— И что изменилось? — спросил он.
— Изменилось то, что мы больше не живем в замкнутых домах, — ответила Аврелия. — В таких городах, как Тойн, нельзя не соприкасаться. Ты выходишь на улицу и встречаешь людей, у которых есть боги. И они не просто есть, они живые: к ним обращаются, им приносят хлеб и воск, перед ними зажигают огонь. Сначала мы смотрели со стороны. Потом кто-то из молодых пошел на праздник из любопытства. Потом на второй. Потом оказалось, что слова, которые произносят люди у огня, можно повторять, и что от повторения на душе делается… не знаю, как сказать. Теплее. Не легче и не светлее, а теплее.
— Вы сами были?
Аврелия на мгновение остановилась. Потом посмотрела на него прямо, и в медовых глазах мелькнуло что-то совсем юное, испуганное и счастливое одновременно.
— На прошлой неделе. На празднике огня, у вас в храме. Мне дали свечу. Незнакомая женщина, она даже не спросила, кто я. Просто сказала: «Держи, деточка, и зажги». — Девушка улыбнулась, и улыбка ее оказалась неожиданно беззащитной. — Я стояла со свечой в руках и пыталась не расплакаться. Пятьдесят лет жизни, господин инквизитор, и это было первое, что я сделала в этом роде. Я вся горела. Это было так волнительно и так увлекательно, что мне хотелось одновременно убежать и остаться.
Они пошли дальше. Менсфельд не нашелся, что сказать, и молчал, и молчание это было, кажется, лучшим ответом. Над аллеей зажглись первые фонари, и пятна света легли на дорожку, как оброненные монеты.
— Я хочу вас спросить, — продолжила Аврелия после паузы, — и прошу ответить честно, а не так, как вы отвечаете на допросах. Как Церковь относится к тому, что мы приходим? Эльфы, которые участвуют в ваших обрядах. Которые зажигают свечи, повторяют слова, которые, может быть, нам не предназначены. Это допустимо? Или нас считают самозванцами?
Инквизитор не сразу ответил. Он понимал, что от этого ответа зависит нечто большее, чем вежливость. И еще он понимал, что ответ у него есть: не тот, что он дал бы десять лет назад, и даже не тот, что дал бы вчера.
— Я не могу говорить за всю Церковь, — начал он, — и тем более за здешнюю Мать, которая человек строгих взглядов. Но в столице, в Мерендоле, это уже не вопрос. Там ваши соплеменники ходят в храмы с каждым днем все чаще, и никто не оборачивается им вслед. Церковь последние годы все больше вплетает в канон мысль, что не нужно жестко противопоставлять людских и не-людских божеств. Есть такая формула, ее пока не записывают нигде, но произносят: «Божество принадлежит тому, кто к нему обращается; кто его почитает». И не имеет значения, человек это, эльф, гном, орк, гоблин или кто бы то ни было еще. Важно, что он обращается. Здешняя Мать, к слову, говорит, что цель любого обращения — помощь людям. В столице уже все чаще говорят «живым». Думаю, и здесь со временем привыкнут.
— А раньше?
— Десять лет назад Церковь настаивала бы на другом. Сказала бы, что божества людей принадлежат людям, и что не-людям там делать нечего. — Менсфельд развел руками. — Я не стал бы называть это правильным или неправильным. Я лишь свидетельствую, что мир меняется, а вместе с ним меняются и те, кто пытается объяснить этот мир. Время смутное. Но смутные времена, как правило, бывают самыми живыми.
— А вы сами? — спросила Аврелия. — Что вы об этом думаете, не как инквизитор, а как человек?
— Я инквизитор, — сказал Менсфельд. — Мое дело следить, чтобы тенденция не стала ересью, а ересь не стала запретом.
— Это не ответ.
— Это самый честный, какой у меня есть, — признался он. — Но я начинаю подозревать, что он устаревает.
Аврелия остановилась. Она стояла посреди аллеи, в пятне фонарного света, и золотые волосы вспыхнули, как вспыхивает металл, когда его бросают в огонь. Лицо ее было неподвижным. Потом губы дрогнули, и по щекам, прежде чем она успела что-либо сделать, побежали две блестящие дорожки.
— Простите, — сказала она. — Я не хотела.
— Это ничего.
