Книга Дом, который не спит - читать онлайн бесплатно, автор Рустам Ильдусович Балагутдинов. Cтраница 4
Дом, который не спит
Дом, который не спит
Оценить:

Рейтинг: 4

Дом, который не спит

— Это не болезнь, Фредерик, и не голод. Из него вынули не кровь, а жизнь. Это магия, и недавняя.

— Благодарю Вас, — сказал судья. — Теперь я знаю то, что мне сообщили еще утром. Это не доказательство, друг мой, а эхо.

— Это экспертиза.

— Это мнение, пахнущее ладаном.

Но он кивнул и накрыл мальчика простыней. Руки у него в этот миг двигались очень осторожно.

— Хорошо. Допустим. Тогда мне нужен не врач, а тот, кто это сделал.

— Я оставлю Вас с бумагами, — сказал Менсфельд. — Они Вам милее моего общества. А у меня дело в храме. Хотелось бы кое-что уточнить.

— Идите, идите. Передайте богам мой поклон.

Храм стоял в нижней части Верхнего квартала. Строили его, видимо, раньше, чем здесь поселились эльфы, и потому он смотрелся чуть кривовато, что, собственно, делало его единственным живым зданием на всей улице. Внутри пахло воском и старым дымом, у стен тянулись скамьи, а посередине, в каменной чаше, горел негасимый огонь. Над чашей с потолка спускался знак веры: языки пламени, расходящиеся в разные стороны, — олицетворение первородного огня, из которого, согласно учению, произошли первые люди.

Преподобная мать вышла к нему из бокового придела: невысокая сухая женщина лет шестидесяти, облаченная в рясу из небеленого льна, перехваченную алым шнуром, и в накидку цвета тлеющего угля, по краю которой золотой нитью были вышиты те же языки пламени. На груди у нее висел тот же знак, отлитый из меди и начищенный до огненного блеска. Она сложила руки и выжидающе посмотрела на гостя.

— Хотелось бы разобраться в вопросах ереси, — сказал Менсфельд. — Я инквизитор Менсфельд, — добавил он.

— В ереси, брат Менсфельд, не разбираются, — ответила она тем сухим, ровным голосом, которым говорят о погоде и о приговорах. — С ней борются. Разбираться в ереси — все равно что разбираться в сорняках, высаживая их на грядке.

— Но бороться, не понимая противника…

— Понимать — иное дело. Только не воображайте, что поняли. Что же Вас так заботит?

Инквизитор, который, как мы помним, был человеком разговорчивым, не заставил себя просить дважды. Он рассказал, что слышал недавно от одной Матери из столицы, и пересказал свою беседу с судьей, не пропустив ни кузнеца, ни швею, ни рыбака: как будто единый бог, эманируя, распадается на аспекты, подобно человеку, который, умея ковать, шить и ловить рыбу, выделил бы из себя кузнеца, швею и рыбака.

Преподобная мать подняла ладонь.

— Вот. В этом и состоит Ваша ошибка.

— Простите?

— Эманация — не деление. Деление — это когда от целого остаются куски. Эманация — когда целое остается целым. Свеча, зажженная от свечи, не становится ни короче, ни темнее: первая горит, как горела, вторая горит сама. В этом ересь и видит свое чудо. Единое, отдавая, ничего не теряет. Потому вопрос, который, как Вы пересказываете, задал Ваш судья, — что остается от человека после эманации? — поставлен неверно. Остается все. Человек-кузнец и человек-швея — не части человека. Они другие огни, зажженные от того же. Та Мать, что беседовала с Вами, была либо осторожна, либо неточна. Я не берусь судить, какая из двух бед хуже.

Менсфельд молчал.

— Отсюда и удобство учения, — продолжала она. — Если все божества — один огонь, то на кого ни молись, молишься всему. Как тогда отличить достойное от недостойного? Ересь отвечает, что никак. А Церковь отвечает: по цели. Но об этом позже.

Инквизитор продолжил: есть, насколько ему известно, два главных течения ереси по вопросу добра и зла. Согласно одному, добро и зло происходят из разных источников, и значит, существует добрый бог, который борется со злым. Согласно другому, источник один, бог один и един, а борьба идет между его аспектами.

