Книга Пламенная кровь. Акт 3. Расправа - читать онлайн бесплатно, автор Джелли Берри
Пламенная кровь. Акт 3. Расправа
Пламенная кровь. Акт 3. Расправа
Оценить:

Рейтинг: 3

Пламенная кровь. Акт 3. Расправа

Джелли Берри

Пламенная кровь. Акт 3. Расправа

Глава 1

В руках мальчика покоилась недавно прочитанная книга – название тома заинтересовало его настолько, что он не побоялся выкрасть его из лавки. «Мысли Государя» стало его любимейшим произведением. Он погладил шершавую обложку и вернул книгу на полочку, мечтательно вздохнув. Книгу создали песцы, служащие королю Овэну долгие десятилетия; своим пером они оставили на пергаменте драгоценные знания, которые мальчик не мог найти в привычном быту. Его отец торговал тканями, сшитые матушкой, и, в отличие от сына, к заумной писанине был безразличен, чего уж говорить о матушке, которая вообще читать не умела. Мальчик сидел, закрывшись в своей мелкой комнатушке, куда помещалось лишь кресло, твердая кровать и столик, где он учился писать. Грамотность – осязаемый ключик к истинному влиянию и высокому статусу. Среди господ не было тех, кто не понимал, как выводить чернилами буквы. Чтобы стать им равным, он обучался грамматике и чтению с десяти лет, пускай родители находили его дело бесполезным. Все, чем ты должен быть озабочен, Алакин – пересчетом монет, и тем, чтоб втюханная людям шерсть приносила монет побольше – так говорила его мать, когда находила его за чтением в полуденный час. Считать он умел и находить общий язык с людьми тоже, а ткани продавал с не меньшим мастерством, чем его отец. С ним он нередко странствовал по всему королевству, чтобы обслужить льном и шелком всех, у кого на то был лишний медяк. Благодаря путешествиям Алакин узнал, как общаться с северянами и как договариваться с южанами. Он зазывал их лестью и нерасторопной беседой, а те сами не замечали, как уходят от него с пустыми карманами. Куда больше ему нравилось продавать ткани вельможам – говорить с ними было и приятнее, и полезнее. Они говорили словесами, значения которых мальчик едва понимал, а потом приходил домой и записывал их, чтобы учиться разговаривать, как они. Благодаря долгим путешествиям с отцом он встречал немало людей, и все были такими разными, что он ненароком научился обращаться с каждым по-особенному. К двенадцати годам он уже сам вел отчетность по продаже ткани, и сам следил за расходом и доходом его семьи, так, что родители начали полагаться на него больше, чем на себя. Он заключал выгодные сделки и дурил головы простолюдинам, словно был из семьи шарлатанов, а не торговцев. К пятнадцати годам мальчика они смогли купить свой дом на восточном переулке столицы, избавившись от служения знатному лорду. Домишка их был совсем хлипким, и одним из тех, кого мог снести оползень, и все же это было куда лучше, чем жить прислугой. К своим тринадцати годам Алакин узнал, что указом сенатора Бифая Оллинса на юге открыли школу, обучающую детей праву, религии, чистописанию и политической науке. Переломный момент в существовании Эфирита, когда выходцы незнатных семей получили возможность обучаться государственным делам, и с тех пор у Алакина появилась мечта туда попасть. Школа все еще не была доступна большинству нищих, потому как плата за знания была выше, чем они могли потянуть. Алакин с того дня отказывался от трат на еду, одежду, и обходился меньшим, чтобы накопить достаточно денег на обучение. Свои богатства он держал в мешке под кроватью, куда заглядывал перед сном, чтобы пересчитывать монеты и потешить себя грезами о знаниях, которые может подарить ему школа.

Однажды Алакин вернулся домой поздним вечером после долгого дня на ногах. С раннего утра он, как и всегда, торговал тканью на площади. С собой он принес три золотые монеты и двадцать медных – улов жирный, но большую часть он хотел закинуть в мешок, а себе оставить только десять медяков на хлеб, молоко и пшенное зерно. Но когда он нагнулся под кровать, то обнаружил, что мешка с богатствами нет, и только толстый слой пыли встретил его встревоженный взгляд. Мальчик ужаснулся: неужто ограбили?! Он бежал вниз, к матери, чтобы рассказать о пропаже, а попутно он старался не расплакаться. Так много трудов, и все напрасно – не видать ему школы, если украденные деньги не вернуться к нему. Но мама встретила печальную весть с робкой улыбкой. Она не разделяла с сыном траура, и вовсе казалось, ей пропажа монет не сыпала соль на рану, как ему.