— Вы не представляете… Вы, должно быть, не представляете, как это важно. Я не знала, что так отвечают. Я думала, будет «нельзя». Или «подумаем». А вы… — она не договорила. И, прежде чем Менсфельд успел сообразить, что от него ждут какого-то действия, подалась вперед и обняла его, коротко и крепко, так, как обнимают не потому что принято, а потому что иначе нельзя.
Инквизитор застыл. Руки его остановились где-то на полпути, не решив, на что им сгодиться. От ее волос пахло липовым цветом, лавандой и чем-то неуловимо чужим, чем пахнут только те, кто пришел издалека и надолго.
— Спасибо, — прошептала она ему в плечо. — Вы замечательный. Я скажу об этом дяде.
И отступила. Отпустила. Улыбнулась, на этот раз уже без слез, и, прежде чем он нашелся с ответом, развернулась и пошла прочь, по дорожке, под липами, мимо фонарей. Малахитовое платье мерцало, как вода в сумерках, и становилось все меньше, пока не растворилось в зеленой темноте.
Менсфельд остался один. Он стоял посреди аллеи в вытянутой серой рясе, и руки его по-прежнему были слегка приподняты, как будто их забыли опустить. Потом он спохватился, огляделся, нет ли свидетелей, и убедился, что свидетелей, на его счастье, не было, если не считать липы, которые, как известно, молчат.
— Фредерику я не расскажу, — сказал он вслух. — Ни за что.
Он постоял еще минуту. Потом одернул рясу, привел в порядок лицо и пошел вверх по аллее, медленно, будто что-то обдумывая. На самом деле он ничего не обдумывал. Он просто шел и чувствовал, как под ребрами, там, где у других людей бывает совесть, а у инквизиторов обычно что-то другое, медленно и непривычно теплеет.
Глава 7
Гаспар вернулся первым, под вечер, с севера, и вид у него был такой, будто всю дорогу он спорил с ветром и ветер, похоже, выиграл. Щеки задубели до кирпичного цвета, борода обросла инеем, который не успел растаять даже в теплом коридоре, а левое ухо, обмороженное в перевале и давно зажившее, все равно торчало красным, как будто не верило в собственное исцеление. Ренье въехал во двор через три часа, с юга, и разница между ними была такой разительной, что слуги, помогавшие спешиться, невольно переглядывались. Один выглядел так, словно его вынули из ледника. Другой так, словно его слишком хорошо кормили.
Лорд Морвен принял их в северной башне, где стол, как всегда, был завален свитками, а в камине тлели три полена, которые, судя по всему, никто не собирался подбрасывать. Он выслушал обоих стоя, заложив руки за спину, и по тому, как разошлись на лбу две тонкие морщинки, можно было понять, что рапорты его не слишком удивили.
— Гаспар, ты первый, — сказал он. — Что на севере?
— Север, Отец, — это когда зимой лежишь под сугробом и думаешь, что хуже быть не может. — Гаспар сглотнул, словно подбирал слова, которые согласились бы идти в порядке. — Я проехал три города. Нордвик, Бергхайм и Зальцфурт. Рабов там почти нет, а те, что есть, никому не нужны. В Бергхайме рынок собирается раз в месяц: пять лотов, из них два старика, один калека и двое с кашлем. Цены кусаются, потому что товара мало, но и покупателей мало, потому что денег еще меньше. Хозяева нанимают людей на сезон, а на зиму отпускают: рабов нечем кормить.
— Это общая картина или частные случаи?
— Общая. На севере каждый рот на счету. Рабство тут переживает не лучшие дни, как сказал мне один торговец, и добавил, что сам подумывает заняться солью. — Гаспар помолчал. — Так что для нас там ничего нет, Отец. Никакого товара.
— Отсутствие товара, — сказал Морвен, — тоже сведения.
— Я помню. Вы это говорили.
— Он повторял это каждую ночь в пути, — вставил Ренье. — Не вслух, но у него лицо такое.
— Дойдем и до тебя, — спокойно сказал лорд. — Но сначала.
Читателю, которого могло удивить, как Гаспар за такой срок обернулся до северных городов, стоит напомнить кое-что о здешней земле. Север королевства, где стоит крепость Морвена, изрезан горными хребтами так густо, что на карте он напоминает смятый лист: гребни идут один за другим, и пройти сквозь них можно лишь в немногих местах. Таких мест на всю округу три, и лучший из них, перевал под названием Кривой Зуб, лежит в получасе езды от стен самой крепости. Гаспар поехал именно этим путем. Без него пришлось бы три недели огибать хребты по долинам, у границы, где в военное время опасно и скучно.
