиб гордился им больше, чем собственными детьми, и, по уверениям завсегдатаев, разговаривал с ним по вечерам.
— Это нужно увидеть, — сказал Менсфельд, когда они вошли. — Я слышал о нем еще в столице.
Таверна была полна. Над столами стоял ровный гул голосов, кружки липли к доскам, а у стойки толпились матросы в том состоянии, какое бывает в портовых заведениях к полудню: уже проснулись, но еще не решили, стоит ли трезветь. Свободный стол нашелся у самого очага, и Готлиб, рыжий, с бородой лопатой, лично проводил к нему гостей, прослышав, что среди них есть инквизитор.