– Отец забрал все наши сбережения, чтобы купить кое-что, – проговорила она, не прекращая улыбаться. Женщина спокойно вязала шерстяной шарф и даже не смотрела на Алакина, у кого глаза стояли на мокром месте.

– Что такого важного стоит этих денег?! – гневался он, глотая слезы, – они нужны были мне, чтобы оплатить школу!

– Да брось ты, Алакин, – отмахнулась мать, усердно орудуя спицами, – не нужна тебе никакая школа. Ты, вон, и читать, и писать умеешь, а порой и говоришь совсем без ошибок. К чему тебе школа, если ты уже прочитал так много книг?

– Эти знания не дадут какие-то книги! – продолжал возмущаться он, вытирая щеки, – школа могла дать больше. Я же говорил вам, как сильно хочу туда попасть. Одним чтением и писанием сыт не будешь.

– Чтоб быть сытым, у тебя есть наше с отцом ремесло, и до конца наших дней оно будет нас кормить, – строже проговорила женщина, и в кое-то веки отложил спицы в сторону, – Алакин, что еще за детские истерики ты мне устраиваешь? Тебе шестнадцать, пора бы уже о женитьбе задуматься, а не ходить и о школах всяких плакаться.

Обида, растущая в душе юноши, росла с каждым словом матери. Он боялся, что задетые чувства возьмут над ним верх, и он случайно покалечит женщину спицей, лежащей рядом с ней на кресле. Он стоял, опустив голову, и тихо всхлипывал, до тех пор, пока отец не появился на пороге дома. Отец был худощав, невысок, а лицо у него напоминало козью морду. Из-за спины мужчины показалась рыжая голова, и тогда юноша начал понимать, на что ушло сбереженное им золото.

– Ты привел его? – ахнула мать, хлопая в ладоши, – давай, Дилан, покажи нам мальчишку!

Алакин стоял, не моргая и не вздыхая, пока отец, улыбаясь, презентовал купленного на все сбережения Пламенного юнца. Рыжий показался со связанными руками, конец веревки отец зажимал в своей ладони. Его золотые глаза он запомнил на всю жизнь; этот трусливый взгляд, опущенный в пол, он рисовал в своих мыслях ни одну бессонную ночь. Пламенный трясся, пока отец весело рассказывал о том, как вымолил его у лорда на последние деньги.

– Теперь нам никакой недуг не страшен, здорово же, Алакин? – хихикала мать, рассматривая Пламенного, как дикую зверушку. Его рыжие сальные патлы струились до плеч, а над губой проглядывали рыжие усики. Видом он старше Алакина на пять лет, но говорить не умел – вякал, как овца, а на вопросы пугливо дергался и отворачивался.

– Вы знаете, что за Пламенного нужно платить налог каждые тридцать дней? – отрешенно прошептал юноша, присев на кресло напротив матери.

– Знаем, но оно того стоит, – улыбался отец, хватая Пламенного за щечку, – хоть не умрем от лихорадки, как наши соседи.

– Лихорадку и без дара лечить можно, – проговорил Алакин в свои ладони. Он спрятал в них лицо, чтобы не взреветь от отчаяния.

– Да конечно, – фыркнула мать, – попробуй излечись от нее. Пока с этой хворью борешься, ненароком помрешь.

– Мы будем платить за Пламенного, поэтому придется отказаться от излишеств, – пожал плечами отец, – лучше не есть мясо и зимой мерзнуть, но зато знать, что теперь твоей жизни ничто не угрожает.

Алакин не стал спорить с родителями – понимал, что его попытки образумить их бессмысленны. Говорить с глупыми людьми, то же самое, что со стеной, и тогда юноша понял, что глупых людей ему стоит обходить стороной. От них никакой выгоды и лишь одни потери. В тот вечер он осознал, что школа ему не светит – теперь все доходы от их ремесла будут покрывать только жизнь Пламенного в их доме. В таких суровых условиях ему попросту нечего откладывать.