Вот почему лорд Морвен значит больше, чем значит просто крупный феодал. Любой обоз, любой гонец, любой отряд, идущий на север или оттуда, проходит под его стенами и, как правило, с его ведома. Он не берет пошлин, чего не позволил бы ему король, но и не нуждается в них: достаточно того, что его знают. Север и юг королевства разделены не расстоянием, а ключом, и ключ этот давно висит у него на поясе. В Серый Предел не заходят случайно.
— Теперь ты, — сказал Морвен.
Ренье оживился. Он вообще оживлялся легко, как оживляется всякий, кому позволили говорить после долгого ожидания.
— Юг, Отец, вам понравится. Там тепло, дешево и не спрашивают лишнего. Я объехал четыре города, и рынок везде есть: людей много, цены на треть ниже, чем в Тойне, и товар лучше, потому что беженцы с запада идут в основном туда. Одна беда. — Он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Эльфы.
— Продают?
— Открыто. Закон, о котором вы говорили, до юга еще не дошел, а если дошел, то только слухом. Я видел лот из трех: красивые, ухоженные, с бумагами, цена вдвое против человеческой. Торговцы говорят, мол, когда придет закон, тогда и посмотрим. Один даже подмигнул, что, мол, пока не пришел, надо успеть.
— Эльфов не брать, — сказал Морвен.
— Я и не собирался. — Ренье поморщился. — Они дорогие и дерзкие. Один мне в глаза сказал, что я воспитан хуже, чем он.
— Он был прав?
— Он был эльф. Они всегда правы, пока им не заплатишь.
Лорд едва заметно усмехнулся и подошел к столу. Некоторое время он молча перекладывал свитки, как раскладывают колоду карт перед тем, как раздавать. Потом сказал:
— Значит, для крупных партий Тойн, для мелких юг, и севера нет. Хорошо. Этого достаточно. Через неделю я объявлю решение. Отдыхайте.
Они уже направлялись к двери, когда Гаспар вдруг остановился, обернулся, и стало видно, что в нем зреет то, что обычно зреет у него в самый неподходящий момент.
— Отец. Я думал о вашем ответе про войну. Всю дорогу.
— И к чему пришел?
— Север — это пустые дворы, — сказал Гаспар медленно. — Юг — переполненные рынки. Война одна, а лица у нее разные, куда ни придешь. И я все пытался понять, какое из них настоящее.
— Все, — сказал Морвен. — И ни одно. Вот это тебе и придется носить в голове, Гаспар.
Ренье вздохнул, уже за дверью, и вполголоса сказал, что надо бы остановить его, прежде чем он начнет думать про зиму.
— Где принцесса? — спросил Гаспар, когда они вышли в коридор.
— Занята, — ответил Ренье. — Слуги говорят, из ее башни третий день доносится странное. Не крики, нет. Скорее как будто кто-то очень старательно что-то выговаривает. По слогам.
— Это ее дело.
— Все, что Гаспар не понимает, он считает чужим делом, — заметил Ренье, и на этот раз Гаспар не нашелся, что ответить.
Утром у ворот крепости собралась небольшая толпа, причем такая, какой не бывает, когда приходят с хорошими новостями. Шли без шума, держа шапки в руках, и в самом этом молчании чувствовался возраст людей, давно привыкших говорить меньше, чем думают.
Старшины из ближайших деревень приходили к лорду каждый год: перед жатвой с поклоном, после жатвы с отчетом. Сегодня был не тот случай. Трое пожилых мужчин в серых холщовых куртках вошли в приемную залу, остановились у порога и замерли, не решаясь пройти дальше по каменному полу, начищенному до блеска, ради которого кто-то, по-видимому, трудился с рассвета.
Приемная зала лорда Морвена была из тех мест, где легко чувствовать себя маленьким. Высокие стрельчатые окна, пропускавшие свет сверху, отчего он падал на пол длинными стеблями; простое кресло на возвышении без единой позолоты; на стене ничего, кроме выцветшего знамени, и по правую руку от кресла, за широким столом, управляющий Эберт, сухой человек с ровным пробором, перебиравший счетные книги. Лорд сидел, чуть склонив голову, и казалось, что он думает о чем-то своем, хотя на самом деле он слушал.
