— Он просил передать, — начала Аврелия, и тут ее настигла мысль, что она стоит перед судьей в мятом платье, растрепанная, с пятном охры на рукаве, и ей стало почему-то смешно. Она набрала воздуха и продолжила уже спокойнее: — Мой дядя поручил мне сопровождать вас обоих в ходе расследования. Это просьба не только его, но и всего эльфийского квартала. Мы хотим, чтобы вы знали: Верхний квартал не отсиживается за стенами, пока в этом городе умирают дети. Мы считаем Тойн своим домом. И то, что с ним происходит, касается и нас.
Судья молчал. Он был из тех, кто в таких случаях ищет, где подвох, и надо отдать ему должное, искал добросовестно: переводил взгляд с девушки на инквизитора, потом обратно, потом на карту, как будто та могла подсказать.
— Это очень благородно, — произнес он наконец. — И слегка неожиданно. Эльфы Верхнего квартала, насколько мне известно, не жалуют ни городскую стражу, ни совет, ни тем более судей. Позвольте узнать, чем вызвана перемена?
— Тем, — сказала Аврелия, — что у нас тоже были дети. В свое время. Мы помним, каково это.
Она не стала пояснять, и никто не стал расспрашивать. В комнате на минуту стало очень тихо.
— Я думаю, это разумно, Фредерик, — сказал Менсфельд, чуть торопливее, чем следовало. — Эльфы хорошо знают свой квартал. У них есть связи, которых нет у нас. И они долго живут: память дольше, чем у любого из нас.
— Вы так рады, что я начинаю подозревать, что вы знакомы с госпожой Аль’Рэ.
— Мы виделись. Мельком.
— Вчера, на аллее, — подтвердила Аврелия невинно. — Господин инквизитор любезно ответил на мои вопросы о Церкви.
Тренн повернулся к Менсфельду. Тот, как отметил судья, с необыкновенным вниманием разглядывал собственные рукава.
— Вы вспотели, друг мой.
— В комнате душно.
— В ней нет окон, — сказал судья. — Вот потому и душно.
Он снова повернулся к девушке и, помедлив, кивнул.
— Хорошо, госпожа Аль’Рэ. Мы принимаем предложение. С одним условием: вы не вмешиваетесь в допросы, не задаете вопросов без моего разрешения и сообщаете мне все, что слышите, даже если оно кажется вам незначительным. Идет?
— Идет.
— Тогда у меня для вас есть первое поручение. — Судья подошел к столу и достал из стопки листок. — В Верхнем квартале, насколько я знаю, есть своя ночная стража. Эльфийская. Она ведет записи, но не показывает их городским властям: мне пытались объяснить, что это вопрос уважения к автономии. Я не спорю. Но, возможно, эти записи окажутся полезны. Мне нужно знать, что они зафиксировали на Ровной улице в ночь, когда умерла девочка Клара Харт. Это было полгода назад. Нас интересуют любые сведения о человеке или фигуре на крышах, но также любые необычные явления, какими бы мелкими они ни казались.
— Крыши, — повторила Аврелия. — Вы думаете, кто-то лазает по крышам?
— Я думаю, что девочка перед смертью говорила о «тете», сидевшей над окном. Что она видела, нам неизвестно. Но если ночной стражник хоть раз поднял голову, он мог что-то заметить. Если сможете, поговорите также с соседями-эльфами с Ровной улицы. Вы же не спите по ночам, насколько мне известно.
— Спим, — ответила Аврелия. — Но меньше.
— Этого достаточно.
Она взяла листок, прочла, аккуратно сложила его вчетверо и спрятала в рукав платья.
— Я займусь этим завтра же.
— Благодарю вас.
— Это я должна благодарить, — сказала она. — За то, что вы согласились.
Она вышла, оставив после себя шелест платья и тишину, и Менсфельд, второй раз за двое суток, почувствовал, что ему следует куда-нибудь присесть. Когда шаги затихли в коридоре, судья повернулся к инквизитору.
— Давайте проясним, друг мой. Вчера вы вышли отсюда и пропали до вечера.
— Я заходил в храм.
— И по дороге, как теперь выясняется, прогулялись по аллее с эльфийкой, которая оказалась племянницей главы квартала. Это тоже было частью богослужения?