Следующим днем он поплелся в Солнечную церковь вместо торговой площади. Единственный друг Алакина, с кем он был честным и бескорыстным – старый Солнечный жрец. С ним он говорил часами, о том и о сем, и пускай пользы от такой дружбы мало, но старик хотя бы обладал нужной Алакину мудростью. В церкви мальчик никогда не молился и вовсе верил в Бога без того старания, с каким в него верили набожные люди вроде его родителей. Он знал, что сам Солнечный Бог ему не рад, поскольку о золоте юноша думал чаще, чем о совести. Жрец его за это не ругал и праведные мысли ему не навязывал; единственное, что старик повторял много раз, это слова о грешной природе Пламенных. Его мнение никто не разделял, а то и вовсе пороли его кнутом, если слышали, как он высказывается против Пламенного дара, и только Алакин слушал его без осуждения. Он не внимал его слова, как божий закон, и не относился к ним с серьезностью: для него нелюбовь жреца к одаренным была сравнима со стариковским бестолковым ворчанием. Но сейчас, казалось, только жрец мог его понять. Ведь Алакин пришел к нему, чтобы рассказать, как Пламенный мальчишка своим появлением разрушил его грезы на счастливую жизнь

– Я говорил тебе, Алакин, что добра от Пламенных ждать не стоит, – качал тот седовласой головой. В Солнечной церкви безлюдно и тихо – такое случалось редко. Они сидели на скамье, любуясь безликой фигурой Солнечного Бога на цветастой фреске, едва различимой в полумраке.

– Я просто не думал, что однажды столкнусь с этой истиной воочию, – понуро ответил юноша, краем глаза замечая, как жрец утирает лоб золотистым рукавом рясы.

– Пламенные несут в мир столько соблазнов, что люди невольно теряют от них голову. Вина здесь на каждом – и на тех, кто порождает Пламенных на свет, и на самих Пламенных. Людям стоит отказаться от их дара, чтобы незамедлительно выйти к свету.

– Но как от него отказаться? Ведь жизнь в здравии без боли, это то, о чем мечтает каждый, даже самый просветленный человек…

– Если в человеке нет воли к тому, чтобы бороться с соблазном, этот соблазн нужно пресечь, – стальным гласом ответил жрец, и Алакин покрылся крупным мурашками.

– Как это, пресечь?..

– От всякого порока нужно избавляться. В том числе и от тех, кто рожден с золотыми глазами, ведь они есть суть порока. Если не давать им жизни, можно искупить грехи перед Солнечным Богом.

– Да разве у них есть жизнь?, – хмыкнул Алакин, – живут хуже, чем рабы. В полном безволии. Такое и врагу не пожелаешь.

– Поддержка дьявола сильна настолько, что его слуги добираются до людей даже не имея свободы. Ты видел сам, как они проникают в жизнь. Нежданно и негаданно. Остановить это может только смерть – неминуемая и необратимая.

– Разве убийство – не самый страшный грех? – ахнул Алакин, и жрец кивнул, почесывая густую серую бородку.

– Убийство – само по себе ужасное преступление, ведь своей рукой вы решаете судьбу человека вместо Солнечного Бога, – тяжелый взгляд старика упал на Алакина, и ему от него стало не по себе, – но убийство, свершенное во благо, нельзя порицать. Убить приспешника дьявола не то же самое, что убить невинного. Скажи мне, Алакин, разве Пламенные невинны?

– Не знаю… Они же лечат людей, – неуверенно промямлил юноша, разглядывая носы ботинок.

– Даровать мимолетное успокоение еще не значит исцелить полностью. Полное исцеление – это боль, и только переживая боль мы по-настоящему исцеляемся. Но Пламенные не дают нам этого. Пламенные гасят наше стремление к свету своим мимолетным успокоением. Их дар – такое же вмешательство в судьбу человека, как и убийство. Ведь забрать жизнь человека вмешательство не меньшее, чем дать ее ему.

– Мимолетное исцеление – это порок?

– Это порок такой же, как пьянство. Пьянство дает мимолетное исцеление нашей болеющей душе. Похоть дает мимолетное успокоение, и она тоже порок. Не зная боли, человек не сможет стремиться к свету. Не зная боли, человек не сможет осознать силу своей воли. И Пламенные хотят, чтобы мы оставались слабыми и уязвимы без их дара. Так скажи мне, Алакин, кем являются Пламенные?

– Пламенные – слуги дьявола, – прошептал юноша медленно, поглядывая на жреца искоса.

