Вдруг деревья и кустарники сами собой раздались в стороны, словно по реальному медвежьему заказу, открыв взору кошмарнейшую картину. Мишка увидел чёрную мерзость. . Всю разом, сколько есть.
Три чёрных волка, пахнущих холодной (хоть и кровь мутантов на несколько градусов теплее прототипов) могильной тьмой, подступали с глухим рыком к его Ладе, с трёх сторон, у чистой кромки воды. Твари уплотняли, сжимали клещи с каждым ударом сердца, не выпуская ни в лес, где она может укрыться в безопасности высоких крон деревьев, ни к озеру, где потенциальная жертва, скорее всего, покажет лучшие пловецкие навыки. Невероятно крупные – крупнее белых волков, кои, в свою очередь, крупнее привычных серых, - представляют из себя абсолютное, как оно есть, в чистом виде, зло, отличное даже от людской злобы. Живые машины для убийства, от него они испытывают удовольствие куда как большее, нежели от потребления продуктов умерщвления, то бишь парного мяса с ещё горячей кровью. Хотя бояться также способны, если судить по убитому Рысей мутанту-самцу.
Чего не скажешь об оборотнице, вновь принявшей частично облик духа-покровителя. Ни малейшего страха в её ауре, лишь голая первобытная, изначальная, ярость и острая, неодолимая жажда мести за любого. Возможно, знай Лада, что любимого непостижимым образом вернул с пути в Ирий таинственный Белый Старец с Алтайского края, стойкость и крепость духа, в некотором роде, поколебались бы. Но, к счастью, али к сожалению, она о сём не ведала.
Заражённые сократили дистанцию на расстояние броска до карательницы. Ментальный призыв Хозяина не нёс в себе двоякого толкования, он приказывал убить, растерзать опасную жертву, вырвать и сожрать ещё трепещущее сердце. Непоколебимая воля и стальной дух, приправленные злобным кошачьим шипением, ощеренным в диком оскале ртом, острыми когтями и плавными движениями, давили на чёрных волков, угнетали центральную нервную систему, заставляли трусовато поджимать хвосты и медлить со смертельным (для кого?) прыжком. И лишь приказ Кощуна не давал позорно бежать, так и не начав свару, да явное численное преимущество и габариты поджарых тел.
На них давила Лада, давил Чёрный Мертвец, разрывая мозг на части от противоречивых чувств. И всё же страх перед Хозяином сказался могучее.
Однако, сколь бы ни перевешивал страх перед Верховным Кощуном, проигнорировать неожиданно явившуюся новую угрозу у них не было никакой возможности, потому как проигнорировать более, чем полутонного хозяина тайги никак нельзя, будь Хозяин хоть Кащеем, Владыкой Нави. Хозяин где-то там, в ста с гаком вёрстах, а лесной владетель здесь, в двадцати аршинах от ближайшего к оному мутанта. Это у чёрного Михайло вопрос не стоял ребром, те помощники карательницы – моськи на фоне сей туши, по-настоящему серьёзных проблем не доставили, так, мелкие неприятности (правда обернувшиеся гибелью из-за чрезмерной самоуверенности). Кощун «передал» неудачный опыт сотоварища сей троице.
Хм-м, получается… получалась «троица троиц»…
Священная ярость разлилась вместе с щитомордным ядом по забурлившей крови косолапого, глаза налились кровью, из гортани вырвался свирепый продолжительный рёв, от коего ворогам возжелалось провалиться сквозь землю и не выбираться оттуда, покуда царь-хищник не удалится от них далеко-далеко, по возможности, на сотню вёрст.
Могучий приказ истинного Хозяина призывал к смертному бою смолянисто-чёрных рабов. Ведь двуногий раб ещё выкапывает второй реликт на озёрном островке, недалече от собравшегося «зверинца». А артефактов – три!!
Глава 3. Битва с Тьмой и нежданное Чудо
Лада незаметно, не отвлекаясь от тварей, сморщила шерстистое лицо, скривила узкие губы: и рада, и не рада одновременно неожиданной помощи в лице (точнее, в морде) бурого друга. Одного уже потеряла, второго, естественно, совсем не хочется. У неё лишь иммунитет против мерзкой заразы, прочим же он не дан. Разумеется, послать мишку куда подальше не получится – упустит бросок вражий и тогда верная смерть обоим.