— Это было случайной встречей, Фредерик, — с достоинством произнес Менсфельд. — Но если вам угодно считать, что инквизитору на улице подвернулась возможность выполнить служебный долг, не вижу причин вам мешать.
— Служебный долг, — повторил судья без выражения. — Хорошо. Только в следующий раз берите меня с собой: я тоже хочу послушать, как вы отвечаете на вопросы о Церкви.
Менсфельд открыл рот, но судья уже повернулся к карте и лицо его сохраняло полное спокойствие. Лишь в уголке рта, там, где у других людей прячется улыбка, у него шевельнулся мускул.
Глава 8
Прошла неделя, и судья Тренн с неудовольствием обнаружил, что дело перестало с ним разговаривать.
Так бывает. Первые дни любое расследование охотно делится тем, что у него есть: показаниями, тропинками, мелкими противоречиями, на которые удается потянуть за нитку. Потом оно замолкает, и бумаги, которые вчера казались живыми, лежат на столе, как гербарий. Судья перечитал все. Трижды сверился с картой, до тех пор, пока флажки не начали мерещиться ему по ночам. Прошелся поименно по каждому погибшему ребенку, вслух, шепотом, в комнате без окон, где никто не мог его услышать, кроме лампы: сорок три имени, сорок три дела, и ни одно из них не отозвалось на то, что он спросил.
Записки Аврелии Аль’Рэ тоже ничего не дали. Она явилась на третий день, запыхавшаяся, с кожаной папкой, и принесла все, что смогла вытащить у ночной стражи Верхнего квартала: тетрадь с записями за зиму и весну, исписанную мелким, как бисер, почерком. Судья читал ее ночью, и до рассвета не нашел ничего, кроме одной строчки. В ночь, когда умерла Клара Харт, ночной обход отметил: «На Ровной тихо. Собаки молчат». Больше никаких пометок, ни про крыши, ни про незнакомцев. Соседи-эльфы, которых она обошла, лишь пожимали плечами: они, конечно, не спят подолгу, но на что им смотреть на крыши? Крыши в Верхнем квартале строили так, чтобы на них не смотреть.
«Собаки молчат», — выписал Тренн на отдельный лист и приписал рядом: «У Хартов тоже. Совпадение?» Совпадением он обычно называл то, чего не мог пока объяснить.
Были и другие дела, которыми судья занимался эту неделю, и о них стоит сказать отдельно, потому что они были для него важнее, чем он согласился бы признать. Он позаботился о том, чтобы каждой семье, потерявшей ребенка, доставили письмо с соболезнованием. Не бланк, не казенную формулу, а несколько строк, которые он писал сам, по одной на семью: имя ребенка, дата, слова, подобранные так, чтобы их можно было прочесть без стыда. Он понимал, что письма не помогают. Но понимал и то, что семьи, получившие письмо, перестают чувствовать себя забытыми, а это уже немало. И еще одно соображение: он не был уверен, что получатели умеют читать. В деревнях умели далеко не все, а в городе иные не любили показывать, что не умеют. Поэтому в гонцы он набирал только людей образованных: писарей, семинаристов, одного отставного учителя, которому не повезло оказаться в нужной комнате в нужный момент. Каждому было велено прочесть письмо вслух, дождаться вопросов и не уходить, пока не станет ясно, что слушать дальше нечего.
Один из гонцов, вернувшись, рассказал, что отец девочки из деревни за северным холмом попросил прочесть письмо трижды. На третий раз он надел шапку, вышел на крыльцо и стоял там так долго, что гонец решил не мешать и тихо ушел. Судья выслушал это без единого слова и записал рядом с именем девочки: «Прочитано. Трижды».
В архиве о Сером Пределе нашлось немногое, и это немногое укладывалось в одно слово: безупречно. Земля, управляемая лордом Морвеном, исправно платила налоги, не жаловалась на разбой, не попадала в жалобы королевских дознавателей и в хроники не попадала тоже. Тренн много лет имел дело с людьми, о которых писали такие бумаги, и его опыт подсказывал, что безупречность редко бывает случайной. Чаще это хорошо проделанная работа.
Решение пришло на седьмой день, без драмы, как приходят такие решения: просто в какой-то миг он поймал себя на том, что уже складывает в мешок смену белья.