– Скажи мне, Алакин, невинны ли Пламенные?

– Нет, совсем нет. Они не невинны.

– Правильно, мальчик мой, – кивнул старик, шумно вздыхая, – Пламенному удалось затуманить рассудок твоих родителей, но ты… Ты не поддавайся тьме, как бы не был сладок ее глас. Не позволяй ее объятиям и мимолетным успокоениям одурманить тебя.

– Не позволю, – сглотнув ответил Алакин, – Пламенный смог убедить моих родителей в том, что его жизнь стоит дороже моей. Он обманул их. И я уверен, они не первые его жертвы, – юноша сжал ладонь в кулак, опуская голову, – и я сделаю все, что в моих силах, чтобы остановить Пламенное зло.

Через месяц Алакин, в тайне от своих родителей, продал Пламенного в рабство зажиточным купцам и получил за это золота больше, чем отдал его отец. Родители выгнали Алакина из дома, но он и сам хотел уйти. Он забрал вырученные деньги и отправился в школу, куда грезил попасть последние года. Там он встретил свою будущую жену и влюбился в нее до беспамятства, и тогда его вера окрепла еще больше. Впредь он будет оберегать от Пламенного зла ни только королевство, но и свою семью, и никто не сможет его остановить.


АКТ ТРЕТИЙ

РАСПРАВА


Они направили к южным гаванями три тысячи солдат, которым предстоял долгий путь через незримые дали Бесславного моря. Лорды Тольфута уже снабжают корабли припасами, капитанами и матросами, катапультами и требушетами. Сенаторов собрали в совещательном зале, чтобы ответить на всех их вопросы, а вопросов было невесть как много – допустим, почему Георг решил вступить в войну, не посоветовавшись с Сенатом. Даже Овэн Победоносец таким безрассудством не славился, хоть воевать любил сильнее, чем править. Покойный король удосуживался заранее предупреждать Сенат, прежде чем нестись сломя голову на поле боя – а живой король не мог ни первого, ни второго.

– Первые флотилии выступят со дня на день, —заявил Алакин, встав возле окна. За большим столом восседал король и пятеро сенаторов, что упрямо не выказывали солидарности со всем происходящем на юге. На собрании помимо них присутствовал генерал Фросс и предводитель Избирателей Галлион, чей приход вовсе был сюрпризом.

– Сколько кораблей выделит Тольфут и Селледо? – поинтересовался король, который, в отличии от своего деда, на передовую не спешил.

– Для первого заплыва пятьдесят. Со временем на воду станет еще пятьдесят суден, которые повезут воинов с востока и севера, – ответил Алакин, и король кивнул. Правящий Сенат молча моргал, не в силах выразить своего недоумения.

– Советую вам не отправлять солдат со всего королевства первым же днем, —добавил Фросс, презренно посматривая на Аглаю; весь тот час, что они провели на совещании, он смотрел только на нее. Также поступала и Тиана. Ее подозрения насчет недобросовестности старшей сестры прочно держались в голове со дня мятежа, – для начала мы вполне можем обойтись южным и столичным войском. Следом отправим воинов из Аванхолла и Восхода. Я уже направил лордам этих городов указы о сборе армии.

– Будем полагаться на ваш опыт и ум, генерал Фросс, – улыбнулся Алакин, – стоит отметить, что кораблей получилось в итоге больше, чем мы себе представляли. Милорд Велливуд постарался на славу, храни его солнце.

– В этом мы должны благодарить не милорда, а вас, советник, – робко улыбнулся Георг, – это ведь вы распоряжались казной, и как никто другой грамотно распределили средства короны перед войной.

– Советник повысил подати на севере почти в полтора раза, – недовольно проговорил Баул Хорват, – и вы считаете, что это грамотное решение, мой король? Подати душат север последние двадцать лет после долгой войны с Мратом. Многие пограничные города и деревни вовсе еще не отстроены до конца из-за высокой платы.

Ну конечно, Баул Хорват, как всегда, торопится обругать каждый мой шаг, ехидно ухмыляется Алакин в своих мыслях. С того-то и началась их негласная вражда; сенатор вечно норовил вставить свою слово против тех решений, к которым призывал Алакин. Его враждебность крылась в жестокой критике, которую советник до тошноты не любил, и которую был вынужден терпеть вот уже больше двадцати лет.