— Верно, — подтвердила мать. — Обе ереси бесплодны, и обе упрямо живут. Церковь же учит иначе. Единого бога нет. Нет и доброго бога и злого бога как таковых. У всякой вещи в этом мире есть свое начало, а у начала — свое божество. Есть тот, кто покровительствует войне, и он не добр и не зол: он покровительствует войне, как мельник — помолу. Есть тот, кто покровительствует убийствам. Тоже не злой.

— Тоже? — переспросил Менсфельд.

— Тоже. Злым может оказаться обращение к нему. Церковь держит канон божеств, которых считает порядочными и в целом добрыми, чье покровительство людям ближе всего. Остальные не запрещены, но и не рекомендуются. А каким бы ни было обращение человека к божеству, у него должна быть одна цель — помощь людям. Солдат, молящийся покровителю войны о том, чтобы вернуть домой своих, — это достойное обращение. Тот же солдат, молящийся о том, чтобы вырезать соседскую деревню, — нет.

— Отсюда, надо понимать, и отступники.

— Отсюда они и есть. Отступники и упыри — те, кто поклоняется божествам, но наносит вред людям. Они не безбожники: они как раз богомольны, и в этом их беда. Безбожники — те, кто нарочно избегает поклонений и всяческих ритуалов, считая, что сами справятся с любой трудностью.

— Но тогда, — начал инквизитор, — если цель — помощь людям, а средство…

— Вы мне сейчас задаете вопросы судьи, а не инквизитора, — сухо заметила преподобная мать. — Идите, брат. У Вас дело. Нечего сидеть в храме, пока дети умирают.

Менсфельд поклонился и вышел на улицу. Огонь в чаше не шелохнулся.

Дорогой он думал не о детях и не об упырях, а о том, что его, Менсфельда, поправили. Давно уже не случалось, чтобы его поправляли в вопросах, где он считал себя знатоком, и ощущение оказалось неожиданно приятным. Рассказывать ли судье? Решил — расскажет, но не сразу, и так, чтобы вышло, будто он давно это знал.

Глава 4

С высоты Тойн напоминал шкатулку, которую кто-то уронил: золотая крышка осталась лежать на холме, а все, что было внутри, высыпалось вниз и разошлось по склонам как придется. Аврора плыла над ним зеленовато-черным дымом, которому не нужны ни крылья, ни дорога, и никуда не торопилась. Вылетела она на рассвете, к полудню была на месте и все это время честно размышляла об отцовском поручении. Поручение, надо признать, было из тех, что редко приносят неприятности: никого не убивать, ничего не красть, а только смотреть и слушать. Бывает хуже.

Она опустилась в проулке за рыночной площадью, между бочками и стеной, спугнув кошку. Дым осел, и девушка в плаще, уже одетая — зачарованная кровью одежда возвращалась вместе с ней, — оправила капюшон и вышла на свет. Солнце стояло почти над головой. Ей оно не мешало.

Рыночная площадь Тойна представляла собой шум, в котором можно было найти все: рыбу, веревки, ножи, мед, ткани и людей. Пахло жареным мясом, гнилыми яблоками, смолой и чем-то сладким, чему Аврора названия не знала. Торговали громко, наперебой, с таким видом, будто покупателю делают одолжение. На Аврору никто не обращал внимания. Одним из достоинств плаща было то, что в нем она выглядела как человек, у которого нет денег, а значит, и повода на него смотреть.

Людьми торговали в дальнем углу, там, где площадь упиралась в портовую стену. Торговали буднично, как рыбой в соседнем ряду: помост, цепь, дощечки с ценами, выведенными мелом. Это, как ни странно, облегчало задачу. Ничего не приходилось выспрашивать, достаточно было идти вдоль рядов с видом покупателя, которому некуда спешить, и жевать. Жевала Аврора птичью ногу, купленную на два медяка у лотка при входе: запах оказался сильнее принципов.

Цены она запоминала с тем усердием, с каким дети запоминают то, за что потом не будут спрашивать. Здоровый мужчина для полевых работ шел за двенадцать золотых. Женщина для дома — за десять, если без изъянов. Подросток — восемь, если не слишком худой. Старики и больные уходили почти даром, но и брать их никто не хотел. Отец хотел бумагу с печатью; сколько она стоит, Аврора пока не знала. Запоминала она все, как запоминают запах.

— Новенькая? — спросил торговец цепями и ошейниками. Он сидел на ящике у края ряда и чинил звено, не поднимая головы. — Покупаете или просто глядите?

— Глядю.