Поездка в Серый Предел манила его все сильнее. Не потому что он подозревал лорда, нет, он по-прежнему отвечал на этот вопрос «я никого не подозреваю», и это была почти правда. Но пустое место на карте перестало быть вопросом и превратилось в зуд. Ему хотелось увидеть, как выглядит край, где ни разу ничего не случилось: поля, дороги, лица. Хотелось поговорить с теми, кого здесь, в Тойне, не расспросишь. Тренн был, в сущности, из тех, кто полагает, что мир нельзя понять по бумагам, и что в конце любого дела всегда оказывается дорога.
Он собирал вещи неторопливо, откладывая то, что показалось лишним, и возвращая то, без чего, как выяснялось, не обойтись. Блокнот, запасное перо, чернильница с плотной крышкой, плащ, карта, которую он аккуратно свернул и обвязал шнурком. Потом оповестил тех, кого следовало.
Менсфельд выслушал новость с таким видом, словно давно ее ждал, и только вздохнул.
— Предел. Я так и знал. Пока вы стояли у карты с лицом человека, который смотрит в колодец, я уже начал считать, сколько нам понадобится плащей.
— Вы не обязаны ехать.
— Я обязан не пускать вас одного. Я говорил.
Аврелия приняла известие иначе. Она вспыхнула, и вся ее аккуратная эльфийская сдержанность на мгновение исчезла, а на ее месте возникло что-то совсем юное.
— Я еду! Дядя велел сопровождать вас везде, и я, значит, еду, и это, судья, не обсуждается, правда? — Она осеклась, прижала ладонь ко рту и добавила уже тише: — То есть я хотела сказать, что готова. Если вы позволите.
— Вы были предупреждены, — сказал Тренн, — что дорога будет не из приятных.
— Я прожила пятьдесят лет и ни разу не выезжала из Тойна. Мне, судья, любая дорога покажется приятной.
Лотара судья нашел на площади, у колодца, где тот, видимо, проводил обеденные часы. Паладин выслушал приглашение внимательно, без единого лишнего слова, и по лицу его прошла тень, которую судья, не зная, как назвать, назвал про себя «облегчением, которое стыдится себя».
— Вы просили дать знать, если понадобится помощь, — сказал Тренн. — Сейчас я прошу вас поехать со мной. В земли лорда Морвена. Я не могу обещать, что там будет нужен меч. Возможно, там понадобится лишь терпение.
— Терпение, — повторил Лотар. — Я приму его как оружие. Когда выезжаем?
— Как только все будет готово. Командор не станет возражать?
— Командор, — ответил паладин, — вздохнул с таким облегчением, что я заподозрил его в тайных замыслах.
Сборы заняли еще два дня, и пока судья ходил из угла в угол, остальные занимались тем, что у кого получалось лучше.
Менсфельд сделал запрос в церковь. Он составил его сам, на тяжелой плотной бумаге с печатью Инквизиции, и отправил с гонцом к Преподобной матери, не слишком надеясь на скорый ответ. Ответ пришел к вечеру, вместе с небольшим окованным ящичком, перевязанным лентой, и короткой запиской: «Выдано под расписку. Возвращать по окончании. Не терять». В ящичке лежали кольца и три подвески на цепочках: серебро грубой, нарочито неотделанной работы, и в каждом изделии, на месте камня, сидел кристалл, серо-лиловый, как дымчатое стекло, холодный даже в теплой ладони.
— Антимагические обереги, — объяснил Менсфельд, когда судья, повертев кольцо в пальцах, спросил, что это за диковинка. — Они излучают поле, которое подавляет колдовство в небольшом радиусе. Шага четыре, не больше, но внутри этого круга любая магия, чужая или своя, просто гаснет. Мы получаем их по особому разрешению, и поверьте, Фредерик, это не те вещи, которыми Церковь делится по доброте душевной.
— Для чего они нам?
— Для того, что мы ищем колдуна, друг мой, — сказал инквизитор. — Если, конечно, найдем. И я бы предпочел, чтобы к тому времени он не мог ни парализовать меня, ни заставить заснуть, ни обратить в соляной столб.
— Соляной столб не бывает от магии. Он бывает от плохого характера.
— Надевайте кольцо.