– Война требует жертв, сенатор Хорват, и я удивлен, как вы этого не понимаете, – откликнулся Алакин, но в лице сенатора не изменилось ничего; презренный укор все еще зиял в светло-голубых глазах.

– Север обеднеет также сильно, как восток, – процедил Баул, но король его не слышал – восхищенными глазками смотрел на Алакина, как влюбленная девица смотрит на благородного рыцаря. Как, порой, личные симпатии мешают делу, думала про себя Аглая, но ничем не выдавала своих мыслей.

– Север не может обеднеть, пока он так богат рудой. С каждым вашим словом я начинаю все больше сомневаться в ваших способностях, сенатор Хорват, – скалился Алакин. Аглая легонько пнула Баула под столом, молча призывая его замолкнуть.

– И все же, ваше величество, – заскрипел Уолтер, приковывая к себе внимание, – вы не делились с Правящим Сенатом о намерении вступить в войну с Роксинбургом.

– Не делился. И что с того? – буркнул Геогр, но не нашел в себе смелости посмотреть на старика. Уолтер запыхтел, пытаясь собрать слова в кучу.

– К-как это, что? – непонимающе заговорил тот, – решения о ведении военных дел согласовывались с Правящем Сенатом с момента его появления!

– А вы имеете что-то против решения короля, сенатор Уолтер? – сузив веки прошипел советник, и Уолтер заметно просел в своей настойчивости.

– Я не имею права осуждать решения короля, но хочу напомнить, что мы однажды уже потеряли второй берег Бесславного моря из-за слабого флота. Эфирит не занимался вопросом кораблей с нужной внимательностью, и это всегда приводило к поражениям. Не думаю, что ситуация сильно переменилась. У Роксинбурга есть не только сотня боевых кораблей, но и умные адмиралы, а он у нас полный раздор среди морских офицеров, и даже одного адмирала нет. Как сенатор, я смею заявить, что и в этой войне мы можем потерпеть неудачу, только в этот раз мы потеряем Селледо.

– Вы же слышали, что кораблей настроили много, сенатор, – отмахнулся Георг, – почем тогда переживать?

– Не все решается количеством. Иногда важнее качество, – робко настаивал на своем Уолтер, – а качество, как доводилось мне слышать, хромает.

– Генерал Фросс, успокойте сенатора Уолтера, чтобы он впредь не переживал насчет правильности решения о войне, – устало произнес Алакин, которого упрямство старика уже не столько раздражало, сколько утомляло.

– Я уже много раз говорил, что корабли нужны для преодоления морского пути. Чем быстрее воины осадят крепости на суше, тем лучше. В суднах я мыслю не так хорошо, но за свою армию я ручаюсь головой, – высказался генерал, прозвучав так твердо и неотступно, что Уолтер в миг передумал лезть с ним в спор, – мои солдаты возьмут крепости без лишних усилий. В этом им поможет уязвимость Роксинбурга. До меня дошла весть, что змеиное королевство воюет со своим соседом, с государством Пяти Пустынь. Поэтому я настоял, чтобы война началась незамедлительно, пока враг занят с другим врагом. Я не принимаю опрометчивых решений.

– Но что дальше? Сможем ли мы удержать другой берег, если и повезет его захватить? – поинтересовался Обер Оллинс, поглаживая круглый живот, – как нам сохранить отвоеванные крепости, стелющиеся за морем?

– Укрепить гарнизон. Развивать верфи. Сослать туда постоянную армию, —перечислял Фросс, – рецепт успеха прост, если браться за дело с совестью, а ни как наши предки столетием назад.

– Что же, не будем ругать наших достопочтенных предков, – посмеялся Алакин, хлопнув в ладоши, – а лучше подведем итоги. Война началась и вскоре первые флотилии очистят морской путь от врага. Нужно собирать вторую флотилию, которая с меньшими проблемами доберется до крепостей. Вопросы, надеюсь, ни у кого не остались? – Правящий Сенат молчал, прикусив языки. Завидев покорную тишину, Алакин довольно улыбнулся и предложил королю Георгу отпустить всех, кроме Галлиона. Король, как и всегда, послушался его совета. То, что они оставили лишь предводителя, не могло не вызвать подозрений; и когда Баул Хорват покидал зал, он смотрел в затылок Галлиона и пытался предсказать сам себе, что услышат его уши.