Не взирая на явную разницу в весовой категории и очевидную могуту хозяина тайги, на последнего отвлёкся лишь один волчище. Будь медведь человечьим воином, наверняка обиделся бы на подобную расстановку сил и неуважение к нему. Кощун учёл предыдущий неудачный опыт битвы мутанта, когда недооценил возможности Рыси, вложенные Матерью через ритуал в неё, чем поплатился гибелью раба. Слишком трудоёмкий и энергозатратный сей процесс – создание полноценного боеспособного раба, тем более на расстоянии. Проще загубить агнца, чем успешно войти с ним в симбиоз.
Волк развернулся и молча напал на живого зверя, будто выдрессированная псина.
Остальные замешкались на какую-то секунду, отвлеклись на собрата, но её хватило оборотнице. Хватило на то, чтобы совершить два стремительных шага к ближайшему ворогу и с хищным шипением резануть с треском поддающейся плоти стальными когтями правой руки по левой стороне морды. Она выдрала куски кожи и мяса, глубоко пробороздила челюстные кости – побежала ядовитая вонючая кровь.
Мутант оглушительно взвыл-заскулил от неописуемой боли, дёрнулся инстинктивно назад, задрав к небесам голову, словно хотел у Ярилы попросить заступы перед слишком быстрой демоницей…
И получил жёсткий, будто камнем, пинок пяткой под нижнюю челюсть. Характерный звук возвестил об удачливости сего действия, а новое взвой-скуленье прозвучало музыкой для души карательницы, оскалившейся в подобии кровожадной улыбки. В миндалевидных зеленовато-янтарных глазах заискрилось хищное счастье, ежели можно так выразиться. Разве не счастье, что волк-мутант сказался заметно слабее и хрупчее медведя-мутанта?! А какое же счастье снова ударит по самолюбию (если таковое, конечно, имеется) древнейшего уродца, мнящего, видимо, себя богом?!
А Верховный Кощун в действительности то скрипел кривыми челюстями, то стучал их друг об друга, просунул наружу длинный гадкий, с костяным жалом, язык. Тьмущие спирали в глазницах кружились бешеным вихрем, словно норовя выскочить на свободу. В них живо засуетились тёмно-зелёные и багровые искорки – точки душ, загубленных в незапамятные времена. Саблевидные когти поочерёдно прижимались к внутренней стороне кистей и растопыривались в смертоносные веера. Одним из таких «вееров» он с размаху чиркнул по стене могильника, высеча мириады искр, каменное крошево и мелкие ошмётки чёрной плесени.
Ему показалось на краткий миг, что сия мелкая сучка вроде бы заглянула в него, в его глубинную суть (любопытно, каков он – внутренний мир Чёрного Мертвеца?), потому как в пик его буйства злорадно не то зашипела, не то захохотала, а, может, всё вместе. Глядела в сей момент не на жалобно скулящего щенка, а в тьмущую душу, через лихорадочно мятущийся мрак раба. Как это возможно?
На самом деле Кощун много о себе возомнил: Лада вовсе не чувствует оного через приспешников, но отлично знает, что тот управляет своими созданиями дистанционно, принимает в их судьбе непосредственное участие. В одном всё же угадал – шипение-хохот предназначалось ему персонально.
Нежить, по обыкновению, застыл изваянием, переключив всё внимание на второго раба.
Лада никогда не была прирождённой воительницей, дочерью отца-воина, - скорее, крестьянкой, потомственной крестьянской дщерью. Так сказать, на тропу войны стала считанные дни назад, в виду жёстких обстоятельств, не изволивших спросить её мнения по сему поводу – Коленька и то большим воем был.
Потому и позабыла о сотоварище подранка, упустила из виду. А почуяла неладное в самый последний момент, успела развернуться на сто восемьдесят градусов, встретила лицом бесшумный бросок, поваливший грубо её в сочную траву.
Хозяйский пёс страшно клацал зубами, всеми силами стремясь дотянуться до вожделенного горла. Он глухо рычал, источая непередаваемое зловоние и плюясь густой, матово поблёскивающей на солнце, слюной, беззащитно и физически безвредно растекаясь по короткой рысьей шерсти щёк и зауженного (в сравнении с человеческим) лба. Прилипчивая, невыносимо благоухающая, мерзостная, дополнительно раздражала обострённое обоняние.