Аврелия, получив свое, с интересом повертела его в пальцах и, не надевая, спрятала в рукав вместе с запиской дяди, с картой и еще какими-то мелочами, которые она, судя по всему, считала необходимыми. Сама она в эти дни занималась тем, что оказалось не менее важным: провизией и экипажем. Воспользовавшись связями, о которых не распространялась, она наняла в Нижнем городе четырехместную карету: добротную, на мягких рессорах, с кучером, который, по ее словам, знал дорогу в горы так же хорошо, как собственных детей, и вызывал у них примерно такие же чувства. На это ушел целый день. Еще день она потратила на корзины. Хлеб, сыр, копченое мясо, сушеные яблоки, два бочонка воды, вино для инквизитора, который, по ее наблюдениям, на этом настаивал бы, и пирожные, о которых она сообщила, что взяла их «на случай, если кто-нибудь заплачет».
Тяжелее всего далось то, что касалось Лотара.
Паладин принял кольцо и подвеску из рук инквизитора молча. Некоторое время он смотрел на серый камень, потом перевел взгляд на свой меч и сказал не то чтобы громко, но таким тоном, что в комнате стало заметно тише:
— Вы понимаете, что вы мне предлагаете.
— Понимаю, — сказал Менсфельд.
— Этот клинок не просто сталь. Он режет латы, как подтаявшее масло. Он перерубает чужие мечи, и они не успевают вскрикнуть. Он выкован кузнечным божеством, и вы хотите, чтобы я надел на себя вещь, которая превратит его в кусок железа.
— В очень хороший кусок железа, — уточнил инквизитор. — Мы не ожидаем боя, паладин. Мы ожидаем колдуна. Если он окажется настолько силен, что сумеет подчинить нашу волю, вы с мечом окажетесь против нас, и это худший из исходов. Я прошу вас об одном: носить оберег, пока мы не убедимся, что он не нужен. Его можно снять за мгновение. Цепочка слабая, рвется от рывка.
Лотар долго молчал.
— Я хранитель этого меча тридцать лет, — произнес он наконец. — Я не расставался с ним ни в бою, ни в мире. Ни разу. — Он коротко выдохнул. — Хорошо. Я надену. Но отдельно, на цепочке, и так, чтобы я мог сорвать ее в любой момент. И если придется выбирать между оберегом и тем, кого я должен защитить, я выберу меч.
— Это разумно, — сказал Тренн.
— Это не разумно, — ответил паладин. — Это единственное, на что я согласен.
Так и порешили. К исходу второго дня у ворот Управы стояла карета, нагруженная до краев, и четверо людей, каждый из которых, несмотря на разницу характеров и положения, был по-своему готов. Судья, суховатый, подтянутый, с картой под мышкой. Инквизитор, румяный, в дорожной рясе, на которой уже появилось первое пятно от пирожного. Аврелия, в плаще цвета травы, который шел ей так, как идет плащ тому, кто никогда прежде не носил дорожного платья. И Лотар, закованный в кольчугу и поверх нее в стеганую куртку, потому что полные латы в карете, как выяснилось, помещаются хуже, чем в мечтах. Меч он держал вертикально между колен.
В карете оказалось четыре места и пять корзин. Было решено, что корзина не человек, и ее поставили на крышу.
Аврора за неделю успела перерыть всю библиотеку отца и не нашла в ней ничего.
Библиотека помещалась в бывшей оружейной, в западном крыле крепости, и устроена была так, как устраивают собрание те, кто покупает книги не по теме, а по случаю. Стеллажи шли от пола до сводов, лестница на колесиках скрипела при каждом толчке, из единственной бойницы падал косой столб света, а на длинном столе посередине лежала, покрытая пылью, чья-то раскрытая и давно забытая рукопись. Книги стояли не по предметам и не по авторам, а, как с первых дней убедилась Аврора, по эпохам и по причинам, по которым их когда-то купили: «Обратить в хозяйство», «Пригодится для сына», «Подарок от старого друга, читать не обязательно». Отыскать здесь нужное, как выяснилось, мог только тот, кто знал, что именно ищет.
Она искала книги о Товариществе. Все, что угодно: сборник формул, которые можно было бы применять на практике, или трактаты, рассказывающие, как именно устроена магия этого рода. Ей хотелось понять, по какому принципу сложен тот странный язык, на котором можно говорить с силой напрямую, минуя посредников, будь то божества или иные покровители. Почему слова в нем отвечают одному действию? Почему не нужно просить? И самое любопытное: нельзя ли обойтись вообще без этого языка, говорить с магией так, как говорят друг с другом люди, обычными словами? Эти вопросы жгли ее неделю, и она задавала их всем, кто мог ответить, то есть, главным образом, отцу.