— Говорите, — сказал он.
Заговорил старший, Гюнтер из Эльбаха, человек лет шестидесяти, у которого руки были такими же серыми, как куртка, и такими же прочными.
— Милостивый господин. Мы к вам не за добром, а с бедой. Урожай нынче не удался. Ржа на колосе пошла еще в начале лета, а в сентябре ударил ранний заморозок. С поля сняли хорошо если треть против обычного. В Эльбахе, в Ротенмюле, в Верхнем Штайне то же самое. Мы подсчитали, господин, и выходит, что до весны не дотянем, если не придет помощь.
— Вы просите отсрочки оброка?
— Мы просим войти в наше положение, — сказал второй старшина, Освальд из Ротенмюле, помоложе и поживее. — Оброк, конечно, мы платили всегда, и в этом году платить будем, но тогда на зиму не останется ничего. Дети, господин. Стариков мы еще как-нибудь прокормим, а детей…
— О детях я знаю, — сказал Морвен.
Помолчали. Гюнтер, не поднимая глаз, очертил на груди знак расходящегося пламени, и этот жест сказал больше, чем слова.
— Из-за гор слухи нехорошие, — произнес он тихо. — Говорят, в других краях с детьми беда. А у нас, слава богам, ничего. Спокойно. Только вот хлеба нет.
Лорд поднял глаза. Это был один из тех взглядов, о которых потом говорят, что он длился всего мгновение, хотя те, кто был рядом, помнят его как нечто более долгое.
— Спокойно, — повторил он. — Это дорогого стоит. Эберт.
Управляющий раскрыл книгу.
— Вот что я скажу, — продолжил лорд. — Оброк в этом году берется вполовину. Недостающее покрою из своих амбаров, потому что хозяин, который взыскивает с голодных, скоро остается хозяином пустых полей. Но этого недостаточно, и я не стану делать вид, что достаточно. Эти времена нелегкие, и города должны поддержать деревни. Для того мы с ними и живем рядом: деревня кормит город, а город в беде отдает долги. Я написал в три совета. Эльдсберг, Граубах и Штайнвальд помогут деревням, расположенным в их округе. Эберт, прочти.
Управляющий кашлянул и стал читать ровным голосом, каким читают то, что давно известно и было решено заранее.
— Эльдсберг, где в амбарах городского совета лежит запас на два года, откроет склады: рожь будет выдана деревням в долг, без роста, с возвратом натурой после следующего урожая. Выдача по числу ртов, по списку, что составят старшины. Граубах, город ткачей и кожевников, примет на зиму работников из деревень: починка стен, дорог, уборка снега. Платить будут хлебом и зерном, а не деньгами, потому что с деньгами зимой, как известно, делать нечего. Штайнвальд, город горняков, отпустит железо в долг для плугов и борон: весной пахать будет нечем, если не починить. Кроме того, мельницы всех трех городов первые два месяца будут молоть крестьянское зерно без платы за помол.
Старшины слушали, не двигаясь. На лице Освальда медленно проступало то, что трудно было назвать облегчением, потому что слишком редко оно бывает у таких людей и потому труднее поверить.
— Весной, — продолжил лорд, — вы получите посевное зерно. Оно будет выдано из моих складов, а долг за него заплатите в два срока, осенью и через год. Если урожай окажется лучше, заплатите полностью. Если хуже, поговорим.
— Господин, — тихо сказал Гюнтер. — Мы не знаем, как…
— Знаете. Вы тридцать лет приходите ко мне, и ни разу не принесли ложь. — Морвен слегка откинулся в кресле. — Я прошу взамен немногого. Следить за дорогами. Если на трактах будут появляться чужие люди с недобрым видом, сообщайте Эберту. И не позволяйте, чтобы слухи из-за гор делали из деревень то, что они делают с людьми: боязнью, злобой и поиском виноватых. Я не люблю, когда ищут виноватых раньше, чем разбираются.
— Мы не такие, господин.
— Знаю. Поэтому и говорю с вами.
Они поклонились, все трое, низко, почти до пола, и в этом поклоне была не покорность, а нечто вроде надежды, которая боится быть замеченной. Когда за ними закрылись двери, управляющий Эберт, не поднимая головы от книги, негромко заметил, что расход по трем городам составит около четырех тысяч золотых, если считать с учетом отсрочек.