Как ни крути, а туша чёрного мутанта потяжелее будет, чем у белых волчат. Он давил на рысь всей недюжей массой, помогал себе качками, тянул клыки к тонкой шее или к лицу, куда получится. В людском обличье никогда не отличавшаяся богатырской могутой, в полурысьей, на грани сил, удерживала на изломе от непоправимого за лапы, одновременно упёршись ногами в брюхо, вонзив в оное все десять когтей, так сказать, «щекоча» ими стенки толстой кишки и царапая печень.
Волк продолжал напирать на девушку при ментальной поддержке Владыки, во всю используя весовое преимущество. Замогильный, по тембру и тональности всё же несколько разнящийся с природным оригиналом, глухой рык сталкивался со злобным мяуканьем, переходящим в громкое шипение.
Боль скручивала наседающую тварь, из колотых и рваных – от когтей задних, ясно – ран, смачивая обильно смолянистую шерсть и кожу, текла на Ладу кровь вражья, пропитывая собою футболку и трико, окончательно превращая оные в бомжацкое тряпьё, уже негодное и для мытья полов, не то, что носить.
От титанического напряжения колошматилось об грудную клетку Рыси сердце, бурлила кровь, вздувались вены и наливались кровью глаза. От смрадного дыхания и телесной вони вражьей сбивалось дыхание, не помогало даже его затаивание. Амбре всё равно проникало в нос т рот, заставляя плакать до слёз, пыхтеть и щёлкать беспомощно клыками, конечно же, уступающим волчьим по внушительности.
Настало время злорадствовать древней нежити, чем с удовольствием пользовался. Он усиливал помощь четырёхлапому рабу, расходуя немало резервов своих и последнего. Как упоминалось ранее, Лихомань требует за предоставленные возможности больших жертв, в противном случае убивает беспощадно вместе с собой. К Нави сии обстоятельства – ежели сейчас не вырвать сердце карательницы, она почти наверняка нагонит Весимира раньше, чем тот передаст ему третий реликт, что, само собой, недопустимая роскошь в нынешних реалиях. Потому убить любой ценой – сонная Мать вряд ли успеет создать нового полноценного воя. Для нужного ритуала требуется множество определённых условий и стечений трудно реализуемых действий и манипуляций. Сколько её понадобилось – седмиц, лун, летов?! – того самого драгоценного времени?
На краешке сознания быстро промелькнула тревожная тень, не зацепившись за оное, дабы хоть «пощупать для распознания. Треугольные уши самопроизвольно шевельнулись, настраиваясь наподобие приёмной антенны. Не ослабляя упорства в сопротивлении, Лада просканировала крошечной частью своего духа окружающее пространство в поисках источника стресса. И впрямь – что-то изменилось в звуковом сопровождении. Вроде также ровно плещется озеро, колышется трава от дыхания знойного ветерка, шелестит листва деревьев. Хм-м… Слышна возня от борьбы мишки с мутантом, отделившимся с начала боя. Её мутант, усиливая давление, порыкивает, клацает челюстями и горячо и тяжело дышит – беспрестанные борьба, влияние Кощуна и потеря крови даром не проходят…
Едва уловимый даже чутким рысьим слухом треск сучка в траве, за головой, подействовал сродни разорвавшейся мине.
Скулёж – щенячий, болезненный, непрекращающийся – оборвался! Из-за оскалённой морды перед лицом и непередаваемого зловония со слюновыделением не давали его замечать, но стоило тому прекратиться, как Лада мельком осознала, что нытьё, оказывается, капало исподволь на нервы, навроде комариного писка в беспросветной темени! Похоже, Кощун взялся и за подранка, заставив игнорировать боль и красться к ней, чтобы помочь собрату. В подобной позе, прижатой к влажной земле, оборотнице ни за что не одолеть обоих сразу.
Ах, как хочется жить! Отомстить за Коленьку, спасти мишку, вырвать кадык треклятому Весимиру и, напоследок, пересчитать все косточки проклятому Мертвецу, а выдранный костяной язык да отломанный рог оставить себе на память, в качестве сувениров, напоминавших бы о гибели милого друга и свершившемся отмщении за него. Какая сладкая мечта.
Казалось бы, куда ещё больше – но сердцебиение бешено ускорялось, норовя вырваться за пределы вечного узилища грудной клетки, впрыскивая в разгоняющиеся кровяные потоки энергетические ручейки, впитывающиеся в рудую плазму.