Нашла она, в сущности, одно упоминание, и то случайное. В письме какого-то давно умершего торговца, зажатом между двумя томами по астрологии, Товарищество называлось «сборищем умников, которые не желали кланяться». И больше ни слова.
— Не надо мучить стеллажи, — сказал лорд Морвен, появляясь в дверях. Он подошел к столу, провел пальцем по краю, убедился в слое пыли, поморщился и сел на единственный стул. — Здесь нет того, что ты ищешь.
— Я заметила.
— Я слышал о Товариществе немногое и сам его никогда не практиковал. Их магия была не такой, как моя. Они искали в ней закон, как ищут в камне прожилку. Мы же искали в ней союзников.
— Почему слова у них отвечают одному действию? — спросила Аврора. — Если я правильно поняла, там нет просьбы. Там что-то вроде настройки.
— Возможно. — Он развел руками. — Не знаю. Я бы с удовольствием тебе ответил, но предпочитаю не придумывать то, чего не знаю. Возможно, они считали, что сила сама хочет быть понятой. Возможно, считали, что стоит назвать вещь точно, и она подчиняется. Я не читал их трактатов, потому что они, насколько мне известно, не сохранились.
— А если сказать не на их языке? На обычном? — Она подняла глаза. — Если просто назвать то, что я хочу, так, как говорят люди?
— Я не знаю, — повторил отец, и в голосе его не было досады. — Но если спросишь мое мнение, то обычная речь неточна. Мы говорим «огонь», и каждый понимает его по-своему. Магия, как ты уже заметила, откликается на точность. Хотя, — он слегка усмехнулся, — это лишь догадка. Проверить ее можно только опытом.
Он помолчал, глядя на нее, и взгляд у него стал тем, каким он обычно смотрел перед тем, как предложить нечто, к чему не был уверен, готова ли она.
— Аврора, если ты хочешь изучать магию всерьез, я могу показать тебе то, что знаю. Магию крови. Прочую темную магию. Это не то, что делали Товарищи, но это работает, и работает веками.
— Я знаю.
— Ты провела ритуал одежды. Это была только азбука.
— Я знаю, — повторила она. — Научи. Но я хочу и другого тоже.
— Одно другому не мешает, — сказал лорд.
Он откинулся на спинку стула, сложил руки на коленях и, как бывало с ним, когда он чувствовал, что разговор уходит в область, где можно и нужно сказать больше, чем спрошено, заговорил размеренно, с остановками, словно перелистывал страницы, которых не было перед глазами.
— Ты слышала, как Церковь называет тех, к кому мы обращаемся: демонами. И слышала, как называет тех, к кому обращаются в храмах: ангелами. Ты, наверное, думала, что между ними разница. Что одни добрые, другие злые, одни светлые, другие темные. Так учат, и это удобно. Но я должен рассказать тебе, как на самом деле возникла эта традиция, потому что ты, кажется, собираешься идти путем, на котором такие ярлыки станут помехой.
Аврора села напротив него, на край стола. Свет из бойницы упал ей на колени.
— У каждого божества, — продолжил он, — есть слуги. Это всякого рода существа, которым поручено слушать и исполнять. Откуда они берутся, чем были прежде, никто не знает. Но традиция, уходящая вглубь веков, делит их на два рода: одних зовут ангелами, других демонами. Как это вышло? Я думаю, дело в том, что людям свойственно смотреть на мир со своей колокольни. Человек, как правило, мерит мироздание собой. К тем существам, к которым люди обращались чаще всего с добрыми просьбами, о здоровье, о хлебе, об урожае, закрепился ярлык «ангелов». Они стали ассоциироваться с добром, светом, человеколюбием, потому что именно такие просьбы им и несли. А иных, которых маги долгие годы призывали для дел, скажем так, не вполне этичных и не вполне законных, стали называть демонами. Не потому, что они от рождения были другими. Потому что их использовали иначе.
— То есть они те же самые?