Дверь хлопнула, и король выдохнул полной грудью. Ему было тяжело выстоять шквал молчаливого негодование своих поданных. Он чувствовал их осуждение, и оно не могло не пугать его. Галлион, в отличии от остальных, особо не вникал в разговоры о войне – эта тема его совсем не касалась. Его заботы крутились возле Избирателей, которые с момента своего появления никогда не воевали. Белая форма освобождала от войны; многим это было даже на руку. Всяко приятнее носиться за одаренными, нежели за вооруженными солдатами.

– Предводитель Галлион, вы помните, что делают с Пламенными в период войны? – начал советник, и предводитель кивнул.

– Я уже разослал гонцов по знатным дворам с требованием направить Пламенных на фронт. Пятеро одаренных уже в пути к Тольфуту вместе с войском.

– Славно, – Алакин присел напротив предводителя, сверкая недобрыми синими глазками, – и вы помните, что будет с Пламенными, как только мы достигнем ощутимого перевеса сил в войне?

– Помню, советник, – предводитель Избирателей был один из первых, кто прознал о желании короля истреблять одаренных. Он знал, почему показывали кукольные театры, как и то, чем впредь будут заниматься Избиратели. Отныне ловля Племенных сменится их убийством, и Галлион был одним из немногих, кто одобрял это решение. Не потому, что он пытал ту же ненависть, что король и советник – он просто не видел смысла им противиться. Ему плевать, что делать с рыжими юнцами, доставлять их на ковер или лишать жизни. Он был готов выполнить любой приказ, если тому благоволила воля короля. Единственное, что ему оставалось непонятным, это судьба Пламенного по имени Кай. Если вы несете одаренным смерть, то справедливости ради, несите ее всем без исключения. Но Кай был исключением, и более того, Галлион ни раз видел, как тот слонялся по дворцу с той же свободой, что и нормальные люди. И, судя по всему, с каждым днем этой свободы у него будет все больше.

– Я сообщу вам, когда начнется подготовка к истреблению Пламенного зла. Также, важно помнить, что Избиратели должны будут дать новые клятвы, – заметил Алакин, направляясь обратно к окну. Он сложил руки за спиной и тихо ликовал тому, как гладко складываются его планы.

– Буду ждать вашего приказа, советник.

– И, да, предводитель Галлион, – вовремя опомнившись говорит Алакин, поворачиваясь к нему лицом, – во время мятежа мы потеряли многих Избирателей. Вам следует вновь набрать людей.

– Разумеется. Уже приступил, – ответил он и взволновался, вспомнив о смерти Кроувеля Хайта. Он потерял лидера отряда, а такие потери всегда казались ему немыслимыми.

– И наберите кого-то подостойнее, – фыркнул Алакин с пренебрежением, – те новобранцы были до смешного слабы, раз уж погибли так скоро. Слабым в рядах Избирателей не место.

– Ваша правда, советник, – сквозь сжатые зубы ответил Галлион и покинул совещательный зал.

Король Георг уткнулся лицом в ладонь и тяжко вздохнул. Слишком много бед свалилось на его плечи, и даже если беды заканчивались, обязательно появлялись новые. Не прошло и года его правления, а он уже познал горечь королевского долга. Только они разобрались с бунтами из-за кукольных театров, как вдруг вспыхнул мятеж; только разобрались с мятежом, как вдруг началась война. И стоит войне дойти до переломного момента, как им надо будет переходить к уничтожению Пламенных, которых большинство лордов все еще ценило, и жизни своей без их дара они не представляли. К тому же, его жена, королева Хелена, последние дни была к нему холодна. Словно все в этом мире настроены против него, и только верный друг Алакин был на его стороне.

– Я устал, – сказал Георг тихо, – я очень устал.

Алакин покинул короля, как только успокоил своей уверенностью в светлое будущее его правления. Он обещал, что люди будут восхвалять его, когда он принесет победу в войне с Роксинбургом, и когда он освободит их от Пламенного зла. Он войдет в историю, как Георг Могучий, и даже превзойдет в величии своего деда. Сейчас советник неторопливо и почти вприпрыжку шел к своему кабинету. Настроение у него приподнятое, давно он не чувствовал себя так же превосходно, как сегодня. Он уже сворачивал к лестнице в свою башню, но резко замер, заметив у ступеней Джуллиана. Тот, сложив руки на груди, смотрел в окно, ожидая прихода советника.