— Глядеть можно, это бесплатно. Народ сегодня какой-то сам не свой, заметили? С утра шепчутся. Судья приехал.

— Судья?

— Из столицы. И инквизитор с ним. Вместе, да. Говорят, ругались еще в зале совета, на весь Верхний квартал. Прислуга слышала: судья назвал инквизитора ослом, а тот судью — ослом с дипломом. — Торговец довольно крякнул. — Так оно и бывает, когда власть собирается в одной комнате.

— А чего они здесь?

— Из-за детей, барышня. Вы что, не слыхали? Иссушенных находят. В постелях, сухих, как вяленая рыба, и ни царапины, кроме порезов на руках. Год уже. А вчера привезли еще одного, мальчонку из деревни. Совет не знает, что делать, вот и вызвал обоих.

Аврора кивнула и принялась разглядывать кость в своей руке. Слово «иссушенных» ей, как ни странно, понравилось: в нем была некоторая точность. Читатель и без меня знает, кого искали судья с инквизитором, а Авроре лишь стало любопытно, как это выглядит со стороны: не каждый день узнаешь, что твоя работа вызвала целое расследование и две ссоры. Она сказала «спасибо» и пошла дальше.

Именно тогда она услышала голос.

Голос был женский, негромкий, с интонацией, которой не бывает у людей, привыкших просить. Он доносился с соседнего помоста, где торговец в смятой шляпе, щурясь от солнца, выводил на показ очередную партию. Аврора подошла на несколько шагов — не потому что что-то в голосе ее зацепило, а потому что остановиться ей было все равно негде, а тут хотя бы не толкали.

Покупательница оказалась старухой. Сгорбленной, худощавой, в потертом платье, которое болталось на ней, как на вешалке, с седыми волосами, убранными в тугой пучок. Ничего особенного. Но смотрела она странно: не на мужчин и не на женщин, а только на одну, и так смотрят не на товар, а на вопрос.

Рабыню звали Аннета. Это Аврора узнала из болтовни торговца. Тот нахваливал ее с жаром, достойным лучшего применения: «местная девчушка», «девица благородных кровей», «родная семья продала мне ее за немалые деньги», «я за нее заплатил двадцать золотых!» — и тут же прибавил, что с этой суммы его щедрость в обиду не пойдет. Двадцать золотых — вдвое больше того, что просили за женщину для дома. Значит, красива, подумала Аврора и посмотрела, чтобы проверить.

Девушка стояла чуть в стороне от остальных, и ее, видимо, только что вытащили вперед за руку. Волосы у нее были медно-рыжие, длинные, спутанные, но даже спутанные они лежали так, что хотелось не расчесать, а оставить. Кожа светлая, с редкими золотистыми точками на скулах и плечах, которые солнце, судя по всему, высыпало щедрой рукой. Лохмотья на ней были такие, что на лохмотья и не тянули: грязь, которая когда-то была платьем. Она не опускала головы. Руки у нее дрожали, но она их не прятала — так держатся те, кого с детства учили, что стыд есть форма поражения.

— Но у меня есть несколько условий, — говорила тем временем старуха. — Первое совсем несложное. Ее лохмотья мешают мне оценить товар полностью. Я хочу удостовериться, что ее не били и что она здорова.

Торговец, разумеется, не возражал. Он щелкнул пальцами, и двое рабов, давно, по-видимому, привыкших делать то, что от них требуют, поспешно сорвали с Аннеты то, что на ней было.

Аврора не отвернулась. Она потом долго пыталась понять, почему.

Вокруг помоста собралось человек пятнадцать зевак; кто-то свистнул, кто-то хохотнул. Аврора ничего этого не слышала. Она видела только, как рыжие волосы упали на грудь и ничего не прикрыли. Тело у девушки было из тех, что художники рисуют, а потом не показывают заказчикам: не худое и не пышное, а в меру, как ровно сваренное. Плечи — тонкие, с острой линией ключиц. Талия — такая, что ладонь, наверное, обхватила бы ее без труда. Бедра — плавные, с мягким изгибом, от которого взгляд почему-то начинал спотыкаться. Кожа в полуденном свете казалась почти прозрачной, а ниже живота, где золотистые точки сходили на нет, лежала такая светлая тень, что ее хотелось рассмотреть поближе и тут же стыдно было признаваться себе в этом желании.