Видимо, волк почуял происходящие в потенциальной жертве значимые изменения или сиё отразилось в расширившихся зрачках и слабо запульсировавших, похожих по рисунку на далёкую галактику. Нотки рыка незаметно сменились на более враждебные и предупреждающие, челюсти раскрылись в чудовищном оскале, прекратив щёлкать, почти вплотную приблизившись к лицу девушки – ещё чуть-чуть и вцепятся в узкие губы али уплощённый нос.
Лада уже чувствовала макушкой головы неровное прерывистое, не менее смрадное, дыхание первого, раненого, мутанта, когда ангел-рысь расправил стрекозиные крылья, тонко завибрировав ими. Оборотница насмешливо-издевательски, аки демон из какой преисподней, устремила острый пылающий взор в тьмущие глаза и захохотала в волчью морду, чем невольно ослабила самую малость давление на себя, до предела раскрыла когти из подушечек пальцев.
Два чудовища – раб и Хозяин оного – только и успели недовольно-недоверчиво уставиться на тронувшуюся умом карательницу. Коя выпустила из хватки чёрные лапы с тиаковыми же когтищами и устремила десять стальной прочности клинков вверх, одновременно толкая задними лапами-ногами и пружиня всем телом. Хищника откинула на пол-аршина от неё с отчаянным визгом и грохотом. Затем столь же пружинисто подскочила на задние конечности с отскоком уже на целый аршин от первой твари, по-собачьи отряхнулась и угрожающе зашипела, возвращая зрачкам нормальный размер.
Нескучно было и Михайло, кружащимся с недругом в смертельном танце. Некогда сочная, изумрудно-зелёная, трава под ними, напоённая щедро (и отчего-то нетронутая скотинкой почивших хозяев терема) Ярилом-солнцем, втоптана во влажную из-за близости воды и относительно недавнего дождя в землю. Сама же матушка земля изборождена смешавшимися друг с другом глубокими следами.
Медведь прекрасно – и без знаков Матери – понимал, что перед ним совсем необычный, мягко говоря, неординарный волк. И не токмо окрасом, размерами и свирепостью. Привычные ему серые ходят стаями да обходят его за версту, тем хватало разуменья не связываться с матёрым хозяином сибирских лесов. Себе дороже выйдет – оного не боятся и не опасаются лишь белые брат с сестрицей да Ладушка.
Сей же субчик отличается в корне от всех виданных доселе хищников. Чуется, родом из обычных серых волчков, но более, чем в полтора раза, крупнее, намного суровее, выносливее, сильнее. Его не убивают глубокие раны, что печально, не выводят из строя, практически не ослабляют; кровь гуще, дурно, едва не до мути в желудке, пахнет – а ядовита невообразимо: укус коварного щитомордника по сю пору не свалил, не вызвал тошнотворной слабости. Звериный инстинкт подсказывал – стоит окропиться в чёрной гнилостной заразе и он не жилец. Это Ладушка к ней устойчива: уж вся чернёхонька, а ей хоть бы что – отряхивается и дальше бьёт подлецов.
Бурый медведь, может, и превратил бы к нынешнему моменту ворога в фаршированную волчатину, предварительно заставив того волочить за собою собственные кишки, путающиеся в своих же задних лапах, но… Не когтями да клыками надобно бить подобного недруга, а давить тушей, дробить массой кости, утаптывать в отбивную. Вот незадача – как? Волчара больно шустрый, смертоносный, сам-то не чурается пользоваться природным оружием.
В надежде на успех и превосходство, косолапый громогласно, как говорится, на всю ивановскую, распугав всех пичуг в округе, ревел, рассекал воздух чудовищными ударами лап – такая африканского слона с первого раза подкосит, как минимум, ежели попадёт, куда надобно. Он вставал на задние, вышагивая перед чужим зверем – в общем, прямо демонстрировал свою недюжую мощь, имея что показать. Ворог-то не глуп – как и Владыка, внимательно наблюдающий за обоими – по крайней мере не глупее основателя из дикого племени. В лоб не лезет, также угрожающе рычит, подпрыгнет почти вплотную к Потапычу и тут же назад, поджав хвост, увиливая от костедробительных затрещин – уж получил от него и не раз. Следующее попадание, очень вероятно, выпадет последним в волчьей доле. В этой доле самое эффективное оружие растёт на четырёх лапах и в пасти.