— Расходы на землю, — сказал Морвен, — никогда не бывают расходами. Они бывают вложением. Просто окупается оно не всегда в тот год, когда ты об этом помнишь.
Это был, надо признать, образцовый ответ лорда-феодала, строгого, но справедливого. Крестьяне не могли знать того, что знал лорд: например, что земля, на которой живут голодные люди, плохо хранит секреты. Что каждый человек, получивший помощь, становится осторожнее в разговорах. И что тот, кто строит репутацию доброго хозяина, получает то, чего не купишь ни силой, ни золотом: тишину вокруг собственных стен. Но я бы не стал сводить все к расчету. Строгость лорда, как мы видели, имела свои границы, а справедливость, при всей ее удобности, была не совсем маской. Люди умеют быть многим одновременно. Упыри, как показывает практика, тоже.
Аврелия Аль’Рэ сидела на высоком стуле у окна, расправив плечи так, как расправляют их те, кому весь день твердят о достоинстве, и пыталась не думать о том, что у нее затекла левая нога.
Студия мастера Ансельма Рэйфа помещалась на верхнем этаже дома в Верхнем квартале, под самой крышей, где потолок скошен, окна идут по северной стене и свет не мечется, а ложится ровно, как вода в блюдце. На мольберте стояло полотно, вырезанное по размеру из доброго льна и до половины покрытое тонкой первой краской: контур головы, линия шеи, золотистая масса волос, и пока ничего больше. Сам Ансельм, человек полный, с рыжей бородой, обвисшими усами и руками, вечно перепачканными в охре, расхаживал вокруг мольберта на цыпочках, прижимая кисть ко лбу.
— Не двигайтесь, умоляю! — вскрикнул он. — Именно так! Голова чуть вправо, взгляд в окно, как будто вы услышали что-то далекое, что-то, чего нам, смертным, не дано ни услышать, ни понять. Вот! Вот это. Эта неземная отрешенность!
— У меня затекла нога, — сказала Аврелия.
— Это неважно.
— Для меня важно.
— Для вечности, барышня, неважно, — убежденно произнес художник. — Я ищу, понимаете, не просто портрет. Я ищу квинтэссенцию. Всю утонченную красоту эльфийской расы, воплощенную в одном лице. Тонкость, текучесть, неуловимость! Знаете, как это бывает: смотришь на эльфа, и кажется, что он вот-вот растворится. Что он не совсем здесь.
— Мастер Ансельм, — сказала Аврелия, не меняя позы, — сегодня утром я чихнула. Дважды. Подряд. Боюсь, вся утонченность на время покинула меня.
— Вы мне сейчас так говорите, чтобы сбить меня с настроя, — с достоинством ответил художник и вернулся к работе.
Кисть зашуршала по холсту. Это был единственный звук в студии, если не считать скрипа половиц под толстыми подошвами Ансельма и отдаленного шума города, который долетал сюда приглушенно, как рассказ о событиях, не имеющих к тебе отношения. Аврелия смотрела в окно. По стеклу ползла крупная муха, неторопливо и серьезно, как существо, которое выполняет важное поручение. Сквозь волны старого стекла Верхний квартал выглядел изогнутым и слегка плывущим, и в этом было что-то успокаивающее, словно все линии, проведенные эльфами по линейке, на мгновение разрешили себе быть живыми.
Платье на ней было то самое, малахитовое, и Ансельм счел его «единственным, достойным кисти», как только увидел. Ей, впрочем, было все равно. Ей думалось о другом, как это бывает, когда тело занято одним, а голова упрямо идет своей дорогой.
Она думала об инквизиторе. Это было, конечно, смешно: пожилой круглый человек в серой рясе, с чернильным пятном на пальце, смотревший на нее так, будто она явилась по ошибке в чужой сон. Она помнила, как неловко он держал руки, когда она его обняла. Она сама до сих пор не очень понимала, что на нее нашло. Девушка, прожившая полвека и привыкшая приглядываться, прежде чем приблизиться, вдруг бросилась на шею человеку, которого знала час. Дядя сказал бы, что это неприлично. Дядя, впрочем, вообще много чего сказал бы.
Дядя.