Внешне Аврора никак не выдала своего волнения. Тот, кто увидел бы ее со стороны, заметил бы только скуку: девушка в плаще, с обглоданной костью в руке, смотрит на рабыню так, как смотрят на лошадь, о которой уже все ясно. Внутри же происходило нечто, чему она не знала названия. В животе стало тепло, в голове — тесно. А щеки… Вообще-то у упырей кровь к щекам не приливает, и Аврора могла бы поклясться, что это известно всем. Но что-то приливало.

И еще одно. Ей вдруг захотелось закрыть девушку плащом, от толпы, от свиста и чужих взглядов. И так же отчетливо, так же внятно, как первое, пришло второе: она хотела остаться последней, кто на нее смотрит.

Она не знала, что с этим делать, и потому ничего не сделала.

— Вторым и последним условием будет следующее, — продолжала старуха, словно ничего не произошло. — Если кто-то заинтересуется судьбой этой рабыни, направляйте их в городские трущобы, к дому возле старой мельницы.

— Хорошо, я буду сообщать об этом тем, кто решит проявить неравнодушие, — отозвался торговец, кивая.

Мельница, подумала Аврора. Трущобы. Она запомнила это так же, как запомнила цены, не собираясь, впрочем, ничего с этим делать.

Старуха заплатила. Торговец заглянул в кошель, потом в лицо старухи, потом снова в кошель и сказал «эм» и «кхм», а потом, кажется, что-то про «ровно вдвое» и «как это возможно». Старуха назвала это чудом и попросила вернуть кошель, потому что другого у нее нет. Аврора отметила про себя, что деньги из воздуха не берутся, но мысль не задержалась: старуха взяла рыжую за веревку и повела прочь, погладив ее по волосам.

Погладила. Просто так, одной рукой, как гладят собаку.

Внутри Авроры что-то кольнуло, и это была не жалость. Это была зависть — густая, чистая, почти детская, какая бывает, когда на твоих глазах чужой человек получает то, что хотелось тебе, и даже не понимает, чего ему досталось. Сорок золотых за одну рабыню — Отец, с его печатями, счел бы такую цену неприличной. Но Отца здесь не было. А вот рыжие волосы уходили в толпу, и толпа смыкалась за ними.

«Ничего не покупай и ничего не обещай», — вспомнила она. Купить, впрочем, она бы все равно ничего не успела: пока она приходила в себя, старуха и ее покупка скрылись за последними палатками.

Тогда она и позволила себе подумать.

Не о том, как это было бы по-настоящему: об этом она, при всем воображении, представления не имела. Опыта у нее не было никакого, ни с людьми, ни с эльфами, ни с кем-либо еще, что, впрочем, никогда не мешало воображению. Она представила комнату — не крепостную, с каменной сыростью и отцовскими гобеленами, а какую-нибудь другую, с низким потолком и одной свечой. Рыжая лежит поперек постели, босая, и волосы рассыпаны по подушке так, будто их там забыли. Аврора садится на край, не снимая плаща, потому что не знает, что делать с руками, а девушка не отодвигается. Потом отодвигается, чуть-чуть, освобождая место, и это уже совсем другое. Дальше воображение Авроры, не обремененное опытом, действовало как неопытный художник: детали выписывало тщательно, а то, что среди них происходит, оставляло в полутьме. Теплая ладонь на щеке. Веснушки на плече, которые можно пересчитать губами, — дошла бы она до конца? Вряд ли, сбилась бы на третьей дюжине. Тихий, глупый смех, не рабский. Платье, которое развязывается само, потому что завязки в ее воображении были на удивление сговорчивы.

Не то чтобы воображение ограничивалось одними девушками: к полу прохожих оно относилось демократично, но этого Аврора у себя не замечала. Замечала она другое: в ее фантазии рабыня почему-то не была рабыней. Она улыбалась по собственной воле. Аврора, при всех своих привычках, прекрасно понимала, что это обман, и не мешала себе обманываться. Странное дело: убивать детей ей казалось делом житейским, а представить, что касаешься чьей-то щеки без причины, оказалось страшнее.

Она очнулась от того, что кто-то толкнул ее в спину и сказал «простите, барышня». Костяшка птичьей ноги была обглодана до блеска. Аврора не помнила, когда успела.