Первым мерянье пи… силами не выдержал мишка, в эффектном прыжке сократил дистанцию, замахнулся лапой. Чёрный хищник с визгом, кубарем едва успел откатиться назад и вправо, мячиком подскочил на лапы. Он молнией метнулся вперёд, поднырнул под хват челюстями-капканом, резко развернулся на месте и ухватился в подскоке, с рыком, клыками за левую лопатку.
Медведь взревел, как три корабельных гудка разом от такого хамства, а животный инстинкт завопил – заражён! Мутант сжимал плотнее челюсти, проникая всё глубже под шкуру, в мясо. Когтистые лапы, стараясь удержать поджарое тело на беснующейся туше, скребли по ней, раздирая до крови и кожу, и мышцы.
Ревя и прыгая, мишка завалился на бок, прижав к земле и раздробив задние ноги оказавшемуся на сей раз нерасторопному ворогу. Тот снова завизжал, разжал полную густых слюней пасть. Однако Кощун ни на удар сердца (мутантского, естественно, своего-то нету) не «слазил» с раба – ежели уж терять его, то с пользой для дела.
Разумеется, данная пара конечностей пришла в абсолютную негодность, захватив с собой и хвост. Но, покуда бурый хищник не поднялся или не раскатал его в блин, волчара вновь вцепился в ту же лопатку, с несколькопудовой силой сжав её наподобие соответствующего (медвежьего) капкана, роясь быстро-быстро, вроде как в земле, передними когтями в бедре. Они содрали приличные, разлохмаченные, куски плоти, красная и чёрная руды (кровь) смешивались, становясь чёрной. Косолапый рычал на всю тайгу, катался и перекатывался по земле, сминая всё на своём пути – травы, купы кустов, хворостины, сбивая с дерев, если попадались, сухие сучья, листья али хвоинки, тонкие переламывались.
Отнюдь не хрустальной хрупкости волчьи кости хрустели под более, чем полутонным весом. Челюсти хрустнули в восьми или девяти местах, половина зубов повыскакивала с гнёзд, буркала, растеряв мятущуюся Тьму, выскочили из глазниц, затем лопнули. Кишки, частично вылезши через определённый проход и пасть, растеряли своё содержимое. Волк уже был давно мёртв и, как говорилось выше, раскатан в блин, а хозяин яйских лесов продолжал с неудержимой яростью мять то, что осталось, не чувствуя сильнейшего амбре, но ощущая до сих пор боль и ненависть.
А Чёрная Лихомань, проникшая через все раны, полученные в схватке с бывшим носителем заразы, почти комфортно распространялась по ритмичному току крови в жилах, не взирая на неуёмное беспокойство заражённого организма, оседая в клетках тканей.
«Почти»… Змеиному яду не «нравилось» агрессивное чужеродное вторжение плесени и вируса. Яд, направляемый Матерью, «неспешно» встраивался, биохимически меняясь в медвежий геном с конкретной функцией усилителя иммунитета. Защитная система забила тревогу по всем фронтам, активизируя недореконструированный заслон.
Рёв друга – не победный али азартный, а от боли и ярости – беспрестанно подстёгивал оборотницу к активным действиям, не позволяя думать о передышке даже мимолётно.
Подранок щёлкнул многострадальными челюстями по ногам – да мимо. Лада подпрыгнула и с силой приземлилась обеими стопами на широкую шею, легко удерживаясь на дрыгающей жертве и помогая сему вонзившимися когтями. Мутант задёргался, суча по земле передними лапами и вертя башкой. Ощерившись, зверица изящно опустилась на корточки, пробила передними когтями черепную кость, с шипением рванула на себя, навечно прервав жалостливый скулёж. Откинула осколки костей, по привычке, по-собачьи отряхнулась от разорванного мозга и крови.
Немедля девушку атаковал в прыжке «последний из могикан». Она отпрыгнула чуть в сторону, пропуская своеобразный снаряд мимо себя, резко вжихнула смертоносной растопыренной пятёрней. Волк упал на подломившиеся лапы, за мёртвым изувеченным собратом с истошным визгом – на рёбрах, с левого бока, проявились длинные, глубокие кровоточащие борозды. «Подбадриваемый» ментально Хозяином, заражённый хищник не без труда поднялся, потряхиваемой от бесконечной усталости и нестерпимой боли, с повизгивающим рычанием повернулся к обидчице. Звериные боги, как же хочется вернуться к прежней – серенькой – жизни, в убитую им же стаю, охотиться на глупую (м-м… не всегда) дичь, дразнить иногда двуногих подле их логова, брюхатить самочек, наущать жестокой мудрости щенков… Эх, несбыточная мечта при любом раскладе!