— Возможно. Я не утверждаю, но допускаю. — Морвен поднял палец. — Видишь ли, вся эта дихотомия держится на одном допущении. На том, что существует четкое определение добра и четкое определение зла, и что они друг друга исключают. Что вот это здесь, а вот то там, и посередине пропасть. Но мы с тобой знаем, что это не так. Мы видим людей, которые творят добро ради зла и зло ради добра. Мы видим слово, которое на одном языке значит милость, а на другом казнь. И я не вижу причин полагать, что с теми, кто служит божествам, дело обстоит иначе. Ангел и демон, мне кажется, всего лишь два имени для одного и того же: проводника, который слушает людские пожелания и передает их воле богов. Кто что пожелал, тот то и получил. А ярлык остался.
Аврора молчала. Пыль в столбе света медленно кружилась, и каждая пылинка, прежде чем упасть, успевала на мгновение вспыхнуть.
— Ты хочешь сказать, что мы напрасно называем свои силы темными?
— Я хочу сказать, что слово «темные» — это не свойство силы, а свойство нашего отношения к ней, — ответил он. — Пользуйся им, как пользуешься словом «острый». Нож острый, но он не злой. Злым бывает тот, кто его держит. Иногда. А иногда и вовсе никто.
Он встал, подошел к полке, не глядя вытянул с нее тонкую, истертую книгу в кожаном переплете и положил перед дочерью на стол.
— Это не про Товарищество. Это про кровь. Начни с нее.
Она взяла книгу. Переплет был теплым, как будто его только что держали в руке.
— Спасибо.
— Не за что. — Он слегка улыбнулся. — Ты задавала хорошие вопросы. Для них нужен собеседник получше меня. Я постараюсь найти тебе такого.
Аврора раскрыла книгу на первой странице. Слова там, как и следовало ожидать, были на языке, которого она не знала. Но, к собственному удивлению, прочесть их оказалось не так трудно, как она думала. Они были знакомыми, как лица тех, кого видишь каждый день и никогда не рассматриваешь.
К концу недели клан Морвена собрался на пир, и собрались на него все, кто числился в клане, и многие из тех, кого в обычные дни не замечали за столом.
Зала, где пировали, была той же трапезной, но выглядела иначе: стол накрыли вдвое длиннее, расставили по стенам факелы, и пламя, дрожавшее в железных кольцах, придавало лицам цвет старой меди. Подали жареного оленя, нарезанного ломтями размером с ладонь, студень из дичи, пироги с грибами, печеные яблоки с медом и темный хлеб, который пекли только для таких вечеров. Клан ел, пил, говорил, перебивая друг друга, а лорд Морвен сидел во главе стола и слушал, склонив голову, как слушает музыкант, подбирая в многоголосом шуме отдельные мелодии.
— Тойн, — повторял кто-то из дальнего конца. — Только Тойн. Там порт, там партии по тридцать. Что нам тут перебирать?
— Партии по тридцать, это если брать всех сразу, — возразил Ренье с набитым ртом. — А если не нужно тридцать? Мне на юге предлагали по пять, по десять, и цена вдвое ниже.
— Дешево — это не значит хорошо, — вставил Гаспар.
— Я тебе сейчас расскажу, что значит хорошо. Хорошо — это когда у торговца есть бумага, а у товара нет кашля. Вальденбург, например. Четыре тысячи человек, рынок раз в неделю, и торговцы, которые не спрашивают, зачем тебе понадобилось столько.
— А дороги? — Гаспар нахмурился. — Вальденбург на отшибе. Кестрин ближе, и дорога там суше. Я бы взял Кестрин.
— Кестрин небольшой.
— Зато честный.
Они спорили долго, с жаром людей, каждый из которых знает, что прав, и ни один не собирается уступать. Стол вокруг делился на лагеря: одни склонялись к Тойну, другие к югу, третьи, самые рассудительные, предлагали выбрать оба и не мучить себя. Лорд Морвен слушал, и по тому, как он время от времени чуть заметно кивал, можно было понять, что решение у него давно готово, а спор нужен ему лишь для того, чтобы услышать, чего каждый на самом деле боится.
Когда тарелки опустели наполовину, а голоса стали громче, он поднял бокал, и стол стих так же, как стихал всякий раз, когда он этого хотел.
— Я хочу сказать пару слов не о рабах, — произнес он.