Первую ночь она провела на крыше складской башни в порту. Там было ветрено, зато никто не задавал вопросов. Она лежала на спине, смотрела на звезды, проступавшие между облаками, и честно пыталась думать об Отце: о его бумагах и печатях и о том, что в этом, как ни странно, было здравое зерно — законопослушный упырь не вызывает вопросов, а упырь, не вызывающий вопросов, живет долго. Получалось плохо. Рыжие волосы лезли в мысли о печатях и в конце концов побеждали.

Второй день она решила провести как положено. Торговые дома стояли вдоль порта, как гири на одной стороне весов, и она обходила их один за другим. Здесь не кричали, а говорили, и торговцы, привыкшие к покупателям с деньгами, встречали ее с вежливостью, равной цене того, что она могла бы купить.

Первый, пожилой, с аккуратной седой бородкой, объяснил, что каждая продажа заносится в книгу магистрата, печать стоит три золотых сверху, и без нее порядочные люди не покупают. Второй предложил партию из тридцати голов, но с условием, что брать надо всех сразу. Третий отвечал на все вопросы так уклончиво, что она заподозрила: либо он что-то прячет, либо не знает цен. Либо то и другое.

На третьем она спросила про эльфов.

Отец упоминал, что с эльфами связываться нельзя, а Авроре, как всякому нормальному человеку, захотелось узнать почему. Торговец, молодой, с проворными руками, оглянулся и придвинулся ближе.

— Тише, барышня. Эльфов нельзя. С недавнего времени. Раньше шли дороже людей: живут долго, служат долго, на здоровье не жалуются. А потом Верхний квартал сказал «хватит». Они ведь не просто так там сидят, барышня. Их роды сюда пришли после Великого прорыва, когда земли выгорели, а чинить их стало слишком дорого. Вот они и решили, чтобы своих больше не продавали. Совет, понятное дело, поклонился: у Верхнего квартала деньги и уши совета, а у совета — только уши.

— А те, кого уже привезли?

— В том-то и дело. Закон вышел, а у некоторых товар уже стоял на складах. Кто-то продал тихо и вовремя. А кто-то попался, и теперь половина Верхнего квартала ходит по лавкам и спрашивает, чьи это были. Была там одна семья из знатных, торговала партией молодых эльфов, и, говорят, шуму от этого шло на весь город. Чья именно, не скажу. У меня одна голова.

Аврора кивнула и подумала, что Отец, как ни странно, оказался прав. Это случалось нечасто, и потому каждый раз немного обижало.

К вечеру она знала все, что требовалось: цены, наличие, условия, бумаги. Торговцев, у которых клан мог бы покупать «товар» вместо набегов, в Тойне оказалось с избытком, и единственным недостатком было то, что платить придется. Мысли ее, как водится, давно были не здесь. В одной из партий мелькнула рыжеватая девушка, и Аврора, сама того не желая, остановилась и смотрела на нее добрых полминуты, пока не поняла, что цвет не тот, лицо не то и вообще это совсем не она. Разочарование оказалось таким глубоким, что она вышла из лавки не прощаясь.

Вторую ночь она тоже провела на крыше. Отец сказал «двух дней должно хватить», а такие слова Аврора, как и многие дочери, давно научилась читать как пожелание. К утру она решила, что для надежности стоит еще раз обойти пару торговых домов, а заодно присмотреться к Верхнему кварталу, раз уж она здесь. Звучало это так убедительно, что она почти поверила.

Третий день вышел короче остальных. С двумя торговцами она поговорила, ничего нового не узнала, а к закату ноги сами принесли ее в Верхний квартал, как приносят домой лошадей, не спрашивая седока.

Он оказался таким, каким она его запомнила сверху: улицы по линейке, дома с золотыми крышами, эльфы, шедшие по мостовой так, будто мостовую выстроили по их шагам. На закате золото крыш темнело до меди. Аврора поднялась на крышу чьей-то конюшни, откуда был виден большой дом с освещенными окнами и каретами у крыльца, и осталась там сидеть, поджав колени, как человек, который не знает, чего ждет, но твердо уверен, что дождется.


К вечеру дом Рейнарда было не узнать. В холле зажгли все люстры, по лестнице расстелили ковер, который обычно хранился в сундуке, а слуги ходили быстро и бесшумно, как ходят люди, которым строго-настрого велели ничего не уронить. В столовой накрыли длинный стол: белая скатерть, серебро, цветы в таком количестве, что Бельва про себя назвала их «избытком». Знатный ужин, как объяснил Рейнард, — это когда люди, терпеть друг друга не могущие, садятся за один стол и делают вид, что рады.