На несколько ударов сердца чёрный зверь замер в двух аршинах от несостоявшейся жертвы, нагло ухмыляющейся. Оная стояла подле трупа, пожираемого собственными симбионтами, расставив в стороны руки-лапы с обнажёнными природными клинками. Не шевелилась, никуда не торопилась, не боялась, уверенная в себе, клыки обнажены, во взгляде испепеляющее пламя – хоть не обжигающее, но убивающее не хуже. Взирая на карательницу, волк углядел в ней свою судьбу – безжалостную и неотвратимую, как богиня Морена. В глазах спокойно кружилась спиралью холодная Тьма.
Ещё не начав движение, мутант чётко осознал, что в боевом танце он уже проиграл право на победу, что вот она – его смерть. Но воля Кощуна крепче незыблемой скалы, лишь она одна принуждала сделать первые шаги, оттолкнуться упруго от земли, метая тело во вражину.
Лишь на краткий миг Лада отвлеклась тенью мысли на взревевшего в очередной раз друга, как небо и земля поменялись для неё местами, а грудина чуть не вмялась в лёгкие, из коих почти весь воздух вылетел. Безумная боль и злость на самую себя помогли ей самой не отлететь в бесконечное забытьё.
Волк попытал счастье вцепиться в лицо, удерживая её весом припечатанной к почве, но получил раздирающий хлёсткий удар под челюстью: из пробитой трахеи затравил со свистом воздух, из раны полилась кровь. Зверь захлебнулся в собственном визге, яркий мир вмиг помутился.
Лада вцепилась в тяжёлые лапы с шипением, давящие на грудь, едва ли на три миллиметра оторвала от себя, сбросила их за предплечья, почувствовав заметное облегчение. Мутанта покачивало, он потряхивал часто головой, разгоняя дурман, однако усугублял своё положение и ускорял крово- и воздухоизлияние. Девушка полоснула по грудной клетке ворога, но тот, кажется, не почувствовал новой раны, занятый стремительно накатывающей слабостью и удержанием в лёгких остатков кислорода, коего катастрофически не хватало, как ни пытался вдохнуть хоть глоток.
Захлёбываясь от чужой крови, льющейся на неё, как из ведра, рысь вонзила крючья когтей в боковые линии шеи, рванула сопротивляющееся по инерции тело на себя, заглянула пламенем в непроглядный мрак, тем самым посылая Хозяину через его раба сигнал с надеждой, что тот поймёт жаркий посыл, к коему всё же, на всякий случай, добавила слова – Весимира же нежить понимал при разговоре на русском языке?!
- После проклятого Волхва я приду за тобой, уродливая Мерзость!!! – искажённый частичным обращением голос гортанью смог выразить раскалённую ярость-шипение, даже если непоняты до конца слова. – Ты заставил стать меня сильной и смертельно опасной для ворогов!! Ты – древняя кляча, но в моём сердце живёт любый, коего ты отнял! – бушующее пламя утихло, уступив место абсолютной уверенности в праведности своей мести. – Берегись деяний своих – и поступков, ибо оные – твоя слабость!
Лада оттолкнула от себя голову, мгновенно приведя приговор во исполнение: когти вонзились в нижнюю часть шеи и дёрнулись в противоположные стороны, разорвав горло до позвонков. Она оттолкнула от себя всеми конечностями валящуюся на неё тушу, поднялась не очень легко и со злым шипением, недовольным донельзя, по старинке тщательно отряхнулась, затем отплевалась.
Волк довольно долго агонизировал – плесень тратила последние силы, дабы поднять своего носителя на лапы, - да токмо тщетно. Слишком много обширных внешних и внутренних ран. А главное – лёгкие самостийно не способны поглощать из атмосферы живительный воздух.
Чёрный Мертвец по достоинству оценил послание карательницы, однако оно вызывало лишь смех: без лету седмица, сумела-таки – кстати, тоже малоопытных – одолеть тройку рабов, а уже возомнила себя великой убийцей! Истинные богатыри и предки нынешних Волхвов погибали в схватке с ним!