Она замерла. Муха на стекле сделала несколько шагов и остановилась.
— Вот! — восхитился Ансельм. — Какое лицо! Какая внезапная, глубокая, почти трагическая задумчивость!
Это была не задумчивость. Это было то, что бывает, когда вспоминаешь, что забыла сказать самое важное, и вспоминаешь это именно тогда, когда нельзя шевельнуться.
Дядя ведь поручил ей не прогулку по аллее. Прогулка была ее собственной затеей, ее маленькой вольностью, на которую она потратила весь вчерашний день, и по возвращении расплылась перед дядей в рассказе о том, как инквизитор ответил про богов. А поручение, настоящее поручение, то, ради которого Лаэрон Аль’Рэ вызвал ее к себе утром и объяснял, медленно и внятно, как говорят с детьми и с теми, кто часто отвлекается, вылетело у нее из головы начисто. Как вылетает птица из клетки, которую забыли закрыть.
Она должна была сопровождать судью Тренна и инквизитора Менсфельда во время их расследования. Это было желание дяди и воля всего эльфийского квартала: показать, что эльфы Тойна не отсиживаются за красивыми стенами, пока в человеческих семьях умирают дети. Что они, пришедшие сюда как чужаки, считают этот город своим и его беды своими. Дядя сказал, что вопрос уже согласован с советом, что бумага готова, и что передать это нужно было еще вчера.
Вчера.
— Мастер, — сказала Аврелия, не шевелясь, — сколько вам еще нужно?
— Час. Может быть, полтора. Свет сейчас лучший.
— Мне нужно уйти.
— Невозможно. Нельзя прерывать работу, когда лицо поймано. Лицо — это как рыба. Оно уходит.
Она сидела, глядя в окно, и считала. Муха ползла, свет медленно менялся, тени на стене сдвигались и вытягивались. Ансельм работал без пауз, бормоча и приговаривая, то отступая от холста на шаг, то вновь припадая к нему, и по тому, как менялось его дыхание, можно было понять, что дело и впрямь продвигалось. Когда в конце концов он отложил кисть и со вздохом сказал: «Свет ушел», Аврелия вскочила так быстро, что стул под ней отъехал по полу с неприличным скрежетом.
— Благодарю вас, мастер, завтра в то же время!
— Но платье, барышня! Вы не посмотрите на портрет?
— Завтра!
Платье зашелестело, подхватилось, и она вылетела на лестницу, не дожидаясь, пока художник придумает аргумент. Он остался стоять посреди студии с кистью в руке, глядя на дверь, и на лице его читалось то, что бывает на лицах людей, привыкших к тому, что вдохновение уходит вперед, не оглядываясь.
Городская управа находилась у подножия холма, и бежать до нее пришлось долго. Эльфы, попадавшиеся на пути, провожали ее взглядами и с понимающей улыбкой переглядывались: бегущую эльфийку в малахитовом платье в Верхнем квартале видели нечасто и потому запоминали надолго. У дверей стражник, молодой парень с редкими усами, вытаращил глаза и открыл рот, но не успел ничего спросить.
— Судья Тренн. Где он?
— В… в комнате без окон. Налево по коридору, госпожа.
Она нашла их там, где ей указали: в тесной комнате, заваленной ящиками и бумагами, под лампой, у стены с картой. Судья, высокий, седой, с острым носом, стоял с блокнотом в руке и, по-видимому, объяснял что-то, жестикулируя пером. Инквизитор, круглый, румяный, сидел на ящике и слушал с выражением человека, который давно все понял и не хочет показывать, что устал. При виде Аврелии оба повернулись.
Менсфельд встал так резко, что ящик под ним качнулся. Он выпрямился, вытянул руки по швам, потом спохватился и спрятал их в рукава.
— Господин судья, господин инквизитор, — Аврелия с трудом переводила дыхание. — Простите, что я ворвалась. Я должна была прийти вчера, и это совершенно вылетело у меня из головы. Меня зовут Аврелия Аль’Рэ. Я племянница Лаэрона Аль’Рэ, главы дома.
— Лорда Лаэрона знаю по совету, — сказал Тренн, и по голосу его было ясно, что он хочет знать, зачем. — Чем обязаны?
Это был тот самый эльф, что молча резал мясо на ужине у семейства Рейнарда. Судья о том ужине знать не мог, а читатель, надеюсь, помнит.