Платье на ней было новое, темно-зеленое, и тоже купленное Рейнардом. Бельва давно поняла, что юноша находит в этом особую радость, и не возражала: чем больше он вкладывает, тем труднее ему будет усомниться. Она стояла перед зеркалом, и девушка в отражении, рыжая, светлокожая, с нежным румянцем, смотрела на нее без всякого выражения. Кольцо на пальце по-прежнему не снималось.

«Они меня продали», — сказала Аннета где-то внутри. Не громко, ровно, как говорят о погоде.

«Я знаю, девочка».

«Тогда зачем тебе с ними говорить?»

«Затем, что, кроме тебя, у них в этом доме никого нет, и они это знают. Помолчи, будь добра. Я справлюсь».

Аннета замолчала, но не потому, что согласилась.

Гости съезжались около часа. Судовладелец с женой, фигурой напоминавшей хорошо построенный корабль. Старая вдова с лорнетом, который она держала так, будто собиралась ткнуть им в собеседника. Молодая пара, обсуждавшая чью-то свадьбу так громко, что от тишины, наступившей при появлении эльфа, оба вздрогнули. Эльф был высок, неподвижен и казался лет сорока, хотя, как шептали за спиной, был старше этого дома, этой улицы и, возможно, самого холма. Его род, Аль’Рэ, первым поселился в Тойне, и держался он соответственно: без высокомерия, но так, словно высокомерие не требовалось. С ним пришла жена, такая же тонкая, такая же спокойная, и они сели вдвоем в конце стола, как два столбика, отмечающих границу.

Валтены приехали последними.

Бельва заметила их, едва они вошли. Мужчина — сухой, прямой, с лицом, обученным не выдавать себя ни одним мускулом. Женщина — полная, в слишком туго затянутом платье, и глаза у нее все время искали, куда бы спрятаться. Они остановились у дверей, и женщина прижала ладонь ко рту.

Сердце Аннеты — сердце, которое Бельва знала теперь изнутри, как знают чужой дом, — рванулось так, что она на секунду потеряла равновесие. Тело предавало. Бельва держалась за спинку стула, пока оно успокаивалось, и думала: «Каково, оказывается, иметь мать».

Рейнард, мягко, как умеют только очень воспитанные юноши, увел их в малую гостиную, куда подали чай и закрыли дверь. Говорить, видимо, предстояло долго.

— Аннета… Доченька…

Мать потянулась к ней, и Бельва позволила себя обнять. От женщины пахло лавандой, и где-то в глубине, в кольце, что-то сжалось от этого запаха так, что почти стало слышно.

«Мама пахла так всегда», — сказала Аннета тихо, и это была не обвинительная нота, а что-то другое, чего Бельва не умела назвать.

— Нам нужно поговорить, пока нас не позвали, — отрывисто произнес отец. Он стоял у камина, не присаживаясь. — Рейнард сказал, что ты… что тебя нашли в трущобах.

— Меня продали на рынке, — спокойно ответила Бельва. — Вы помните, наверное.

Мать всхлипнула. Отец выдержал паузу.

— Мы были в долгу. После истории с поставкой… Ты знаешь, что поднялось. Совет требовал выплат, эльфы требовали наказаний, мы едва не лишились всего. Мы собирались вернуть тебя. Через месяц. Как только…

— Двадцать золотых, — сказала Бельва.

Он замолчал.

— Столько заплатил торговец, отец. Он гордился этим на весь рынок. Двадцать золотых за дочь. Я, признаться, ожидала большего. — Она улыбнулась так мягко, что мать невольно подалась назад. — Я не упрекаю. Просто считаю.

— Мы думали, ты красива, — сказала мать, и голос ее сломался. — Мы думали, ты быстро найдешь хорошего хозяина, и тебя не будут обижать. Мы не хотели…

«Врет», — подумала Аннета.

«Она и сама не знает, врет или нет», — ответила Бельва. «Это и есть самое страшное».

— Что ты рассказала Рейнарду? — спросил отец. Он наконец сел, и стало видно, как у него дрожат пальцы.

— Правду. Что вы продали меня, чтобы спасти семью от долгов и позора. Что меня выкупила женщина, добрая старуха, которая дала мне кров, хлеб и разговоры. Что она умерла в ту же ночь, и утром я нашла ее мертвой, и мне некуда было идти.